Останься

Долгожданная встреча произошла не во дворце, а в одном из уединённых садовых павильонов, куда Фериде пригласили под предлогом послеполуденного отдыха. Здесь, в тени вековых кипарисов, где журчал маленький фонтан, царила иная атмосфера, не такая удушающая, как в её позолоченных покоях. Первой её заметила Лале-хатун. Девушка сидела на низком диване, склонившись над небольшим блокнотом из тонкой кожи. На ней было простое, но изысканное платье небесно-голубого цвета, а волосы, тёмные и блестящие, были собраны в мягкий узел, из которого выбивались несколько непослушных прядей. В её лице было что-то одновременно хрупкое и одухотворённое, а глаза — большие, тёмные, полные тихой, внимательной глубины. Увидев Фериде, она отложила блокнот и угольный карандаш и поднялась с лёгкой, естественной улыбкой. — Фериде-хатун! — её голос был мелодичным и тёплым. — Наконец-то. Мы слышали о твоём возвращении. Добро пожаловать домой. Она сделала шаг навстречу, и в её жесте не было холодного расчёта — лишь искренняя радость кузины, видевшей родственное лицо после долгой разлуки. Фериде, привыкшая за последние дни к фальшивым улыбкам, невольно ответила на эту теплоту более мягким выражением лица. — Лале-хатун. Спасибо. Место, надо признать, стало неузнаваемым, — сказала Фериде. — О, я понимаю, — тихо отозвалась Лале, и её взгляд на мгновение стал понимающим и печальным. — Но иногда в старом саду можно найти новых… или хорошо забытых старых друзей. Именно тогда из-за ствола широкого платана появились двое молодых людей. Они подходили вместе, но между ними чувствовалась та лёгкая, невидимая дистанция, которая бывает между очень близкими людьми, знающими границы друг друга. Аслан шёл первым. Его волосы цвета тёмной меди отливали золотом в пятнах солнечного света, пробивавшегося сквозь листву. Его глаза — редкого, светло-зелёного оттенка, как молодая листва после дождя — были спокойны и наблюдательны. В его осанке, прямой и уверенной, угадывалась скрытая сила, но всё его существо дышало сдержанностью, даже отстранённостью. Он был одет в облачение воина. Его взгляд скользнул по роскошному наряду Фериде, но задержался на её лице, будто ища за маской госпожи что-то знакомое, что-то далёкое, что он видел в прошлом. Влад шёл чуть позади, и его присутствие ощущалось иначе. Казалось, он нёс с собой лёгкую прохладу, исходившую от его ледяных голубых глаз. Его волосы были такого тёмного шоколадного оттенка, что казались почти чёрными, резко контрастируя с бледной кожей. В его взгляде, остром и пронзительном, читалась привычная настороженность волка в чужом лесу, но когда он смотрел на Лале, что-то в нём смягчалось. Он прибыл в Эдирне подростком, пленником, полным ненависти, и годы, проведённые здесь, оставили на его лице следы не детской мягкости, а рано приобретённой жёсткости. Однако сейчас, в этом саду, его осанка была менее защищённой. — Фериде-хатун, — почти одновременно, но с разной интонацией произнесли они, склоняя головы. Аслан — с вежливой, но непроницаемой почтительностью. Влад — с холодноватой учтивостью, в которой, однако, не было открытого пренебрежения. — Это Аслан и Влад, — представила Лале, и в её голосе прозвучала та особая нежность, с которой говорят о самых близких. — Аслан с вашей последней встречи заметно вырос, а Влад — он из Валахии, тут находится у султана со своим младшим братом Раду. Они вдвоем мои самые верные друзья. Между тремя молодыми людьми пробежал мгновенный, едва уловимый взгляд — целое море понимания, шуток, общих воспоминаний и тихой солидарности изгоев, нашедших друг друга. Фериде, с её обострённым чутьём к фальши и искренности, увидела это сразу. Увидела, как взгляд Влада находит Лале, задерживается на долю секунды дольше, чем нужно, и в его обычно холодных голубых глазах вспыхивает искра чего-то глубокого, тёплого и мучительно-щемящего. Это был не просто интерес. Это было