Where the Streets Have No Name

#Placebo – Where is my Mind #Poets of the Fall – Temple of Thought

Когда мы снова встречаемся – на крыше, в половине первого ночи – он спрашивает: - Всё хорошо? И я качаю головой, мол, нет – всё, черт возьми, плохо. Всё так плохо – всего настолько слишком, что моего хваленого терпения просто не хватает. Как будто мой внутренний предел близок, как никогда – рассыпаться, развалиться на части и не существовать больше. Быть может, отцу сейчас не так уж плохо? Быть может, мне будет не так уж плохо там – рядом с ним? Я имею в виду, почему я спасаю этих людей от смерти – почему я думаю, что на самом деле им будет лучше жить, чем умереть; кто-то принимает за меня решение, а я дурацкий проводник – чья-то марионетка? Вы только посмотрите на Гарри – не похоже, что ему лучше здесь, возможно, я не должен был останавливать его в ту ночь – и таблеткам нужно было раствориться в его желудке, всосаться в кровь и в определенный момент остановить работу сердца? Я не знаю. И мне некого спросить: разговоры с самим собой, как шизофрения или раздвоение личности, как, в любом случае – сумасшествие. Зейн говорит: - Ты можешь рассказать мне. И я спрашиваю: - Что? Он качает головой, затягивая шарф на шее туже – я знаю, что у него болит горло, но он не говорил мне этого. - Я не знаю, - признается, глядя на меня – в темноте, в неярком свете неоновых таблоидов я вижу только его лицо и неуверенную полуулыбку на губах. Он продолжает: - Я не хочу давить на тебя или что-то вроде того, понимаешь? – проводит по волосам рукой. – Но я вижу, что с тобой что-то происходит. И, если ты не хочешь назвать мне причину, то мы можем просто поболтать, чтобы ты отвлекся. Он так осторожно подбирает слова, что я невольно улыбаюсь; это дикость, наверное, но обо мне никогда никто не заботился. Я всегда был опекающей стороной – для мамы и сестер (потому что отец достаточно рано не ужился со своей способностью и был мало на что способен), для всех спасенных мной людей. Но сейчас – впервые в жизни, кто-то хочет позаботиться обо мне, и это… я не знаю, насколько это эгоистично с моей стороны – отвечать Зейну сейчас, чтобы не ответить после – когда-нибудь. Я говорю: - Спасибо. Зейн смотрит на меня. - За что? – спрашивает. Здесь – на крыше, очень холодно, но не рядом с Зейном; наверное, за это. - Лиам? – зовет он. Я думаю, что он всё ещё ждет ответа – мне правда нечего сказать, но, когда я поворачиваюсь к нему, Зейн наклоняется и целует меня. Осторожно: прикосновение губ и следом – пауза, так что слышны только наши дыхания и чуть-чуть - зашкаливающий в ушах пульс. Когда Зейн отстраняется, он бормочет: - Прости, я не… - Ничего, - прерываю я его. Наверное, он – это то единственное, что не дает мне спятить окончательно. - Это ничего, - повторяю и беру его лицо в ладони – у меня очень холодные пальцы, а у него – очень горячая кожа (работаем на контрасте). – Ничего. Я прижимаюсь губами к его губам, и, когда мы сплетаемся языками (он на вкус, как мед или яблочный джем) – на одно безумно долгое мгновение мир со всеми его проблемами (со всеми сразу – и паранормальными в том числе) перестаёт существовать. *** В воскресенье вечером большинство студентов возвращается в колледж, а я прошу Зака о выходных – еду на похороны отца, и, конечно, сложно придумать более уважительную причину. Когда я собираю вещи и звоню матери, чтобы предупредить её и попросить встретить меня на станции, Зейн говорит: - Я могу поехать с тобой, если хочешь. Он сидит на моей кровати, скрестив ноги, и разбирается с домашней работой. Я улыбаюсь: - Ищешь причину, чтобы прогулять пары? И он улыбается в ответ: - Может быть. Я сажусь на пол и притягиваю на колени раскрытый рюкзак. В принципе, мне не нужно ничего, кроме кошелька, но я обещал привезти сестрам сувениры из