Уроки литературы

      Не мог понять, в какой момент мне лучше начать диалог с Панковым. Мне казалось странным, если я просто напишу ему или подойду на перемене, ведь мы никогда не общались, были в разных компаниях. Он всегда сидел с умными, а я с теми, кто называл их ботаниками. А вот Даша была отличницей. Неудивительно, что они общались. А я был идиотом. Неудивительно, что мы не общались.              Со временем я стал замечать, что кроме дружбы Сашу и Дашу ничего не объединяет. Он не брал её руку, не целовал, не сидел за одним столом в столовой. Они просто много общались и ходили в одну сторону домой. И я завидовал Даше. Мне приходилось идти домой с Аней и её желанием взять меня за руку и поцеловать на прощание. Иногда так и было. Иногда я был так зол на себя из-за того, что снова не нашёл повода завести диалог с Сашей, поэтому пользовался доверием Ани и целовал её так долго, сколько она позволяла. После поцелуя Вицин обнимала меня и спрашивала: «Теперь всё хорошо?». Она не знала, что теперь всё ещё хуже. Мне приходилось кивать головой и провожать её взглядом с желанием заплакать. Аня много писала в такие дни, а я не отвечал. Делал вид занятого человека и изучал новые фотографии Саши. Он так часто их выкладывал, словно знал, что я ждал их каждый день.              В тот период я написал пару строчек. Сейчас, сейчас. Мне нужно вспомнить…       

      Я, как воскресенье, имею всего две стадии:       Могу быть весёлым или с больной головой,       Но в каждой вспоминаю волосы твои рыжеватые,       И то, как трудно идти за мечтой…

             Надеюсь, вы не Шекспир, иначе раскритикуете моё творчество в пух и прах. Хотя судить ведь могут только те, кого судить не могут. Я не претендую на поэта, мне просто хотелось посвятить что-то Саше.              Дальше было 14 февраля. Было бы глупо, если бы я ничего не купил Ане и Саше. Панкову я подложил Валентинку на перемене с тем самым стихотворением от анонима. Вицин подарил букет цветов, которые купила мама. Маме нравилась Аня. Они хорошо ладили. Когда встречались на улице, могли долго обсуждать меня. Аня не говорила плохого, старалась подчёркивать мои успехи в учёбе, которых не было. Кажется, для неё было восхищением и победой, когда в моей руке оказывалась ручка на уроке русского. Мама же в их разговоре жаловалась на моё отсутствие желания убираться и делать уроки.              Почему она тогда не упоминает, как лишила меня возможности стать художником? Как запрещала мне вязать и вышивать крючком? Как отмахивалась рукой и говорила, что на это нет денег?              А на что есть деньги?              На алкоголь почему-то всегда находилось, а на моё развитие и небольшие желания, в которых я хотел раскрыть свой творческий потенциал, не было.              По сей день я вспоминаю одну историю, которая не даёт мне покоя. Тогда мы снимали квартиру и жили вдвоём, а я ходил в детский сад. Недалеко от нашего дома был маленький продуктовый магазин. Один раз в него привезли большую коробку с красками, карандашами и кисточками. Я понял, что это не случайность, что я хочу эту вещь, что я буду рисовать. Мама пообещала купить её мне после зарплаты. У нас, действительно, не было денег. Я всё понимал, хоть и был ребёнком.              Начал ждать, когда мне купят набор для художника. Ходил возле магазина, проверял наличие красок, которые переливались всеми цветами радуги. Не знаю почему, но настал тот день, в котором у меня была уверенность. Стоял у порога и ждал маму с работы. Она пришла уставшая и с пустыми руками. Я посмотрел на неё и безмолвно задал вопрос, на который она отмахнулась и ответила:              – Продавщица сказала, что у них вышел срок годности.              Не знаю: правда это или нет. Но не хватило бы злости, чтобы высказать ту боль, которая появилась из секундочек ожидания и чувства власти над холстом бумаги, которым со временем я так и не овладел. Мне было больно и грустно. И до сих пор так же. Таких красок я уже нигде не видел, да и рисовать мне после не хотелось.              