чувство, выкованное годами совместных испытаний, из смеси сопротивления, защиты и тихой, запретной нежности, которую они, возможно, даже сами себе не решались назвать любовью. Лале, чувствуя его взгляд, слегка опускала ресницы, и лёгкий румянец окрашивал её щёки, но она не отворачивалась. Между ними висело невысказанное напряжение — тихое, мощное и очевидное для того, кто умеет видеть. Аслан же наблюдал за этой немой сценой своими зелёными, всё понимающими глазами. В его сдержанности читалась не ревность, а глубокая, почти болезненная преданность. Он, выросший с Лале, знавший её с детства, возможно, хранил в сердце свои собственные чувства, но они были погребены под грузом долга, дружбы и молчаливого согласия отступить, если это сделает её счастливой. — Друзья — редкое сокровище в этих стенах, — сказала Фериде, и её голос прозвучал искренне уставшим. Она смотрела на их непринуждённую близость, на их способность общаться без слов, и в её душе, опустошённой одиночеством и ложью, шевельнулась острая, почти физическая зависть. У неё был Дорин, но он остался там, в другом мире. Здесь же, в самом сердце империи, эти трое создали свой собственный, маленький, хрупкий мир. — Они спасают рассудок, — тихо, с лёгкой улыбкой сказала Лале, бросая быстрый взгляд на свой заброшенный блокнот. Фериде заметила в нём набросок — угадывались силуэты двух мужских профилей. — Хочешь, и тебя как-нибудь нарисую? — Боюсь, повелитель этого не одобрит. Беседа была лёгкой, осторожной. Они говорили о саде, о новых книгах в дворцовой библиотеке, уводя разговор от политики. Аслан был немногословен, но его редкие реплики были меткими. Влад временами вставлял колкое, ироничное замечание, и Лале мягко журила его взглядом, от чего углы его губ непроизвольно дёргались в подобии улыбки.

***

Встречу с Мехмедом устроили в небольшой, но богато украшенной диванной, выходившей окнами на внутренний двор, где когда-то резвились двое детей-двойняшек. Фериде вошла первой, и тяжёлый фиолетовый бархат её платья, звон драгоценностей, холодный блеск короны — всё это казалось теперь непробиваемым доспехом против прошлого. Он вошёл через мгновение. Мехмед. Не брат её детства, а шехзаде Мехмед, единственный наследник Османского престола. Ему было немногим больше семнадцати, но годы, проведённые в Амасье в ожидании трона, в напряжении и учении, отлили его в новую форму. Его лицо, когда-то так похожее на её, стало резче, жёстче. В карих глазах, таких же, как у неё, горел теперь недетский, сосредоточенный огонь амбиций. Он был одет в строгий, но безупречный кафтан из тёмно-зелёного сукна, без излишних украшений — только печать наследника на пальце. Он остановился на пороге, изучая её. Его взгляд — быстрый, аналитический — скользнул по её короне, по затканному золотом бархату, задержался на лице. В нём не было ни радости, ни тепла. — Фериде-хатун, — произнёс он голосом, ровным и лишённым интонаций. Не «сестра». Титул. Дистанция, измеренная годами. — Шехзаде Мехмед, — ответила она, склоняя голову ровно настолько, насколько требовал этикет. Её золотые цепочки мягко зазвенели. — Я рада видеть тебя в здравии. Он сделал несколько шагов вперёд, но не для объятий. Он подошёл к столу, на котором стояли кувшины с шербетом, и сделал вид, что выбирает себе напиток. — «В здравии»… — повторил он, и в его голосе прозвучала лёгкая, едкая усмешка. — Здоровье — ресурс. Как и время. И то, и другое ты, судя по всему, потратила с пользой. Мустафа-паша — сильное приобретение. Отец доволен. В его тоне сквозило то самое отчуждение, которое началось ещё у могилы их матери и лишь усугубилось годами. — Отец мудр в своих решениях, — отозвалась она, оставаясь на месте. Её руки, спрятанные в широких рукавах, сжались. — Как и ты, я полагаю, будешь мудр, когда придёт твоё время. Он резко обернулся, и в его взгляде на мгновение вспыхнуло что-то острое, почти злое. — Моё