Глава 53 - Амели Эссоу
26 апреля 2025 г., 14:00
"High in the halls of the kings, who are gone,
Jenny would dance with her ghosts:
The ones, she had lost and the ones, she had found,
And the ones, who had loved her the most." Florence + The Machine - Jenny of Oldstones
Крики и вой заклинаний, яркие вспышки зелёного, что чуть не цепляли плечо костлявыми пальцами смерти. Когда это было, год назад — или столетие? Амели не помнит. Алый рыжий — то ли его волос, то ли крови. Сквозь пелену отчаяния девушка слышала чей-то надрывный вопль. Молли Уизли. Это была Молли, рухнувшая рядом, её руки дрожали, а крик разрывал воздух острыми осколками боли, которые впивались когтевранке под рёбра. Она бросилась на колени перед завалом, рыдала, просила, разгребая руками серую крошку камня, сдирая кожу — или это была не она? Амели не знает. Весёлый задорный смех, озорной блеск глаз, таких чистых как летнее небо, как флаги её факультета. Как крылья механической бабочки, рождённой магией — той самой, что он подарил ей на их первое свидание. Дрожащими пальцами Эссоу касалась прохладного металла, и в глазах стояли непролитые слёзы. А потом — бледное восковое лицо, сломанный изгиб губ, потухший взгляд, серый, серый, серый с примесью алого — его волос или крови, она так и не поняла, когда Джордж и Чарли оттащили её от тела. Амели не верит. И верить не хочет. На похоронах было тихо. Никто не плакал надрывно, не просил, не шептал молитв — зачем? Это ничего не изменит. Семья Уизли стояла сломленной стеной — рыжие головы, склонённые в горе, крепко сжатые руки, будто цепляясь друг за друга, чтобы не утонуть в этой бездне потери. Билл, опирающийся на Флёр, Джинни, спрятавшая лицо на плече Рона, державшие друг друга так, словно от этого зависела их жизнь. Амели тоже молчит. Амели не понимает, зачем она здесь. На её пальцах блестят тонкими кольцами безучастие и отрешённость, она носит безжизненный холод меланхолии вместо ожерелья на шее, апатия запуталась в потускневшем свете волос. Они думают — это оттого, что Эссоу так сильно его любила. Они зовут это депрессивным синдромом и другими словами, спрашивают, пила ли она сегодня разноцветный бисер таблеток. Девушка вяло кивает, принимая медяки соболезнований и тут же выпуская их из руки. И ни разу не смотрит в сторону гроба. Линда стоит поодаль — её мать, всегда такая собранная и строгая, сейчас кажется потерянной. Она пытается коснуться плеча дочери, но Амели отстраняется. Мать плотнее запахивает мантию и беззвучно шепчет что-то утешающее, но слова разбиваются о стену безразличия. «Отец хотел приехать», — говорит женщина тихо, и в её голосе сквозит старая боль. «Но я запретила. Он не поймёт… этого всего». Амели безразлично пожимает плечами. Что может понять человек, который видел магию только опасностью и проклятием, в этой скорби, объединившей всех — от профессора МакГонагалл до последнего домового эльфа Хогвартса? Амели стоит в своём чёрном платье, — ужасный цвет, но куда лучше серого, ведь серый — цвет пыли и камней, под которыми лежало его тело. И тут в комнату входит он. Она видит. Она задыхается. Ей кажется, что Фред, её милый Фред вернулся, вернулся к ней — ну конечно же. Ведь та сломанная бледная кукла, что они нашли под завалом, просто не могла быть им. Они ошиблись, все ошиблись. Это просто затянувшийся розыгрыш. Розыгрыш, слишком жестокий даже для него. Амели зовёт — тихо, несмело, но он не откликается на не своё имя. И лишь улыбается ей — горько и понимающе. Такой похожий, почти, почти… можно было бы притвориться. Но этого недостаточно. Не тот. Не он. Не её. Джордж, вспоминает вдруг Эссоу. Его зовут Джордж. Последний из вечно весёлого дуэта будто умер вместе с братом, его глаза были пустыми, безжизненными, как два выгоревших окна в заброшенном доме. Как её собственные. Артур мягко отводит её в сторону, неловко похлопывая по плечу. «Ты была частью нашей семьи, Амели», — говорит он тихо, и его голос дрожит от сдерживаемых слёз. «И всегда будешь ею. Молли просит передать… когда ты будешь готова… двери Норы всегда открыты для тебя». Но Амели не хочет в Нору. Там слишком много призраков, слишком много воспоминаний — рождественские ужины, объятия Молли, запах пирогов и смех, бесконечный смех близнецов, эхом разносящийся по всему дому. Эссоу перебирает старые колдографии — на них Фред тоже смеётся, светло и искренне, с оттенком искристого озорства — как и должен. Вот он в мантии Гриффиндора, с квиддичной метлой наперевес. Вот они с Джорджем открывают свой магазин. А вот, самая дорогая сердцу — он и Амели на фоне Чёрного озера, и она впервые улыбается по-настоящему. «Мой милый кролик», — шептал он ей тогда на ухо, и она сердилась на это прозвище, но теперь отдала бы всё, чтобы услышать его снова. Амели верить не хочет, но ей приходится, она никогда не спорила с фактами. Грудь жжёт, глаза тоже. Чувство. Такое сильное, такое глубокое, сковывает, сушит изнутри. Давит внутренности, выжимая из тела жизнь своими длинными пальцами, гладит плечи, впиваясь ногтями, скребёт под кожей, зовёт, зовёт знакомо и нежно. Не даёт есть. Не даёт спать. Линда приходит каждый день, приносит еду, заставляет проглотить хоть несколько ложек. «Твой отец спрашивал о тебе», — говорит она однажды, и девушка впервые за недели поднимает взгляд. «Он боится за тебя. Мы оба боимся». Но слова матери проходят сквозь Эссоу, как призраки сквозь стены Хогвартса. Призраки. Эта мысль вспыхивает и гаснет, но остаётся тлеть внутри, как непотушенный уголь. Однажды ночью она, уже почти провалившись в рождённый препаратами лживый чёрный покой, подрывается вдруг с постели, прошитая вспышкой внезапной догадки насквозь. Больнее Круцио, радостней Патронуса. Хогвартс. Лишь одно слово повторяет девушка — и клянёт себя за то, что не сообразила раньше. Всё вдруг стало таким понятным, желанным, единственно правильным. Разумеется, он ещё в Хогвартсе — ведь где же ещё быть вечному шутнику Уизли? Наверняка он сейчас пугает первогодок, появляясь у них за спинами, улюлюкая гоняется с Пивзом по коридорам и его смех раскатистым эхом отдаётся под древними сводами. Фред может проходить сквозь стены теперь, те стены, что когда-то его убили, но сейчас ему ничего не грозит. И раз он там, то и она должна быть с ним рядом. Амели вспоминает свои школьные годы — синие мантии Когтеврана, бесконечные лестницы, рыжую вспышку на метле во время квиддичного матча. Как он передавал ей записки прямо под носом у профессора Снейпа. Как они встречались у Чёрного озера и он учил её