Невысказанная злость?              Не знаю. Терял цели на будущее, цепляясь за то, что хочу стать юристом. Да и этого мне со временем расхотелось. Не было справедливости в законах.              Почему в России разрешены только разнополые браки?              Почему политики позволяют себе высказываться и бросаться такими словами, как «геи – это низшая ступень развития животного мира».              И почему мои родные согласны с этим?              Почему именно в России ущемленность представителей ЛГБТ является нормальным явлением?              Почему я родился в этой стране именно таким?              Все эти вопросы привели меня к нежеланию становиться юристом. И чего я тогда хочу, спросите вы?              НИ-ЧЕ-ГО.              Будто вы чего-то хотели в десятом классе?              Даже если ваши родители слушали вас, спрашивали о ваших интересах и желаниях, наблюдали за вашим поведением и точно знали, что у вас получается, а что нет, то это не означает, что у всех так же. У моих родителей хватало времеми только на то, чтобы дать мне по жопе, закинуть в угол и крикнуть: «Не слушается, не помогает, не убирается». И я думал, стоя в углу, что убраться мне хочется только из этого дома. Хотелось собрать небольшую сумку с вещами и уйти жить в лес, чтобы мама плакала, искала меня и поняла, как я ей дорог.              Увы.              Я так не сделал, потому она, наверное, не поняла, что её сын – личность с мнением, чувствами и сердцем. Ещё душой. Но тут факт спорный, ведь я даже не определился с вероисповеданием, но больше склоняюсь к атеизму, потому души нет. Это не пропаганда. Не осуждайте и не закрывайте эту историю.              Хотя…              Делайте, что хотите.              На школьной дискотеке, в честь 8 марта и 23 февраля, я думал, почему все адекватно относятся к женским медленным танцам. А что будет, если я приглашу парня? Как отреагируют мои друзья? Не думаю, что они проигнорируют этот момент, отмахнутся рукой, словно мы дурачимся. А мне так хотелось откинуть все страхи, подойти к Панкову, протянуть руку и сказать: «Не хочешь потанцевать со мной?». Ответ был бы неважен. Важно было то, что это дало бы понять ему, что он мне нравится.              Больше всего я боялся, что Панков гомофоб. Просто пойти и спросить было бы странно, а повода не было. До одного момента, который позволил двигаться мне дальше и который сломал стену между мной и свободными мыслями, не имеющих прав оскорблять меня за выбор.              Дело близилось к лету. Одноклассники говорили про каникулы и что-то бурно обсуждали. Оказалось, вышел какой-то социальный ролик о том, что двое мужчин могут воспитать ребёнка порой лучше, чем традиционная семья. Девушки посчитали ролик хорошим, а вот парни нет.              – Это ужас. Считаю, что о таком вообще говорить не надо. Зачем это пропагандируют? – взвыл Паша Навроцкий. Большинство его поддержали, а меньшинство, в составе меня, решили отмолчаться.              Саша закрыл книгу, услышав одобрительные вопли, и проговорил:              – Кто сказал вам, что нормально быть гетеросексуалом? Какое право вы имеете дискриминировать людей по их ориентации? Вы ведь живёте в свободной стране.              – О, – Паша взмахнул рукой, – ты у нас из этих, да?              – Из каких? – Саша Панков оглядел всех, – из каких, Паш?              – Ну, из этих, – Навроцкий почесал голову, – голубых?              – Отстаивать чужие права, значит быть не таким, как все? Почему мы должны презирать людей за то, что они выбрали любить того, кого хотят?              – Чего ты тут завёлся. Геи – это ужасно, – в разговор встрял лучший друг Паши, Кирилл Попов, – увидел бы я двух таких на улице, избил бы. Честное слово, это омерзительно.              – Омерзительно – бить людей, а любить – нет.              – Ну, и пусть они тогда любят друг друга не на глазах других.              – Ну и ты тогда выражайся там, где тебя не слышат. А когда встречаются девушки, это нормально?              – Девушки – это другое, – усмехнулся Кирилл.              – Что за двойные стандарты? Они ведь тоже гомосексуальны, как и геи. Так чем парни хуже? Тем, что ты животное, которое соблазняется от порно лесбиянок?              – Слышь, – Кирилл закатал рукава, – ты давно не получал? Кого ты животным назвал?              Драка была неизбежна. Парни держали Кирилла, который угрожал и говорил матерные слова, а Саша стоял смирно и ждал. Ему повезло, что учитель зашёл в класс раньше, чем Попов вырвался из цепкой хватки одноклассников.              Не знаю, что было после, но на следующий день Панков пришёл с разбитой губой, а Кирилл с синяком под глазом. Всë это не имело значения. Было важно, что Саша не гомофоб. И тогда я окончательно решил поговорить с Аней и сказать ей, что дальше, между нами ничего и никогда не будет.              Вы не подумайте, что я использовал её и держал. Раз в месяц или два раза мне приходилось напоминать Вицин об отсутствии отношений между нами и о существовании других парней, готовых ради неё на многое. И она слушалась. Иногда Паша звонил мне радостный и рассказывал о их прогулке, о красоте Ани и её уме. Вот только Аня не так восторженно реагировала на других и говорила, что все эти парни не я, мол, они скучные и неинтересные.              А я прям…              И чтец, и жнец, и на дуде игрец?              Я ведь только могу пошутить не к месту и смеяться со своей же глупой шутки, а Навроцкий был хорошим парнем. Он разбирался в ставках на спорт и знал английский язык. Не знаю точно, как этим можно привлечь внимание девушки, но думаю это уже хоть что-то.              Я позвонил Ане Вицин. Мы договорились поговорить вживую возле её подъезда. Идти было минут пять, а впрочем, в этом городе всё находилось недалеко друг от друга. Когда я пришёл, Аня уже сидела на скамейке возле подъезда. На ней были брюки и рубашка с чёрным корсетом. Я ведь не на свидание её позвал. Зачем так наряжаться?              Вицин приподнялась, обняла и посмотрела ожидающим взглядом. Я замешкался, сел рядом и начал думать, как лучше начать. Видимо, Аня привыкла к моему долгому мыслительному процессу, потому молчала и смотрела в землю.              – Как вообще дела? – решил начать я.              Она посмотрела на меня, пожала плечами и ответила:              – Песню послушала недавно. Я часто слушаю музыку, нахожу в ней свои переживания, начинаю лучше себя понимать. И в этот раз наткнулась на текст Ершова. И хочу задать тебе вопрос, процитировав его строчку.              – Может, я первый задам вопрос?              Но она проигнорировала мой вопрос.              – Если я уйду, ты даже не заметишь?              – Я мог бы ответить тебе цитатой из этой же песни, но лучше скажу своими словами. Всё зря, верно. Ты мне дорога – это бесспорно. Ты красива и умна. Но ты не нравишься мне, я люблю другого человека.              Она натянула улыбку, её глаза покраснели, но Вицин держала себя в руках. Заметил, что дыхание её участилось и что она теребила верёвочки, свисающие с корсета. Она не расплакалась в ту же секунду, как я думал, не убежала домой. Аня была сильнее.              – Как давно? – спросила она.              – Давно, – ответил я.              – Зачем же ты целовал меня?              – Ты была не против.              – Думала, что эти поцелуи значили больше, чем просто, – Аня замешкалась, сделала круг глазами и продолжила, – не знаю, как это назвать. Ты ничего никогда ко мне не чувствовал?              – Да, Ань. Ничего и никогда. Давай поставим на этом точку сегодня.              Аня встала, сделала пару шагов в сторону подъезда, затем развернулась, посмотрела на меня и снова задала вопрос:              – Зачем ты тогда был рядом?              – Ань…              Хотел сказать, что это она была рядом, что не отпускала меня и не позволяла дышать. Но разве это было бы правильно? Я ведь позволял ей, значит был не против. Ощутил вину перед ней и совсем потерял смысл и значение разговора между нами. В моей голове этот диалог должен был пройти иначе: я бы сказал, что люблю другого человека, она бы поняла меня, и мы разошлись.              – Коль, я хочу знать, зачем ты был рядом. Я три года ждала от тебя признания в чувствах, чтобы потом услышать о твоей любви к другой? Три года.              – Прости, – выдавил я, не найдя других слов. Хотя за что я извинялся? Я и до этого говорил об отсутствии взаимности с моей стороны. И почему каждый наш диалог проходит по одному и тому же сценарию? Почему она не пошлёт меня? Если бы я признался, что нравится мне парень, то всё было бы по-другому. Но я не мог.              Не мог сказать Ане, что я гей.              – Больше никогда и ничего, верно? – с надеждой в голосе задала Вицин очередной вопрос.              – Можешь удалить мой номер, рассказать всем, что я плох во всём. Даже не соврёшь. Сказать подругам, что ты бросила меня, которые почему-то считают, что мы вместе. И найти хорошего парня, который будет ценить и главное любить тебя.              Вицин топнула ногой, подошла ко мне, нагнулась так, что мне пришлось сделать шаг назад, чтобы не упасть. Она секунд десять смотрела мне в глаза, а потом задала череду вопросов:              – Почему из всех парней мне понравился именно ты? Знаешь? За три года ты думал об этом хоть раз? – я кивнул. – О, и что же ты надумал? – молчал. Вицин сразу продолжила, – мне думалось, что ты особенный, раз не пялился на меня, как все парни этой школы. Думалось, ты единственный и неповторимый, ведь тебе требовалось время, чтобы влюбиться. Думала, наши отношения будут развиваться из дружбы, мы полюбим друг друга со временем и будем счастливы. А, оказывается, я такая дура, что не поняла одной очевидной вещи – я не в твоём вкусе. Кто она? Скажи мне, кто она.              Не думал, что дело было в моей застенчивости и нежелании заводить отношений с девушками.              – Неважно, – ответил я.              – Я её знаю? Люба? Соня? Даша? Кто?              – Какая разница, если я не могу сказать о своих чувствах, даже если сильно того захочу? – вот и мой голос стал криком.              – А что? Думаешь в классе есть девушка, которая могла бы сказать тебе «нет»? Ты не понимаешь, как они завидуют мне, зная, что мы вместе.              – Ань, это такая глупость.              – Глупость – это быть тобой. Сначала ты рядом, потом нет. Потом ты с Любой гуляешь, летом с Соней. Затем снова Аня, и Аня, конечно же, рядом. А что ей остаётся? Ведь Аня поймёт, простит и всегда примет. В следующий раз не приходи, я ждать тебя не буду.              – Поэтому я тут и стою, чтобы сказать, что больше не приду.              – А я больше не буду ждать. Ясно?              – Ясно.              Мы разошлись. Спросите, зачем я вывалил на вас этот диалог? Чтобы сказать после всего сказанного правду. Я любил Аню Вицин и думал о ней больше, чем того требовало моё сердце. Любил иначе. Саша Панков вскружил мне голову, подчинил мой разум и внимание. Аня же дарила мне надежду на то, что я нормальный, что заслуживаю любви.              И за такую любовь я готов был умереть.              Аня Вицин, спасибо тебе, что не бросала в трудную минуту. Я посвятил бы тебе все свои написанные строчки, но увы… они уже имеют адресата.              Помню её взгляд, когда на следующий день я сел не с ней, а за последнюю парту, где никого не было, и провёл последние школьные дни десятого класса в одиночестве. Учителя косились на меня и просили сесть на место. Я игнорировал их, угрожал и пытался манипулировать, говоря, что пересяду лишь за пятёрку. Меня выгоняли из класса и вызвали родителей в школу.              Хотя какой смысл имеет, где я сижу, если уроки выучены?              Почему учителя придираются и не объясняют своё негодование?              Мне кажется, недостаточно не любить человека, чтобы вешать на него ярлыки. К счастью, лето началось раньше, чем в голове созрел план по уничтожению школы. Хотя радовался лету я не долго. Оно оказалось таким же ужасным, как и подготовка к 11 классу.