время? Моё время началось в тот день, когда меня отправили в Амасью, сестра. Пока ты… — он запнулся, явно не решаясь прямо заговорить о Манисе, этой всеобщей лжи. — Пока ты обустраивала свой женский мир, я учился править. Я видел голод, бунты, предательства. Я научился читать не только книги, но и сердца людей. И в большинстве из них я читаю только страх или алчность. Он подошёл ближе, и теперь она видела тонкие морщинки у его глаз и жёсткую складку у рта. — Так что не говори мне о мудрости, выкованной в тишине гарема или в поместьях верных пашей. Моя мудрость пахнет порохом, конским потом и кровью. В его словах была горькая правда и горделивая боль того, кто чувствует себя одиноким на вершине, которую ему ещё предстоит занять. И в этой боли Фериде вдруг снова увидела того мальчика, который стоял в саду после смерти матери, замкнувшийся в себе и отринувший даже её утешения. — Ты прав, — неожиданно тихо сказала она, опуская на миг защитную маску госпожи. — Твоя дорога была иной. Более тяжёлой. И одиночество на ней — твой единственный неизменный спутник. Я знаю это чувство. Он нахмурился, поражённый не столько словами, сколько тем, что прорвалось в её голосе — отголосок той общей боли, что навсегда связала их у постели умирающей Хюмы-хатун. — Одиночество? — он фыркнул, но уже без прежней едкости. — Ты окружена слугами, драгоценностями, вниманием отца и теперь влиятельным мужем. Какое у тебя может быть одиночество? Она встретила его взгляд, и в её глазах, таких же карих, он наконец увидел не принцессу, а отражение собственной, запертой в глубине души тоски. — То одиночество, когда тебя видят, но не смотрят. Слышат, но не слушают. Разве ты не знаешь этого, брат? Разве тебя не окружают те, кто видит в тебе только будущего султана, а не Мехмеда? Он замер. Молчание повисло между ними, густое и напряжённое. Гнев и поза отстранённости потихоньку таяли, обнажая ту самую рану, которую они оба носили в себе. Он отвернулся, подошёл к окну, сжав руки за спиной. — Мать… — начал он, и голос его сорвался, став на миг голосом того потерянного мальчика. — Она просила меня заботиться о тебе. А я… я даже не мог заботиться о себе. Я мог только злиться. На отца. На Халиме. На весь этот мир. И… на тебя. За то, что ты плакала. За то, что твои слёзы напоминали мне о моей собственной слабости. Это было признание, вырванное годами молчания. Фериде почувствовала, как в горле встаёт ком. — Когда хоронили мать. Я плакала потом, тихо, чтобы никто не увидел. Потому что Мара-хатун учила, что принцессы не плачут. А султаны — и подавно. Он обернулся. Его взгляд был теперь пристальным, изучающим, но уже без холодной стены. — Ты изменилась, Фериде. — И ты тоже, Мехмед. Он кивнул, и в этом кивке было горькое принятие. — Этот брак с пашой. — Он снова заговорил официально, но уже без прежней колкости. — Для империи — это хорошо. Но для тебя? — Он впервые прямо взглянул на неё, спрашивая как брат, а не как наследник. Ей хотелось крикнуть правду. Рассказать о Валахии, о Мирче, о разбитом сердце. Но она лишь улыбнулась той же самой печальной, искусной улыбкой, которую носила все эти дни. — Для меня — это моя судьба. Как твой трон — твоя. Мы оба служим империи, брат, каждый на своём месте. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения — не к её статусу, а к той силе, которую он в ней угадал. — Тогда служи мудро, сестра. И помни, — он сделал паузу, и следующие слова прозвучали почти шёпотом, — что у крови есть память. И у неё — свои права даже здесь. Он не стал объяснять, что имел в виду. Возможно, их общую кровь. Возможно, что-то ещё. Он кивнул ей на прощание — уже не как официальному лицу, а чуть более лично — и вышел из комнаты так же стремительно, как и вошёл. Фериде осталась одна. Дрожь, которую она сдерживала, пробежала по её спине. Эта встреча не вернула им детскую близость. Между ними лежали пропасти из лет.