запускать плоские камешки по воде. Как она помогала близнецам с зельями для их изобретений, хотя всегда притворялась, что осуждает их проказы. Амели думает. Ищет варианты. Дочь Когтеврана всегда ею останется, сколько бы лет ни прошло. Эссоу не допустят до преподавания, не в её состоянии. Но она умна, она знает наизусть эти тесты. И как отвечать на них так, чтобы не вызывать у колдомедиков подозрений. Спрятать. Убрать. Никто знать не должен. Тогда никто ей не помешает. Пусть думают, что всё в порядке, что она позабыла. Улыбайся, смейся, играй. И делай всё, чтобы попасть вновь туда. Ведь Фред где-то там, а не в шести фунтах под землёй, ждёт её, и когда Амели его найдёт, то вновь услышит то дурацкое прозвище, что она раньше так ненавидела. Вновь увидит улыбку — правильную, не сломанную улыбку — у него на губах. — Амели, милая, — кричит Линда из гостиной, но её голос доносится будто издалека. — Молли пригласила нас на ужин. Все Уизли будут там. Не все. Амели смотрит на себя в зеркало. Бледное лицо, потухшие глаза, тени под ними как синяки. Она должна научиться улыбаться. Должна заставить их поверить, что боль утихает. Только тогда они оставят её в покое и позволят сделать то, что Эссоу замыслила. Нужно вернуться в Хогвартс. Эта мысль колотилась вместе с сердцем, когда девушка, стараясь не показать, как её тошнит от еды, накладывала себе на тарелку побольше, замечая робкую улыбку на лице Молли. Нужно вернуться, ведь именно там Амели найдёт его. Её Фред всегда был слишком живым, чтобы просто исчезнуть. Слишком настоящим, чтобы стать просто памятью.***
Я никогда не был хорошо знаком с Амели Эссоу. Даже несмотря на время, проведённое в Выручай-комнате в попытке организовать маленькое отчаянное восстание в стенах Хогвартса, не могу сказать, что вообще знал её — безупречную старосту Когтеврана, она куда больше дружила с Гарри. Как и многие, впрочем. Мы, конечно, сражались вместе в Битве за Хогвартс, но там всё было как в тумане: вспышки заклинаний, крики, паника… и после — тишина скорби, окутавшая замок. Я даже не сразу вспомнил, что Эссоу моя одногодка, когда Минерва — сколько же времени я отучал себя от «профессор Макгонагалл» — сказала, что Амели будет преподавать парапсихологию в Хогвартсе. Помню, как удивился, услышав это за учительским столом во время первого ужина нового учебного года. Директор объявила о новом преподавателе с той же строгостью и уверенностью, что и всегда, но в её глазах я заметил что-то ещё — беспокойство, может быть? Или сомнение? Парапсихология. Странный предмет. И выбирали его в качестве дополнительных занятий тоже люди странные, «не от мира сего», как их принято называть. Я наблюдал за ними — учениками дальних парт с мечтательным взглядом, теми, кто подолгу смотрел в окно во время грозы или шёпотом разговаривал с портретами в коридорах. Тихие, задумчивые, ищущие ответы на вопросы, которые большинство из нас даже не осмеливаются задать. Возможно, Луна выбрала бы этот предмет, будь он доступен в наше время. Амели вела факультативы старших курсов, я преподавал травологию у младших, потому мы редко пересекались: в основном на собраниях и за ужином, завтрак она всегда пропускала. В учительской она появлялась как призрак — тихо, незаметно, и так же исчезала, прежде чем кто-то успевал завязать разговор. Смотря на её тонкую фигуру, сидящую у самого края — чтобы было проще выскользнуть из-за стола, — я не мог не задаваться вопросами: почему, зачем она вернулась? Последнее, что я слышал о Амели Эссоу — она настолько закрылась в своём горе, что её чуть не отправили в больницу, маггловскую, не Мунго. Джинни рассказывала, что после гибели Фреда Амели словно перестала существовать. А миссис Уизли, добрая и всегда готовая помочь, пыталась поддержать её, но девушка отталкивала всех, кто пытался достучаться. Но вот она здесь, в Хогвартсе, преподаёт, разговаривает с людьми, даже улыбается иногда. Редко, впрочем. И улыбка эта никогда не достигает глаз, застывая на губах как неловкая маска. Словно она изучила, как улыбаются люди, и теперь механически воспроизводит это движение. Она была спокойной — и отстранённой в своём спокойствии, будто и не интересовало её ничего за пределом книжных страниц, ведь в библиотеку профессор Эссоу ходила так же часто, как и во время учёбы. Я часто видел, как она сидела там, склонившись над древними томами по истории Хогвартса, её волосы, когда-то золотистые, теперь напоминали выцветшую соломку. Порой она подолгу рассматривала старые фотографии замка, будто искала там что-то, что могло ускользнуть от её внимания. На вопросы коллег отвечает уклончиво, время своё проводит почти целиком в кабинете. Хагрид как-то пытался заговорить с ней о былых временах, но она только отстранённо кивала, не поддерживая беседу. Я замечал, как иногда Эссоу вдруг замирала посреди коридора, прислушиваясь к чему-то, что слышала только она. И вроде как ведёт себя даже нормально, но было в этом что-то… неправильное. Единственным, с кем Амели ладила и чьей компании рада, был наш историк. Я как-то раз видел, как она расспрашивала о чём-то Бинса, словно старательная жадная до знаний первогодка, а в её глазах горела такая лихорадочная яркая надежда на… на что? Профессор Бинс, обычно равнодушный ко всему, кроме восстаний гоблинов, отвечал ей с необычайным для него вниманием, почти с сочувствием в голосе. Она задавала вопросы о призраках Хогвартса, о том, как они появляются, почему они остаются, и может ли… может ли кто-то стать призраком, но остаться невидимым для большинства? Я никогда не был тем, кто стремится разгадывать загадки, но в Амели Эссоу было что-то, что заставляло меня чувствовать тревогу. Так же, как когда-то в детстве я чувствовал, что растение вот-вот погибнет, если не получит правильного ухода. Отрицать не буду, мне бы хотелось узнать чуть больше об этом конкретном синем цветке. Однажды мне даже выпадает случай — на ночном обходе столкнулся с ней, заворачивая за угол. Это был старый коридор на третьем этаже, тот самый, где когда-то находился трёхголовый пёс Пушок. Свет от моей палочки скользнул по стенам, и вдруг — она появилась словно из ниоткуда, как будто сама была призраком. Эссоу споткнулась, налетела на меня, я подхватил её под руки, не давая упасть. Её тело было неожиданно лёгким, и холодным, несмотря на тёплую мантию. Заметил мельком, что она держала старую, потрёпанную книгу — «Самые таинственные места Хогвартса». Та самая, которую обычно просматривают первокурсники, чтобы впечатлить друзей