Лондона, и я не был дома почти три месяца, так что теперь набиваю сумки под завязку. Я говорю: - Хорошо. - Что? – спрашивает Зейн, покусывая кончик карандаша. - Если хочешь поехать со мной, то я буду рад этому. Конечно, похороны – это не самое удачное место для знакомства с семьёй; это и не знакомство вовсе – мне лишь нужен кто-то рядом; кто-то нормальный. Когда Зейн кивает, делая пометки на полях тетради, я говорю: - Встречаемся в восемь в холле. Я наблюдаю за тем, как он черкает что-то на листе, нахмурившись, и не могу не улыбнуться. Он так привычно смотрится на моей кровати, как будто сидел на ней с самого начала – с того самого момента, как я зашел в комнату. И я чувствую себя таким виноватым, разглядывая его – в потертых синих джинсах и в растянутом белом свитере; его – с мягкой улыбкой на розовых губах и с едва заметными морщинками возле шоколадно-карих глаз с длиннющими ресницами. Я не должен давать ему ложных надежд – ни единой. Я не должен давать их себе – наша история не может закончиться пресловутым «долго и счастливо»; моя жизнь не может закончиться happy end–ом. И я понимаю это – правда. Но вместе с тем, я такой эгоист – блять, невозможный – что я поднимаюсь с пола и плюхаюсь на кровать рядом с Зейном. Я говорю: - Оставь это, - и отбираю у него из пальцев карандаш. Улыбка на лице Малика становится шире – и черт, я не думаю, что на свете есть более сексуальная картина, чем та, которую он представляет собой сейчас. И его даже не столько хочется трахать, сколько обнять и не отпускать, как будто – да, это может помочь, как будто пока он рядом, я не увижу за закрытыми глазами его смерть. - Что? – спрашивает он тихо. Он смущается под моим взглядом – это забавно; провести кончиками пальцев по скуле, чтобы она разукрасилась бледным румянцем, а сами пальцы закололо от тепла и ещё, наверное, от нежности, что застревает где-то в легких и не дает вздохнуть – это правильно, по крайней мере сейчас и здесь. И я говорю: - Спасибо. Благодарю за то, о чем он знает и о чем даже не догадывается. И я должен обвинять его в той же степени, в какой – благодарить, но я просто наклоняюсь и целую его, чтобы после – почувствовать его пальцы у себя в волосах, чтобы он перелез ко мне на колени, попутно смяв нотные тетрадки с разрозненными записями, чтобы вдохнуть его запах, что вместо кислорода – хвоя и свежесть, чтобы ощутить под ладонями колючесть/тепло свитера и дальше – его горячую кожу, покрывшуюся мурашками под моими прохладными ладонями. Когда раздается стук в дверь, Зейн вцепляется пальцами в мои плечи. - Игнорируй, - шепчет, и я почти соглашаюсь, снова целуя и медленно проводя языком по его нижней губе. - Пейн, я знаю, что ты там! – из-за двери доносится голос, который кажется мне знакомым. Томлинсон? Я отодвигаюсь от Зейна, удерживая его за талию и смотрю на часы – 2:45 a.m. Я говорю: - Прости, - и быстро прижимаюсь губами к губам Малика. – Нужно открыть. Зейн качает головой. - Да, - говорит и разжимает пальцы – верни их, верни. – Конечно. Когда я подхожу к двери, Зейн уже выглядит так, будто ничем, кроме домашней работы, мы не занимались – может, немного учащенно дышит, одергивая свитер. - Останься здесь, если хочешь, - говорю я, и он улыбается. - Я пока закончу с этим, - отвечает, собирая тетрадки. Когда я выхожу в коридор, прикрывая за собой дверь, чтобы Луи не смог зайти в комнату, Томлинсон стоит возле стены, скрестив руки на груди и глядя прямо перед собой. Я говорю: - Что? И он отвечает: - Пойдем со мной. Он выглядит растерянным – в мятой футболке и со взъерошенными волосами. Добавляет: - Стайлс ведь твой приятель, не так ли? У меня нет приятелей – только возможные «жертвы», ну и Зейн, который не исключен из числа первых на самом деле. Но я говорю: - Да, наверное. Что случилось? Он не мог вскрыться