***

Вечер в гареме султана, устроенный в честь начала сезона цветения тюльпанов и возвращения дочери в столицу, струился, подобно благоуханной реке. Внутренний двор гарема, просторный и окружённый со всех сторон высокими стенами с ажурными решётками утопал в море огней, цветов и шёлка. Сотни масляных ламп в цветных стеклянных шарах висели в нишах стен, отбрасывая на гладкую плитку и резные панели волшебные узоры. Дорогие ковры были расстелены прямо на каменных плитах пола, на них в небрежном порядке разбросаны парчовые подушки и валики. Воздух под сводами был густ от аромата жасмина, розовой воды, шафрана и сладостей. Женщины гарема сидели небольшими группами, одетые в самые лучшие наряды: кафтаны из парчи и бархата, расшитые золотом и жемчугом, лёгкие шёлковые шарвары, мерцающие в полумраке. Звучала тихая, чувственная музыка — уд, канун и нежный голос певицы, воспевающей весну и любовь, звуки которой не выходили за пределы этих стен. Фериде сидела рядом с Марой Бранкович на почётном месте, недалеко от пустого трона султана, символически обозначавшего его незримое присутствие. Её нежно-розовое платье и тиара выделяли её даже среди этого блеска. Рядом, в кругу молодых фавориток и служанок, расположилась Лале, выглядевшая задумчивой. Её пальцы, казалось, ещё помнили движение угля по бумаге. Халиме-хатун восседала неподалёку, окружённая своей свитой, её глаза, острые как шилья, постоянно скользили по собранию, выискивая малейший повод для сплетни или унижения. Праздник тек своим чередом в этом замкнутом, душном от эмоций и ароматов пространстве. Рабыни разносили щербет в хрустальных кубках, сладости в виде цветов, фрукты, нарезанные причудливыми формами. Шёпот, смех, звяканье браслетов сливались в единый, гипнотизирующий гул, отражаясь от стен и создавая ощущение полной оторванности от внешнего мира. Именно тогда Халиме решила нанести удар. Подняв свой кубок с гранатовым щербетом, она громко, чтобы слышали все в этом ограниченном пространстве, произнесла: — Как отрадно видеть наше семейство в таком почти полном составе. Особенно тебя, Фериде-хатун. После стольких лет уединённой жизни в Манисе, среди горного воздуха и суровых просторов, — она сделала сладкую паузу, — боялась, ты разучишься ценить тонкие удовольствия дворцовой жизни. Но, смотрю, входишь во вкус. Платье тебе к лицу. И эта тиара! Она так напоминает о бремени высокого положения. Надеюсь, тяжесть её не слишком утомляет? Всё-таки, если копнуть глубже, не каждое плечо приучено носить истинное бремя этого мира. Надменный взгляд Халиме скользнул по фигуре Фериде, намеренно задерживаясь на её талии. Намёк был ядовито прозрачен. Вокруг в тесном кругу празднующих на мгновение стихло. Мара Бранкович выпрямилась, как змея, готовясь к защите, но Фериде опередила её. Не меняя выражения лица, Фериде взяла со столика перед собой виноградину и медленно положила её в рот. Прожевав, она ответила голосом, тихим, но отчётливым, несущимся в внезапно наступившей тишине: — Мудрость, Халиме-хатун, часто приходит с годами. А вместе с ней и понимание, что истинная тяжесть заключается не во внешних атрибутах, а в умении нести их с достоинством, не роняя себя до праздных сравнений. Я благодарна отцу и судьбе за то бремя, что они мне доверили. — она слегка наклонила голову, и бриллианты в её тиаре бросили в сторону Халиме холодные блики, — А продолжение рода как и красота, бывает разной. Одна даёт и забирает, а другая зреет в тишине, чтобы принести самый сладкий плод. Кто знает, что угодно Аллаху? Её ответ, полный скрытой угрозы и спокойной уверенности, обезоружил старую интриганку. Халиме сжала губы, глаза её сузились от злости, но парировать ей было нечем. Казалось, инцидент исчерпан. Музыка заиграла снова, разговоры постепенно возобновились, но напряжение повисло в воздухе. И тогда, будто подстроившись под этот тревожный аккорд, в центр двора вышла старшая калфа. Она ударила в маленький серебряный тарель, призывая к вниманию. — Госпожи, хатун! — провозгласила она, и на её обычно строгом лице играла деланная