знанием школьных легенд. Пока извинялся, успел рассмотреть лучше. Бледная, словно луна за окном, большие глаза взирают как-то рассеянно и словно бы сквозь — её взгляд немного напоминает мне о Полумне. Но если у Луны взгляд был мечтательным, то у Амели — потерянным, словно она блуждала где-то и никак не могла найти выход. В призрачном свете она выглядела такой чудовищно хрупкой и на миг мне стало страшно. Отдёрнул поспешно руки, боясь, что могу случайно её сломать. Я никогда не был хорошо знаком с Амели Эссоу. Но даже мне очевидно, что раньше она такой не была. И не должна быть. Яркая, блестящая ученица, всегда готовая помочь младшим, готовая отстаивать правду, даже если это означало идти против течения. Девушка, которая сумела растопить сердце одного из самых неисправимых шутников школы, девушка, которую я видел смеющейся с Фредом Уизли у озера. Теперь же передо мной стояла лишь тень. Тень её прежней. «Бродишь по коридорам ночью?» — спрашиваю я. Не знаю, зачем, но одно знаю точно — мне больно видеть её такой. Смотрю на неё и чувствую жалость и… что-то ещё. Я и сам не сумел бы сказать, что именно. Возможно, страх. Страх того, что горе может сделать с человеком, если оно пустит свои корни слишком глубоко. «Ты гриффиндорец и друг Гарри, тебя такое не должно удивлять,» — она смеётся, но как-то отчаянно и с надрывом, словно само название моего факультета цепляет у неё что-то в груди. В её голосе проскальзывают ломкие горькие нотки, и я понимаю — она думает о Фреде. О том, кто больше никогда не пройдёт по этим коридорам. «А ты когтевранка,» — улыбаюсь невольно краешком губ, — «и подруга Энтони, так ещё и бывшая староста. Меня это и удивило.» Эссоу отводит взгляд, теребя уголок страницы книги. На мгновение мне кажется, что я вижу в её глазах что-то настоящее, что-то живое — боль, такую глубокую и сырую, что перехватывает дыхание. «Нам всем иногда нужно то, что не найти в книгах, Невилл,» — говорит она наконец, и её голос звучит так устало, будто Амели говорит не со мной, а с собой. — «Даже когтевранцам.» Она обходит меня и исчезает в темноте коридора, а я остаюсь стоять, не в силах двинуться с места. Мне вдруг приходит в голову, что я давно не видел её патронуса. Раньше, во время тренировок ОД, он был ярким, сильным — серебристая лисица, стремительная и хитрая. Интересно, какую форму он принимает теперь? И способна ли она вообще его вызвать? Я смотрю ей вслед и чувствую, как в моей душе растёт решимость. Я не был хорошо знаком с Амели Эссоу. Но, может быть, сейчас самое время это изменить. Если не ради неё самой, то хотя бы ради памяти Фреда. Ради всех нас, кто пережил войну, но продолжает сражаться с последствиями. Списываюсь с Энтони, расспрашивая его — он знает про Амели Эссоу куда больше, чем когда-нибудь сумею узнать я. Сова возвращается через три дня с длинным письмом, исписанным мелким почерком, строчки немного съезжают вниз, будто Голдштейн торопился излить всё, что держал в себе слишком долго. Он рассказывал, как пытался пробиться через горе своей когда-то близкой подруги, но та не отстранялась, просто не реагировала. И это даже страшнее. «Представь,» — писал он, — «что разговариваешь с манекеном, который научился кивать и поддакивать. Первое время после похорон Амели была словно выжжена изнутри и, Мерлин прости, это было нормально. А потом… потом что-то изменилось. Она вдруг стала улыбаться, говорить, что всё в порядке. Но в глазах — пустота. Я пробовал заговорить о Фреде, думал, ей нужно выплакаться, но она посмотрела на меня так, словно я сказал какую-то глупость. «Не говори о нём в прошедшем времени» — так она мне ответила. После этого я не знал, что делать.» Письмо Энтони заканчивалось просьбой присмотреть за ней. «В Когтевране мы заботимся о своих», — писал он. Я не стал отвечать, что больше не существует разделения на факультеты, по крайней мере, не для нас, выживших. Война стёрла многие границы. И вот теперь это уже далеко не первая ночь, когда мы с ней в тишине блуждаем по петлям замковых коридоров, а я до сих пор не знаю, зачем. Как и не знаю, отчего вместо того, чтобы готовиться к завтрашнему занятию или мирно спать, я, накинув на плечи мантию, иду прочь из преподавательского крыла, выискивая в темноте бледный силуэт. Иногда она говорит со мной — о пустяках, о студентах, о погоде, словно мы просто коллеги на вечерней прогулке. Иногда молчит, погружённая в свои мысли, и тогда её лицо становится отрешённым, далёким, не смотрит на меня ни разу за ночь. А иногда рассказывает истории о призраках Хогвартса — легенды, которых я никогда не слышал, хотя провёл здесь семь лет учёбы и ещё два года преподавания. «Знаешь,» — говорит она однажды, когда мы проходим мимо гобелена с танцующими троллями, — «говорят, что в замке есть привидения, которых могут видеть только те, кто действительно хочет их увидеть. Или те, кого они сами видеть хотят.» Её голос звучит так буднично, словно она обсуждает расписание занятий, но я чувствую, как кожа покрывается мурашками. Не от страха — тревоги. За неё. «Никогда о таком не слышал,» — отвечаю осторожно. «Конечно,» — кивает она, — «не всё знание доступно каждому. Некоторые истины открываются только тем, кто готов их принять.» В этот момент она так напоминает мне Луну, что я невольно улыбаюсь. Они никогда особо не общались в школе — Лавгуд была на год младше, да и слишком эксцентричной для строгой старосты Когтеврана, — но сейчас в словах Амели звучат отголоски той же таинственной уверенности, что всегда была свойственна Полумне. Мы поднимаемся по западной лестнице, одной из самых старых в замке. Портреты на стенах дремлют, лишь изредка приоткрывая глаза, чтобы взглянуть на ночных путников. Эссоу вдруг останавливается и прикладывает палец к губам. «Слушай,» — шепчет она. Я прислушиваюсь. Сначала ничего не слышу, кроме обычных звуков замка: тихого скрипа половиц, далёкого уханья совы, шороха ветра за окнами. А потом… Что-то, похожее на отдалённый смех? Или просто ветер свистит в каминных трубах? «Это он,» — её глаза загораются лихорадочным блеском. — «Слышишь?» Она делает несколько быстрых шагов вперёд, исчезая за поворотом. Я спешу за ней, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Догоняю её у входа в старый, редко используемый коридор на пятом этаже. Она стоит, замерев, словно оленёнок, почуявший хищника. «Кто — он? » — шепчу хрипло. Отчего-то мне страшно услышать ответ. Поворачиваясь, Амели глядит на меня, внимательно, пристально. Её глаза сверкают неестественной синевой в