или даже утопиться в ванной (во-первых, здесь только душ, а, во-вторых и в основных, я не видел этого). - Пойдем, - просит Луи, и он действительно просит – без вечно высокомерного выражения лица и прищуренных в насмешке глаз. - Ладно. Гарри спит на его кровати, укрытый пледом, что очень мило выглядит – правда. И если бы это не было причиной какого-то дерьма – если бы Луи не трясся сейчас возле меня, то так бы оно и было. - Он пришел ко мне около десяти часов вечера, - начинает Луи, когда я присаживаюсь возле Гарри – он спит, изредка шмыгая носом. – Мы с Люком смотрели фильм, когда это недоразумение, - быстрый взгляд на Стайлса, – ввалилось в комнату и устроило истерику. Он вздыхает и хочет было сесть возле Гарри на кровать, но в последний момент передумывает и садится в кресло. - Он кричал, что я разбил его скрипку, - продолжает Луи, разглядывая свои ладони, - хотя я понятия не имею, что произошло с его инструментом. - Так это был не ты? – спрашиваю; знаю, что не он, просто хочу ещё раз убедиться. - Нет, конечно. «Конечно» - хорошее уточнение. - Я бы никогда такого не сделал, - медленно произносит и смотрит на Гарри. – Мне нравится, как он играет. Такие идиоты. - Иногда я прихожу в зал, чтобы послушать его игру, - признается Луи, устало потирая глаза. – Знаешь, там есть колонна – если встанешь позади неё, то со сцены тебя точно не будет видно. И я бы никогда… Луи закрывает глаза: - Я бы никогда не причинил ему столько боли, - шепчет. Блять. Я говорю: - Не боишься рассказывать об этом мне? Я, конечно, и без него обо всем знаю, но всё же. - Больше не имеет значения, - отвечает. – Я выставил Люка, когда понял, что Стайлс пьян в стельку. И когда он перестал нести весь этот бред про скрипку, он… Как ты узнал? Смотрит на меня в упор – не мигает. - Это ты ляпнул ему что-то, мол, я люблю его, - смеется, закрывая лицо руками. – Черт, конечно – ты. Я не знаю больше ни одного Лиама. - Что было потом? – спрашиваю. Луи поднимает на меня взгляд – он не злится и не плачет, он просто очень и очень расстроен. - Сказал, что если вся проблема на самом деле в том, что я хочу его трахнуть, то я могу это сделать и оставить его в покое, наконец. Мол, он подставится, если это всё, что мне нужно. Луи поднимается и подходит к столу, откуда берет бутылку воды. Я смотрю, как он делает несколько быстрых глотков – как сокращается его горло – и вытирает губы, прежде чем сказать: - Я никогда его таким не видел. Слова просто не шли на ум. Прости? Извини, пожалуйста, я мудак, у которого трясутся коленки от мысли подойти к тебе просто так, не подъебав и не оскорбив при этом, и который дрочит на тебя в душе и плачется другу в плечо, как последняя телка? - Это смешно, не правда ли? – вертит бутылку в руках, пока я прислушиваюсь к дыханию Гарри – оно поменялось, как если бы он проснулся. - Чего ты боишься? – спрашиваю я. Мне казалось, Томлинсон – самый самоуверенный человек на свете. Луи усмехается и смотрит на Гарри: - Я не хочу просто трахнуть его и забыть, понимаешь? – слабо улыбается. – Потому что знаю, что забыть не смогу. Если бы у меня была хоть одна возможность этого, всё было бы гораздо проще – он слишком хорош для меня, знаешь. Я имею в виду, ты только посмотри на него – он, черт возьми, идеален, и я не подхожу ему ни по одному из возможных критериев. Я смеюсь, когда вижу, что Гарри за спиной Луи открывает глаза и быстро-быстро мотает головой, перехватывая мой взгляд, и прикладывает палец к губам, мол - тише: - Нет никаких показателей качества, Луи. В любви – точно нет. Почему бы тебе просто не поговорить с ним? - Да, - подает голос Стайлс. – Почему бы тебе не поговорить со мной? Он выделяет последние два слова, и Луи тяжело вздыхает, поворачиваясь к нему и пряча руки в карманы. Он говорит: - Наверное, потому что я не хочу