улыбка. — По велению Повелителя Правоверных и с его безграничной милости, я имею честь возвестить радостную весть, что наполняет этот прекрасный вечер особым светом! Наложница Гюльшах-хатун удостоена высочайшей милости Всевышнего и носит под сердцем дитя нашего повелителя, султана Мурада! Гул прошёл по двору. Одни женщины заулыбались, другие зашептались, третьи опустили глаза, скрывая ревность или страх. Фериде почувствовала, как ледяная волна прокатывается по её спине. Слова Халиме, только что прозвучавшие, теперь отозвались в ушах оглушительным, горьким эхом. Она сидела неподвижно, улыбка застыла на её лице, став непроницаемой маской. Теперь её мысли занимала женщина, чей ребёнок, если это будет мальчик, мог стать новым инструментом в интригах против Мехмеда, а значит, и против неё самой. Она встретила взгляд Мары. В глазах старшей женщины была тревога и немой вопрос. Взгляд Лале выражал молчаливое сочувствие, как если бы она понимала всю сложность этого момента. А взгляд Халиме, полный злорадного торжества, говорил яснее слов: «Смотри, вот она, истинная ценность женщины в этих стенах». Праздник продолжался, но для Фериде он был окончен. Смех и музыка теперь казались ей пронзительными и фальшивыми. Она сидела, окружённая блеском и роскошью, с тиарой на голове и кольцом с аквамарином, скрытым на груди, чувствуя себя более одинокой и уязвимой, чем когда-либо. Когда этикет позволил удалиться без потери лица, Фериде поднялась. Её движения были плавными, царственными, лицо — каменной маской спокойствия. Она обменялась прощальными взглядами с Марой и Лале, игнорируя торжествующий взор Халиме. В её покоях пахло розовой водой и покоем. Служанки молча сняли с неё тяжёлую тиару, расплели волосы, помогли сменить роскошное платье на лёгкий шёлковый халат. Она позвала Гюльшен, свою верную калфу, и велела пригласить Мару-хатун. Когда пожилая сербка вошла, в её глазах читался вопрос. — Весть о Гюльшах меняет расстановку сил, — без предисловий начала Фериде, глядя в окно на ночной сад. — Шехзаде нужна поддержка не только в совете, но и здесь, в стенах, которые слышат больше, чем кажется. Мара внимательно смотрела на неё, постепенно понимая. — Ты говоришь о наложнице? Но шехзаде… Он известен своим нежеланием окружать себя женщинами из гарема. Он боится шпионов. — Поэтому это должна быть не просто наложница из числа тех, кого ему могут подослать. Это должен быть наш выбор, — твёрдо сказала Фериде. — Та, у которой нет могущественных покровителей, кроме нас. Та, чья верность будет куплена не обещаниями власти, а избавлением от забвения, обещанием любви и обожания. Та, что будет видеть в нём не только шехзаде, но и человека. — У тебя уже есть кандидатка? — спросила Мара, в голосе которой зазвучали нотки делового интереса. Фериде кивнула. За последние дни её зоркий глаз отметил одну такую. Девушка из грузинских гор, попавшая сюда после набега. Её звали Ирма. Халиме считала её слишком строптивой и неопасной, а потому не удостоила вниманием. В ней горел внутренний огонь, который Фериде уловила. — Ирма, — тихо произнесла Фериде. — Она выучила язык, умеет слушать. Мары одобрительно кивнула. Выбор был мудрым: не бледная неженка, а девушка с характером, способная выстоять рядом с таким сложным человеком, как Мехмед. — И ты хочешь послать её к нему? Сейчас? — Сегодня же, — голос Фериде не дрогнул. — Пока праздник в разгаре и все заняты вестями о Гюльшах. Пусть моя калфа Гюльшен сопровождает. Скажи шехзаде… — она на мгновение задумалась, подбирая слова, которые дойдут до её брата, — скажи, что это подарок сестры для его покоя. Приказ был отдан и Фериде осталась одна. Через час Гюльшен вернулась. Её лицо было непроницаемым. — Всё сделано, госпожа. Девушка доставлена в покои шехзаде. Передала ваши слова. Шехзаде… — калфа сделала едва заметную паузу, — выслушал, не отпустил, принял. Фериде закрыла глаза, ощущая странную смесь облегчения Она подошла к окну, сжав в руке холодный аквамарин. Страх отступал, уступая место леденящей, ясной решимости. Теперь и её действия имели вес в этой игре.