темноте. «Невилл,» — она зовёт тихо, хватая меня за руку, — «я тебе расскажу. Только обещай никому не говорить. Обещай мне, ладно?» Её ладони слегка дрожат и сжимают так крепко, что становится почти больно. Она смотрит на меня с таким доверием, такой надеждой — и я понимаю, что ответ мой может быть только один. «Обещаю.» Пусть наши запястья не связывала нить Непреложного, это слово я бы не нарушил никогда. Ни за что. Чуть наклоняясь вперёд Амели доверительно шепчет: «Я ищу Фреда.» Имя давно погибшего заставляет вздрогнуть, но она этого не замечает, прикрывая глаза. «Он где-то здесь, я знаю. Бродит по коридорам, не показывается мне. Он такой шутник,» — её губы дрогнули в слабой улыбке. — «Иногда я вижу, как мелькает его рубашка за поворотом, но никогда не успеваю догнать. Он застрял здесь, Невилл. Я должна его найти.» У меня сжимается сердце. Я думаю о Джордже, который до сих пор не может говорить о брате без боли в глазах, о Молли Уизли, которая вздрагивает каждый раз, когда кто-то произносит имя её сына. И вот теперь Амели… Я вспоминаю те ночи после битвы, когда они искали тела. Вспоминаю, как нашли Фреда, как Джордж рыдал, сжимая тело брата, как Молли кричала так, что стены замка, казалось, дрожали. Как могла Амели убедить себя, что он всё ещё здесь? Ведь она видела. Первой. «Могу помочь,» — брякаю я. — «Вдвоём быстрее отыщем, верно?» Сам не знаю, зачем говорю это. Возможно, чтобы успокоить её, возможно, чтобы выиграть время. Но главное — так я могу узнать больше, прежде чем тащить её к Помфри. Или в Мунго. Потому что состояние Амели Эссоу начинает меня серьёзно беспокоить. Она смотрит на меня с такой благодарностью, что становится ещё тяжелее. Её глаза, обычно тусклые, вдруг сияют надеждой, словно зажжённые изнутри свечи. «Я знала, что ты поймёшь,» — говорит она, сжимая мою руку. — «Ты всегда был добрым, Невилл. Даже когда мы почти не общались, я это знала.» Я чувствую себя предателем, планируя обмануть её доверие. Но разве не будет большим предательством позволить ей и дальше жить в этом отчаянном самообмане? Потерять себя в лабиринтах иллюзий и горя? «Расскажи мне, что ты уже знаешь,» — прошу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — «Где ты его видела? Когда?» И она рассказывает. Говорит, что впервые почувствовала его присутствие в первую же ночь в замке. Как слышала его смех в пустых коридорах, как видела мелькание рыжей головы в конце перехода, как однажды нашла на столе в своём кабинете шоколадную лягушку — его любимые сладости. Она верит, что Фред играет с ней, скрывается, но хочет, чтобы она его нашла. «Он всегда любил прятки,» — говорит Амели с нежностью. — «Помнишь, как они с Джорджем исчезали в замке? Никто не мог их отыскать, даже Филч с его картой.» Я киваю, не в силах сказать ей, что это была совсем другая карта, и что сейчас она с Гарри. «Фред хочет, чтобы я его нашла,» — продолжает она. — «Но ему нужна помощь. Он застрял между мирами, Невилл. Он не может полностью проявиться, как другие призраки. Ему нужен кто-то с этой стороны, кто поможет ему. И это должна быть я.» Мы продолжаем идти по коридору, и я замечаю, как она осматривает каждый угол, каждую щель, каждую тень, словно ожидая, что из-за каждой может выскочить призрак Фреда. Я не знаю, что делать. Я не целитель разума, не специалист по потерям. Я просто преподаватель травологии, который случайно оказался свидетелем чужого надлома. Но она открывает эту тайну именно мне. Только я знаю, почему Амели Эссоу бродит по школе ночами. И мне хочется верить, что это что-то да значит. Может быть, в глубине души я надеюсь, что смогу помочь ей. Не найти то, чего нет, а найти путь обратно — к себе настоящей, к жизни без призраков прошлого. Показать, что даже после самой страшной потери можно научиться жить заново. Теперь мы встречаемся не только ночами, но и днём. Сидя вечером у неё в кабинете, проверяя эссе третьекурсников, я слушаю, как она рассказывает взахлёб про свои теории, про то, что души не уходят бесследно, что их можно отыскать вновь, если захотеть. Её голос меняется, когда она говорит об этом — становится мягче, живее, словно эти разговоры о призраках возвращают её саму из царства теней. «Профессор Бинс уверен, что в замке гораздо больше призраков, чем мы видим,» — говорит она, перелистывая страницу книги. — «Некоторые из них просто не хотят показываться всем. Они выбирают, кому явиться.» Я киваю, делая вид, что сосредоточен на эссе о ядовитых свойствах черемши, но на самом деле мне трудно отвести глаза от неё. Амели сидит, подтянув ноги на широкое кресло, в свете свечей её волосы отливают золотом. В такие моменты она кажется почти прежней — той яркой когтевранкой, которую я помню по школьным годам. Но стоит упомянуть имя Фреда, и её взгляд мгновенно затуманивается, словно окно в дождливый день. «Я читала, что иногда призракам нужно время, чтобы обрести форму,» — продолжает она. — «Иногда годы. Они могут присутствовать рядом с нами, но быть невидимыми. Словно радиоволны, которые существуют всегда, но нам нужен приёмник, чтобы их услышать.» «А какой приёмник нужен для призраков?» — спрашиваю я, откладывая перо. Эссоу улыбается — той редкой, искренней улыбкой, от которой у меня перехватывает дыхание. «Любовь,» — просто отвечает она. — «Достаточно искренняя, чтобы преодолеть границу между мирами. Любовь сильнее смерти, Невилл. Я точно знаю.» Амели говорит мне, что просто нужно не опускать руки. Просто нужно продолжать искать. И она ищет, бродя в комендантский час в светло-голубой мантии, накинутой поверх белой ночнушки — сама неотличимая от призраков, живущих в Хогвартсе уже не одно столетие. А я хожу вместе с ней. Иногда она дрожит от холода — в коридорах бродит сквозняк — тогда накидываю ей на плечи свою мантию. Амели не замечает этого, не замечает пробирающей до костей стужи. Не замечает, что иногда я несмело беру её за руку, отогревая ледяные тонкие пальцы. В нашей дружбе, если это можно так назвать, есть что-то странное и хрупкое. Днём она — профессор Эссоу, вежливая и сдержанная коллега. Но ночью, в лабиринтах коридоров, она становится просто Амели — потерянной девушкой с разбитым сердцем, которой я не могу не пытаться помочь. Даже спустя столько лет она ждёт, тихо зовя Фреда по имени. Мое сердце сжимается каждый раз от этого полного тоски голоса. И я хочу сказать Амели, что он уже не услышит и не придёт — но смотрю ей в глаза, где синим стеклом блестит отчаянная надежда — и не могу. Слишком сильно режет душу чужая вера. Когда-нибудь