выглядеть ещё большим дураком, чем выгляжу сейчас, - и сжимает пальцами переносицу. – Дойдешь до своей комнаты или помочь? Гарри садится и смотрит на него. - Не хочешь поговорить об этом обо всём? – спрашивает, обводя комнату рукой. - Нет, не думаю, - Луи косится на меня, и черт – взглядом он буквально умоляет меня увести куда-нибудь Стайлса, и я коротко киваю, соглашаясь. Я говорю: - Поднимайся, Гарри. Я помогу тебе. От него несет, как от пивной бочки – кислый спиртовой запах висит в воздухе, причудливо смешиваясь с ароматами наших одеколонов. Гарри смотрит на Луи, Луи – на носки своих мягких кроссовок. - Ладно, - шипит Стайлс, ни к кому конкретно не обращаясь. Когда он поднимается с кровати, его немного уводит вправо, но Луи вовремя удерживает его за локоть – на секунду, прежде чем Стайлс зло смотрит на него из-под опущенных ресниц. - Хорошая попытка, - говорит он, кривясь. - Что? – не понимает его Луи. Гарри усмехается и одним рывком задирает белую футболку – демонстрирует парню желто-зеленые синяки. Говорит: - Это очень оригинально, знаешь? Объяснять свою жестокость непонятно откуда взявшейся влюбленностью. Очень оригинально, но совсем не смешно. - Похоже, что мне смешно сейчас? – Луи скользит взглядом по телу кудрявого, а я чувствую себя глубоко лишним. Я имею в виду – никто не собирается умирать здесь, я могу идти? - Похоже на то, как если бы ты бредил, Томлинсон, - фыркает Гарри. Он говорит: - Идем, - смотрит на меня. И я вспоминаю о своих вчерашних подозрениях. Я говорю: - Подожди меня в коридоре. Я буду через секунду. Стайлс пожимает плечами, но послушно уходит, захватывая пиджак со стула. - Есть у Гарри враги в колледже? – спрашиваю я, когда он прикрывает дверь. – Настоящие. Я смотрю на Луи, и, если бы я не считал его тем ещё придурком, то, наверное, пожалел бы сейчас. - Дело в том, - торопливо объясняю, - что у Стайлса есть одна нехорошая особенность – склонность запивать проблемы/потери/разочарования сильнодействующими лекарствами. Луи задумчиво смотрит на меня: - Думаешь, кто-то специально доводит его до самоубийства? – морщинка пролегает меж его бровей. – Эта скрипка и прочее? - Кто знает, - отвечаю неуверенно, но, на самом деле, да; я так думаю, но по-прежнему не знаю, можно доверять Луи или нет. Он вздыхает: - Мы с Люком попробуем разузнать что-нибудь. Люк – это та желтозубая, скалящаяся туша из его танцевального класса? - И приглядывай за ним, хорошо? – просит. И я говорю, мол, да, конечно – я всё понимаю и постараюсь по возможности быть со Стайлсом по близости. Когда я выхожу в коридор, Гарри сидит на подоконнике и смотрит через окно на улицу. Завидев меня, он просит: - Пожалуйста, не говори ничего. И я киваю, потому что, если честно, сказать мне нечего. *** Здесь – в нашем/моем доме – ничего не изменилось. И, когда я говорю «доме», я не чувствую себя на самом деле так, будто вернулся туда, где живут мои сердце и душа. Да, я скучал по маме и сестрам, но ровно до тех пор, пока не увидел их лица и так хорошо знакомое беспокойство в глазах – этот немой вопрос: держишься ты или лезешь на стену от всех тех картинок, что встают перед глазами – не жалея сознания и не спрашивая разрешения – каждую проклятую ночь? Или контрольный вопрос: ты вообще можешь спать или глотаешь кофе литрами – черный: без сахара/сливок/прочих наполнителей, а после, когда организм перестает реагировать на кофеин, проваливаешься в беспокойные сны, полные расплывчатых видений? Это всё ещё ты, Лиам? У мамы – плотно напудренные щеки. Она постаралась как-то скрыть следы от слез, чего в принципе от неё никто не требовал. Когда я целую её, она обнимает меня дрожащими руками и шепчет на ухо что-то тихое, едва разборчивое, но безусловно важное. И я злюсь не на неё в этот момент, как можно было бы подумать, и даже не на необходимость