я попытаюсь. Но не сейчас. Не в эту ночь. Может быть, в следующую… Меч Гриффиндора является только тем, в чьей душе горит негасимый огонь отваги. В такие моменты мне кажется, что древняя сталь ошиблась. Будь я решителен, давно бы уже открыл ей правду. «Ты когда-нибудь слышала старинную легенду о Дженни из Крайг-Туллоха?» — спрашиваю я. Серебристый свет луны заливает коридор через высокие окна, превращая каменные плиты в ртутное озеро. «Не припоминаю,» — она хмурит тонкие светлые брови и на миг становится похожей на отличницу, только что узнавшую, что есть ещё в мире вещи, которые ей не ведомы. «Это история о девушке, чей возлюбленный погиб в сражении,» — мой голос тих, почти как шелест листьев. — «Он обещал ей, что, когда вернётся, они поженятся. Только вот он не вернулся. Она не могла смириться с его смертью и каждую ночь выходила в старую крепость на вересковом холме, где они впервые встретились. Местные видели, как Дженни танцевала там с призраками, год за годом, словно тень в своём белом подвенечном платье, и пела печальную песню. Потом, в один из дней, она ушла и так и не вернулась. Говорят, что в особенно холодные ночи можно увидеть её силуэт, кружащийся среди древних стен, и услышать тихое пение, разносящееся по вересковым пустошам.» Я замолкаю, и тишина между нами наполняется невысказанным. Я не хочу, чтобы Амели закончила так же — одинокой тенью, затерянной между мирами, не способной ни жить, ни уйти. «Иногда нужно отпустить, чтобы жить дальше,» — говорю я осторожно. «Иногда верность — это не отпускать никогда. А много ли значит жизнь без верности?» — отвечает она без промедления, словно ждала этого аргумента. — «Разве ты не остался верен своей клятве защищать Хогвартс, даже когда всё казалось безнадёжным?» Я не нахожу, что ответить. Эссоу права — в своем упрямстве, в своей слепой вере она до боли похожа на меня самого, пять лет назад стоявшего перед Волдемортом с мечом в руке, готового умереть, но не отступить. Но тогда я сражался за жизнь. Она же… она борется с самой смертью. И это битва, которую нельзя выиграть. Амели говорит, что только в ночь Всех Святых, когда граница миров тонка, Фреда можно было бы увидеть и позвать за собой, но продолжает упрямо ходить по переплетению коридоров и лестниц — вдруг получится найти его раньше? Иногда мне кажется, что она не спит никогда. Под её глазами залегли тёмные тени, а руки дрожат, когда она поднимает чашку с чаем. И с каждым днём она становится всё прозрачнее, словно действительно превращается в того призрака, которого ищет. Пусть Амели смирилась со своим состоянием, я не могу. Не могу просто смотреть, как она медленно исчезает. У меня никогда с алхимией не ладилось, потому работаю вместе с новым преподавателем зельеварения, выращивая нужные редкие травы в теплицах. Профессор Слизнорт вышел на пенсию ещё до начала нашей с Амели работы здесь, а на его место прибыл крепкий мужчина с Карпат — Радован Крулик, знаток дурманящих снадобий и противоядий. Вместе мы создаём ей зелье. Обман, иллюзию, но ведь можно солгать во благо? Если Амели увидит Фреда, ей станет легче. Она сможет с ним попрощаться, сумеет его отпустить — спустя столько лет. И будет жить дальше. Ведь все битвы уже позади, все потерянные там уже не раз оплаканы. Вокруг могил давно зацвели буйные травы, лаская гранитные камни. Пора смириться. Пора принять. «Ты уверен, что поступаешь правильно?» — спрашивает Крулик, наблюдая, как я осторожно добавляю лепестки луноцвета в кипящее зелье. — «Иллюзии могут быть опаснее яда. Они дают надежде расти там, где её не должно быть.» «А что хуже — боль правды или утешение лжи?» — отвечаю я вопросом на вопрос. Крулик качает головой. Он старше нас с Амели, но не настолько, чтобы помнить Первую магическую войну. Впрочем, он слишком хорошо знает, что такое потеря — его семья пострадала от тёмных волшебников в Восточной Европе, когда влияние Гриндевальда ещё не угасло полностью. «В моей стране люди часто сходили с ума от подобных зелий,» — говорит он. — «Они видели мёртвых и разговаривали с ними. Некоторые даже следовали за этими призраками… в могилу.» Его слова заставляют меня вздрогнуть, но я продолжаю работу. Мне нужно верить, что я делаю это ради Амели, что это поможет ей наконец отпустить прошлое. Потому что иначе… иначе мне пришлось бы признать, что часть меня хочет, чтобы она перестала ждать призрака и увидела того, кто рядом с ней всё это время. Я подавляю эту мысль, стыдясь её. Какое право я имею желать чего-то для себя, когда она так страдает? Всё идёт не по плану, как и всегда в моей жизни. В ночь Хэллоуина, когда замок украшен тыквами с горящими свечами внутри, а младшекурсники в восторге от жутких историй, которые рассказывают старшие, я наконец решаюсь. Мы с Эссоу встречаемся в её кабинете. Она выглядит особенно бледной сегодня, но в её глазах горит лихорадочное возбуждение. «Сегодня ночью,» — говорит она. — «Я чувствую, Невилл. Сегодня он придёт.» Я достаю из кармана мантии небольшой флакон с перламутровой жидкостью. Зелье иллюзий, над которым я работал последний месяц. «Это поможет тебе увидеть то, что скрыто,» — говорю, протягивая ей колбу. Не совсем ложь, но далеко не вся правда. Она берёт флакон дрожащей рукой, рассматривает его в свете свечей. Лицо её озаряется надеждой, и мне становится ещё больнее от того, что я обманываю её. Но я убеждаю себя, что это необходимо. Что это милосердие, а не предательство. Амели откупоривает флакон, подносит его к губам — так доверчиво, даже не проверяя. Я молчу, не в силах остановить то, что сам начал. Она пьёт зелье, и на мгновение ничего не происходит. Но затем её глаза расширяются, она смотрит куда-то за моё плечо, и выражение абсолютного счастья преображает её лицо. Тихо вздохнув, она выронила колбу из рук и стеклянный пузырёк рассыпался блеском осколков по полу. Амели глядела на явившееся ей видение с такой нежностью и любовью, что стало невыносимо больно. На меня она никогда не посмотрит так. «Фред,» — шепчет она, и в этом единственном слове столько чувства, что у меня перехватывает дыхание. — «Ты пришёл. Я знала, что ты придёшь.» Эссоу делает шаг вперёд, протягивая руку к тому, кого видит только она. Я стою, не двигаясь, не смея даже дышать, чувствуя себя лишним на этой странной встрече между живой и тем, кто давно уже мёртв. «Я скучала,» — продолжает она разговор с пустотой, и слёзы блестят на её бледных щеках. — «Так сильно скучала.» Проходит несколько минут этого одностороннего диалога, и я уже думаю, что моё зелье сработало именно так, как было задумано — дать ей возможность попрощаться. Но что-то меняется в её лице — радость сменяется тревогой, затем — отчаянием. «Нет, не уходи!» — внезапно восклицает она. — «Пожалуйста, ещё немного!» Амели протягивает руки, словно пытаясь удержать растворяющийся образ. Затем поворачивается ко мне, в её глазах паника. «Он исчезает, Невилл!» — её голос срывается. Я не успеваю ответить, как она бросается к разбитому флакону на полу, бросается на колени, пытаясь собрать остатки жидкости, не обращая внимания на осколки, впивающиеся в кожу. «Амели, осторожно,» — я опускаюсь рядом, пытаясь оттащить её от острых стеклянных фрагментов. «У тебя есть ещё?» — она хватает меня за мантию. — «Должно быть ещё!» В её глазах такое отчаяние, что я чувствую, как что-то обрывается внутри. Я дал ей не облегчение. Ложную надежду. И зависимость от неё. «Я… у меня осталось немного в лаборатории,» — отвечаю неуверенно. «Пойдём,» — Эссоу вскакивает, тянет меня за руку. — «Сейчас же.»***
Месяц спустя меня всё ещё мучает совесть. Я продолжаю варить зелье для Амели, хотя знаю, что лишь поддерживаю её аддикцию. Каждую ночь она проводит, разговаривая с призраком, который существует только в действии моего зелья и её воображении. Я убеждаю себя, что так безопаснее — по крайней мере, я могу контролировать дозировку, следить, чтобы она не отравилась. Правда в том, что я боюсь — если откажу, она найдёт способ сделать его сама или обратится к сомнительным торговцам в Лютном переулке. И тогда я потеряю последнюю связь с ней. Сегодня особенно тяжёлый день. Передавая ей очередной флакон, я замечаю, что её руки дрожат сильнее обычного, а зрачки расширены так, что почти не видно радужки. «Спасибо,» — шепчет она, и на миг её взгляд фокусируется на мне, словно она действительно видит меня, а не сквозь. —«Спасибо, Невилл. Ты единственный, кто понимает, насколько это важно.» Мне хочется кричать, что я не понимаю, что всё это безумие. Вместо этого просто киваю и выхожу из её кабинета, ненавидя себя за слабость. Мы продолжаем поддерживать переписку с Энтони, весной он зовёт меня посмотреть на квиддичный чемпионат. Получая очередное письмо, улыбаюсь — в его конце несколько строк от Гермионы, теперь уже Голдштейн, она целиком поддерживает предложение мужа. «Работа преподавателя столько же важна, сколько и трудна, нужно давать себе время на отдых». Смеюсь с этой строки — каждый знает, что миссис Голдштейн себе-то уж точно не даёт ни минутки покоя в Министерстве. Требовательна к другим, но ещё больше к себе. Задумываюсь иногда, какого же Энтони рядом с этой амбициозной молодой ведьмой. Сначала я хотел отказаться — как я могу уехать, оставив Амели в таком состоянии? Но Крулик убедил меня. «Тебе нужно расстояние, хотя бы ненадолго,» — сказал он, наблюдая, как я готовлю очередную партию зелья. — «Иначе ты тоже сгоришь в этом пламени.» Перед отъездом я оставляю Эссоу достаточно зелья на несколько дней и прошу Крулика присмотреть за ней. Он обещает, хотя в его глазах я вижу осуждение. День матча выдаётся ясным и тёплым. Стадион гудит от восторженных голосов, вокруг мелькают цвета команд, продавцы сувениров расхваливают свой товар. Вся эта атмосфера праздника кажется мне чем-то из другой реальности — слишком яркой, слишком беззаботной по сравнению с сумрачными коридорами Хогвартса и наполненными тоской глазами Амели. Энтони встречает меня у входа, крепко обнимает. «Ты выглядишь ужасно,» — говорит он прямо, оглядывая меня. — «Что происходит в Хогвартсе?» Я пожимаю плечами, не зная, что ответить. Как объяснить, что я увяз в чужом горе настолько глубоко, что уже не вижу выхода? К счастью, нас прерывает появление Гермионы. Она спешит к нам, лавируя в толпе с грацией, которой я всегда в ней завидовал. «Невилл! Наконец-то,» — миссис Голдштейн обнимает меня, и я чувствую лёгкий аромат пергамента и чернил. Некоторые вещи не меняются. — «Мы так рады, что ты приехал.» «И я рад вас видеть,» — отвечаю искренне. Действительно рад, хотя часть меня уже считает минуты до возвращения в замок, беспокоясь об Амели. Мы проходим на трибуны, занимаем свои места. Гермиона рассказывает о своей работе в Департаменте магического права, о новых законах по защите прав домовых эльфов, которые она проталкивает через бюрократические препоны Министерства. Её глаза горят тем же огнём, что и в школьные годы — пламенем убеждённости и решительности. Энтони смотрит на Гермиону с таким восхищением, что все мои предыдущие вопросы отпадают тут же. Вот оно — то, что удерживает его рядом с этой неутомимой женщиной. Не вопреки её амбициям, а благодаря им. И в этот момент меня пронзает болезненное осознание. Я смотрю на них — счастливых, полных жизни — и понимаю, что мы с Амели движемся в противоположном направлении. Она не видит меня, не видит ничего, кроме своего призрака. А я… я слишком боюсь потерять даже то жалкое подобие связи, что осталось между нами. Я не могу перестать варить для неё зелье — не сейчас, когда она полностью зависима от него. Но, глядя на своих друзей, я решаю, что должен найти способ медленно изменить формулу. Сделать так, чтобы иллюзия постепенно становилась слабее, чтобы Фред говорил ей о необходимости двигаться дальше. Это потребует времени, осторожности и мастерства, которым я не обладаю. Но я должен попытаться. Когда матч начинается, и все вокруг кричат, следя за метлами, я уже мысленно составляю план. Впервые за долгое время я чувствую слабую, но настоящую надежду. Может быть, я всё-таки смогу спасти Амели — не от призрака, которого она видит в зелье, а от призрака, которым она сама постепенно становится.***