быть здесь – посреди до боли знакомой кухоньки – но на себя. Я не похож на убитого горем сына. Я приезжий. Посторонний. Сухие слова как соболезнования для кого-то – всё, что я говорю. Я не плачу. И я не чувствую ничего, кроме присутствия Зейна где-то там, рядом – на расстоянии вытянутой руки или нескольких шагов. Как будто я и не терял никого. Как будто двух слезинок достаточно для того, чтобы оплакать смерть родного отца. Когда мама просит помочь ей на кухне, я понимаю, что она всего лишь хочет поговорить, ну, или допросить, если хотите. - Как себя чувствуешь, милый? Я не на больничной койке – пока что; и в её словах звучит эта неуверенность, будто бы она не знает, как скоро ей снова придется резать салаты, чтобы проводить кого-то, читай: меня, - в мир иной. И я говорю, что всю хорошо – наперекор написанному на её лице сомнению. Я говорю, что я в порядке настолько, насколько может быть в порядке человек, потерявший недавно отца; насколько может быть в порядке такой человек, как я. Она спрашивает: - Он говорил что-нибудь? Она поясняет: - Я знаю, что ты был у него накануне. И, Лиам, ты навещал его с этим мальчиком – с Зейном? Она кидает быстрый взгляд в сторону гостиной, откуда доносятся приглушенные голоса, слышно, как потрескивают свечи, капая воском – мама расставила их по всему дому. - Он знает о твоей особенности? – продолжает, судорожно поправляя сбившийся на бок пучок. – О том, что ты можешь видеть во снах все эти смерти? Она говорит: - Милый, ты представляешь, что с тобой будет, если он приснится тебе однажды? И её невыносимо слышать; я всему виной? - Звучит так, будто находясь со мной, он подвергает себя опасности, - говорю, глядя на мать, и замечаю, как дергается вверх её ладонь, может быть, чтобы потрепать меня по щеке или погладить по плечу, я не знаю, она взмывает было в воздух, но в последний момент замирает и плавно возвращается к телу. - Я этого не говорила. В её глазах – слёзы, но я не чувствую вины; только злость и разочарование. В себе, в семье – вроде бы любящей, но не принимающей, как будто я какой-то, блять, фрик. - Но ты подумала, - вздыхаю. – Не нужно было приезжать. И она не отрицает этого, только тихое «Лиам» повисает между нами. И я не знаю, наверное, жалость или что бы там ни было ещё в её голосе – это окончательно добивает меня: - Знаешь, какого это – видеть любимого человека мертвым и знать, что это не просто какой-то кошмар; знать, что это должно случиться, но не быть уверенным в том, что сможешь как-то исправить ситуацию, перекроить судьбу, не тобою написанную? - Нет, ты не знаешь, каково это, - говорю. – И я видел смерть отца заранее – да, но я не знаю, чем были его последние слова – бреднями сумасшедшего или финальным предсказанием, ну, понимаешь, под занавес. У мамы белые-белые щеки – то ли она так сильно бледнеет, то ли у неё слишком хорошая пудра. - Что он сказал? – спрашивает, хотя я знаю – ответ ей не нужен. Ответ – это ночи без сна, капли успокоительного и скачки давления с тахикардией на пару. Я смеюсь: - Он сказал, что Зейн – моя смерть. И что я ничего не смогу с этим поделать. И я говорю, что это глупо, правда. Я спрашиваю: - Глупо же, да? И мне так хочется, чтобы она согласилась. Пусть даже соврет, но не лишит меня возможности чувствовать себя нормальным хотя бы рядом с Зейном. Это похоже на то, как если бы родители постоянно повторяли своему ребенку, что он ничего не добьется в жизни, эти – «у тебя не получится», «ты не сможешь этого сделать», когда всё, что ему на самом деле нужно – простое «я в тебя верю». Мне оно нужно. Но мамино: - Сынок, я думаю, в таком случае тебе стоит держаться подальше от этого парня. Улыбаюсь. - Я не сомневаюсь в том, что он хороший мальчик, - торопится, теребя в пальцах подол своей вышитой кофточки. – Но ты ведь сможешь