Возвращаюсь в Хогвартс на следующий день после матча с головой, полной новых планов. Крулик встречает меня в учительской, вид у него усталый. «Она искала тебя,» — говорит он, не здороваясь. — «Зелье закончилось раньше, чем вы рассчитывали.» Сердце сжимается от тревоги. «Она в порядке?» «Физически — да. Хотя вряд ли это можно назвать «в порядке,» — Крулик качает головой. — «Это должно прекратиться. Ты понимаешь, что делаешь только хуже?» Не отвечаю. Просто киваю и спешу к своим комнатам, чтобы оставить вещи. Потом сразу же направляюсь к кабинету Амели. Нахожу её у окна — бледную тень в синей мантии. Она не поворачивается, когда я вхожу, лишь говорит тихо: «Ты вернулся.» «Конечно,» — отвечаю, подходя ближе. — «Я обещал.» Эссоу резко оборачивается, и я вижу её покрасневшие глаза, тёмные круги под ними. «Зелье,» — говорит она, протягивая дрожащую руку. — «У тебя есть?» Киваю, доставая из кармана мантии маленький флакон. Новая формула, чуть слабее предыдущей. Первый шаг к освобождению. Амели хватает его так жадно, что я на мгновение боюсь — разобьёт, как в первый раз. Но она удерживает колбу, открывает и выпивает содержимое одним глотком. Стою молча, наблюдая, как её лицо постепенно светлеет, как напряжение покидает плечи. Наконец, она улыбается — той улыбкой, которая предназначена не мне. «Ты вернулся,» — шепчет она, глядя куда-то мимо меня. — «Ты всегда возвращаешься.» Весна разворачивается над Хогвартсом во всей красе. Мои теплицы полны новых побегов, земля дышит жизнью, первые цветы тянутся к солнцу. Но Амели Эссоу остаётся зимой — холодной и одинокой. Я продолжаю варить для неё зелье, постепенно уменьшая дозировку. Она не замечает разницы, или делает вид, что не замечает. Мы по-прежнему встречаемся ночами, бродим по коридорам, и она рассказывает мне о своих разговорах с Фредом, о том, что он говорит ей, как шутит, как обещает однажды забрать её с собой. Эта последняя фраза пугает меня больше всего. Приближается второе мая — годовщина Битвы за Хогвартс. День, который Минерва пытается превратить из дня скорби в день памяти и единства. В этом году планируется особенная программа — показательный дружеский матч по квиддичу между смешанными командами, составленными из учеников всех факультетов, а затем бал. «Там, где когда-то лежали мёртвые, теперь будут танцевать живые,» — говорит МакГонагалл на собрании преподавателей. — «Пора залечивать раны.» Я замечаю, как Амели сжимает пальцы так, что костяшки белеют. Вряд ли этот день будет для неё праздником. Как, впрочем, и для многих из нас. С приближением памятной даты в Хогвартс начинают съезжаться гости. Я вижу, как Гарри Поттер прибывает с женой — элегантной Джоди, которая держится с царственным достоинством, игнорируя любопытные взгляды студентов. Приезжают Энтони и Гермиона. Чуть позже появляется Луна с мужем и близнецами-сыновьями, от которых у меня кружится голова — они слишком напоминают других близнецов, тех, что когда-то наполняли эти стены смехом. Амели избегает бывших однокурсников. Она не приходит на ужин в Большом зале, не появляется в учительской, когда туда заглядывают гости. Но я знаю, что ночью она будет бродить по замку, и в эту ночь её призрак может показаться ей даже без помощи зелья — просто потому, что стена между мирами тоньше в День Памяти. Утром второго мая я нахожу на столе очередной конверт, адресованный Амели, но доставленный мне. Так повелось с тех пор, как она перестала отвечать на письма — сначала её сердобольные знакомые, а затем и официальные инстанции стали направлять корреспонденцию на моё имя, зная, что я передам. Или, по крайней мере, попытаюсь. Этот конверт отличается от других. Обратного адреса нет, но печать принадлежит недавно учреждённому интернату для детей-сирот войны. Вскрываю его — в конце концов, Эссоу давно перестала возражать против того, что я читаю её почту. Внутри — приглашение занять должность преподавателя Заклинаний в интернате. Осторожно поворачиваю пергамент в руках. Если бы я отдал его Амели сейчас, что бы она сделала? Отказалась, не задумываясь? Или это могло стать для неё шансом — начать всё заново, в новом месте, где нет призраков прошлого? Я складываю письмо обратно в конверт и прячу его в карман мантии. Разберусь с этим позже. Сейчас мне нужно подготовиться к матчу и речи Золотого трио, на которой ожидается присутствие всех преподавателей. Квиддичное поле украшено флагами всех четырёх факультетов, сплетёнными вместе. Трибуны заполнены учениками и гостями, воздух звенит от волнения и предвкушения. Я нахожу своё место рядом с другими профессорами, невольно оставляя пустой стул для Амели, хотя почти уверен, что она не придёт. И всё же, когда матч вот-вот должен начаться, я чувствую лёгкое движение воздуха и слышу шорох мантии. Эссоу скользит на соседнее место так тихо, что никто, кроме меня, кажется, не замечает её появления. «Ты пришла,» — говорю тихо, не скрывая удивления. «Фред любил квиддич,» — отвечает она просто, глядя на поле, где команды уже выстраиваются для приветствия. Она не смотрит на меня, её взгляд прикован к полю, где молодые игроки в разноцветных мантиях поднимаются в воздух. Синие, зелёные, жёлтые, красные — смешанные, как краски на палитре художника, создающего новую картину, где нет места старой вражде. Матч начинается, и трибуны взрываются криками поддержки. Амели сидит тихо, её руки сложены на коленях, пальцы нервно переплетены. На бледном лице — маска спокойствия, но я вижу, как подрагивают её губы. «Джордж не приехал», — вдруг говорит она, не отрывая взгляда от квиддичного поля. «Уже пятый год не приезжает», — отвечаю тихо. На поле мечутся игроки, квоффл переходит из рук в руки с удивительной скоростью. Ловцы кружат высоко над остальными, высматривая золотой снитч. «Кто-то восстанавливается быстрее», — продолжает Амели. — «А кто-то...» Она не заканчивает фразу, но мне и не нужно её окончание. Мы все знаем о тех, кто застрял между прошлым и настоящим, не в силах двигаться дальше. Игра продолжается, и постепенно я замечаю, как девушка рядом со мной оживляется. Её глаза следят за летающими фигурами, она даже подаётся вперёд, когда один из охотников выполняет особенно сложный манёвр. На миг мне кажется, что она становится похожей на ту Амели, которую я помню со школьных времён — яркую, живую, настоящую. После матча — короткий перерыв, а затем все собираются в Большом зале для официальной части. МакГонагалл произносит торжественную речь о жертвах и подвигах, о важности единства и памяти. Затем слово берёт Гарри Поттер, и весь зал замирает, ловя каждое слово Мальчика-Который-Выжил. Я украдкой наблюдаю за Эссоу. Она стоит немного в стороне, её руки скрещены на груди — защитный жест. Её взгляд блуждает по залу, словно она ищет кого-то, кого здесь не может быть. Когда Гермиона начинает говорить о важности прощения и исцеления, Амели вдруг резко поворачивается и быстро выходит из зала. Иду за ней, не раздумывая. Нахожу её в пустом коридоре, прислонившуюся к стене и закрывшую глаза. «Ты в порядке?» — глупый вопрос, но что ещё я могу спросить? «Я не могу слушать их речи о том, как важно двигаться дальше», — отвечает она, не открывая глаз. — «О том, как нужно прощать и забывать.» «Не думаю, что Гермиона говорила о забвении», — осторожно возражаю я. Амели открывает глаза и смотрит на меня — прямо, пронзительно. «Это лицемерие, Невилл. Скажи мне, ты действительно простил? Забыл лица тех, кто умер? Перестал видеть их в своих снах?» Я молчу, не зная, что ответить. Потому что нет, я не забыл. Я помню каждое лицо, каждое имя. Помню Колина с его фотоаппаратом, Лаванду с её глупыми романтическими мечтами, смеющиеся глаза и разноцветные волосы Тонкс, печально-добрый голос Люпина. И Фреда — с его неизменной улыбкой и готовой сорваться с губ шуткой. «Я не забыл», — наконец отвечаю. — «Но я научился жить с этими воспоминаниями.» «А я не хочу учиться», — её голос звучит устало. — «Я не хочу, чтобы они стали просто воспоминаниями.» В этот момент я понимаю, что она знает. Знает о том, что зелье постепенно слабеет, что образ Фреда становится всё менее чётким с каждым разом. И это пугает её больше, чем что-либо другое. Письмо в моём кармане кажется тяжёлым, как камень. Я должен отдать его ей. Должен рассказать правду о зелье. Должен признаться в своих чувствах. Но глядя на её бледное лицо с тенями боли под глазами, я понимаю, что не могу добавить ей ещё больше страданий. «Скоро начнётся бал», — говорит она неожиданно. — «Ты пойдёшь?» «А ты?» — отвечаю вопросом на вопрос. Она слабо улыбается, и это первая настоящая улыбка, которую я вижу на её лице за долгое время. «Думаю, что да. Фред бы хотел, чтобы я потанцевала. Он всегда любил танцевать.» Я протягиваю ей руку, не совсем понимая, что делаю. «Тогда, может быть, ты окажешь мне честь и подаришь свой первый танец?» Эссоу смотрит на мою протянутую руку с удивлением, словно не ожидала такого предложения. На миг мне кажется, что Амели откажет, но затем она осторожно кладёт свою тонкую ладонь в мою. «Хорошо.» Большой зал преображён для бала. Свечи парят в воздухе, создавая мягкое, золотистое освещение. Столы сдвинуты к стенам, освобождая пространство для танцев. Оркестр, составленный из добровольцев разных факультетов, занимает небольшую сцену. Я жду у входа, нервно поправляя парадную мантию. Амели обещала прийти, но я всё ещё не уверен, сдержит ли она своё слово. Вокруг меня проходят ученики и преподаватели, все в праздничных мантиях, с улыбками на лицах. Этот бал уже стал традицией Дня Памяти, символом того, что жизнь продолжается даже после самых тёмных времён. Она появляется словно из ниоткуда — в мантии цвета ночного неба, усыпанной крошечными звёздами, которые мерцают при каждом её движении. Волосы собраны в простую, но элегантную причёску, открывая изящную шею. Она выглядит как видение, как сон — нет, как звёздная ночь, обретшая человеческий облик. «Ты пришла», — говорю, не скрывая удивления и восхищения. «Я обещала», — отвечает она просто. Оркестр настраивает инструменты, готовясь к первому танцу. Я предлагаю Амели руку, и она принимает её со странной решимостью во взгляде. Когда звучит музыка, мы выходим на танцпол вместе с другими парами. Сердце бьётся где-то в горле, когда я осторожно кладу руку на её талию. Она лёгкая, как пёрышко, и двигается с грацией, которой я могу только позавидовать. Мы вальсируем, следуя ритму музыки, и постепенно мир вокруг исчезает. Остаются только её глаза — глубокие, синие, как летнее небо в сумерках. Они смотрят на меня, действительно на меня, впервые за долгие месяцы. «В твоём зелье что-то изменилось», — говорит она тихо, так, чтобы только я мог слышать. Я чувствую, как холодеет спина. Вот оно. Момент истины, которого я так боялся. «Я знаю, что ты делаешь, Невилл», — продолжает она, и в её голосе нет обвинения, только усталость. — «Пытаешься заставить меня забыть его.» «Нет», — отвечаю быстро. — «Не забыть. Никогда не забыть. Но, может быть... отпустить?» Мы продолжаем кружиться в танце, и я чувствую, как её пальцы сжимаются на моём плече. «А если я не хочу отпускать?» — её голос дрожит. «Иногда у нас нет выбора», — говорю тихо. — «Иногда нужно двигаться дальше, чтобы не погибнуть самому.» Она смотрит на меня долго, изучающе, словно видит впервые. И я замечаю в её глазах не только боль, но и что-то ещё — проблеск осознания. «Мне страшно, Невилл», — признаётся Амели почти неслышно. — «Если я отпущу его, что останется?» Музыка меняется, становится медленнее, интимнее. Мы всё ещё танцуем, но теперь ближе друг к другу. Рука дрожит, когда тянусь к карману мантии и достаю письмо. Протягиваю его ей. «Это тебе. Пришло сегодня утром.» Эссоу берёт конверт, но не открывает его, просто держит в руке, продолжая смотреть на меня. «Что там?» «Приглашение. Новая работа, новое место. Шанс начать с чистого листа.» Она сжимает письмо в руке, и я вижу, как в её глазах борются страх и вера. «А ты?» — спрашивает она негромко. — «Что будешь делать ты?» И вот он, момент истины. Сердце колотится так громко, что, кажется, заглушает музыку. «Я... я буду рядом. Если ты позволишь.» Мир замирает, и я жду её ответа, как приговора. Мы останавливаемся, вокруг нас танцуют другие пары, звучит музыка, мерцают свечи, но всё это кажется нереальным, далёким. Амели смотрит на письмо в своей руке, затем снова на меня. И впервые за долгое время я вижу в её глазах что-то, похожее на надежду. «Ты всё это время был рядом», — говорит она тихо. — «Даже когда я не видела тебя. Даже когда искала призрака.» «И буду дальше», — обещаю ей. — «Сколько потребуется.» Она прижимается ко мне чуть ближе, её голова почти касается моего плеча. Мы продолжаем танцевать, двигаясь в такт музыке, и я чувствую, как что-то меняется между нами — тонкое, хрупкое, но настоящее. «Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь полностью отпустить его», — шепчет она. «И не нужно», — отвечаю. — «Храни его в своём сердце. Но позволь и другим найти там место.» Она поднимает голову, и наши взгляды встречаются. В её глазах — море боли, но и проблеск чего-то нового, чего-то живого. «Я постараюсь», — говорит она просто. И этого достаточно. Для начала. Мы танцуем, кружась среди других пар, в зале, где когда-то лежали тела погибших. Вокруг нас жизнь и музыка, свет и надежда. А над головами — зачарованный потолок, отражающий ночное небо с миллионами звёзд. Амели смотрит вверх, на эти звёзды, и тихо говорит: «Говорят, те, кого мы любили и потеряли, становятся звёздами на небе. Они смотрят за нами, направляют нас.» «Я в это верю», — отвечаю, следуя за её взглядом. «Тогда, может быть...» — она делает паузу, словно собираясь с силами. — «Может быть, Фред хочет, чтобы я была счастлива? Чтобы я жила?» «Уверен, что да», — говорю тихо. — «Он любил жизнь больше всего на свете.» Она кивает, и я вижу, как слеза скатывается по её щеке — не от горя. «Тогда... я попробую. Ради него.»