обойтись без него? И вообще без людей. Без ничего. И тогда, именно в этот момент – я понимаю, что нет, не смогу. И я отвечаю: - Нет. Я не говорю, что рядом с Зейном мне тепло, как ни с кем другим; я не говорю, что мне плевать – умру я в конце концов или нет; я не говорю, что мне, возможно, слишком сильно нравится Малик, чтобы можно было просто взять и уйти; я не говорю ничего, но правда такова – моя смерть – это освобождение, и я жду её с нетерпением. Мать говорит что-то ещё – что-то о том, что любит меня, что боится за меня – вот и всё, на что я обнимаю её и быстро целую в лоб, чтобы минутой спустя выйти во двор и столкнуться там с сидящим на крыльце Зейном. Он курит и месит носком ботинка влажную после дождя землю. И он снова говорит: - Ты можешь рассказать мне. Смотрит на меня, откидывая с головы капюшон. - Я не дурак, Лиам. Я не могу не замечать, когда вокруг меня происходит что-то странное. Не забудь поблагодарить меня как-нибудь в стотысячный раз. Зейн говорит: - Что на самом деле означали слова твоего отца? Я стою, прислонившись спиной к двери; я мог бы сесть рядом с ним, но если это не поможет, то какая разница? - Очевидно, что я умру, - говорю. – Когда-нибудь. - И что я буду тем, кто убьёт тебя? Блять, это даже звучит смешно. - Обязательно говорить об этом сейчас? - Да, - твердо отвечает Зейн. – Потому что если мне не расскажешь ты, то я просто поднимусь по этим дурацким ступеням и поговорю с твоей матерью. Вот как? - Тебе не приходило в голову, что я просто не хочу делиться этим с тобой? Глаза Зейна чуть расширяются, и, усмехнувшись, он поднимается. - Да, - говорит, - прости. Я переоценил свою роль, не так ли? - Всё совсем не так, - устало отвечаю я, пытаясь ухватить Зейна за руку, но он отстраняется, так что я чувствую только мимолетное прикосновение его пальцев. - Неужели? – он ждет от меня каких-то слов, я не знаю, объяснений, может быть, но я просто не могу ему их дать. Я боюсь – и это вроде бы всё должно объяснять. Я, возможно, смогу извиниться за свои сегодняшние слова, но не за то, что родился с психическим отклонением. - Я волнуюсь за тебя, ясно? – тихо говорит Зейн. – И больше ничего. - Почему? – вопрос не ради того, чтобы потешить самолюбие, но чтобы увести Зейна к другой теме. Он качает головой, и мне почти больно от того, каким разочарованным он выглядит. Очевидно, что я не могу привносить в чью-то жизнь любовь и счастье, это просто не в моей природе. - Я возвращаюсь в Лондон, - говорит он. - Зейн… - Нет. Он идет к двери, и я преграждаю ему дорогу прежде, чем успеваю продумать слова. - Пожалуйста, - я прошу о том, чтобы он остался, но для него или только для себя – для нас? Я спрашиваю: - И это всё? Стоило ехать на другой конец страны, чтобы здесь расстаться? Это же просто глупо, Зейн. Он вздрагивает, когда я беру его за руку – от него пахнет табаком и сыростью. - Глупо то, что ты не доверяешь людям. Он хрипло смеется: - Посмотри на себя, Лиам, ты же никого к себе не подпускаешь! Я только не понимаю, почему. Потому что я боюсь за тебя. - Я не могу этого объяснить, - отвечаю. – Может, когда-нибудь, но не сейчас. Пальцы Зейна больше не в моей ладони – он прячет руки в карманы куртки и молча протискивается мимо меня. - Смотри, чтобы не оказалось слишком поздно, - говорит, прежде чем входная дверь хлопает, и я остаюсь на крыльце один. На ступенях лежат чуть промокшая пачка Marlboro и обычная пластмассовая зажигалка. Щелчок – и огонек лениво лижет сигарету, изредка сдуваясь в сторону ветром. Несколько быстрых, рваных затяжек, и окурок летит в кусты, погаснув на ветру – бесполезный. И разве я по сути не такой же окурок? *** У меня период острого недовольства собой, поэтому, возможно, эта глава отличается от предыдущих. Но спасибо, если прочитали, в любом случае. Это важно для меня. хх