а под звездами на крыше тепло

       Каждодневные питерские снегопады приносят в жизнь ещё больше тоски и уныния. Город погружается в, казалось бы, несовместимые свет и мрак, плотные серые облака обволакивают высокие дома, туман спускается на улицы, утягивая случайных прохожих в беспросветную тьму, состоящую из нескончаемой рефлексии и рутины.        В эту самую тьму Арсений был погружен уже черт знает сколько месяцев, но в последние несколько дней свет, проглядывавший сквозь плотно зашторенные окна в его личном куполе размышлений, уже совсем не заглядывал к нему. Мгла сроднилась с мужчиной, стала единым целым вместе с ним, приросла к нему и преследовала по пятам, будучи тяжким грузом.        Мужчина наблюдал за мелкими фигурами, пробиравшимися сквозь плотную пелену снега, застилавшей глаза, мешавшей добраться до пункта назначения, и пил сладкий-сладкий капучино, обжигая полость рта в надежде хоть что-то почувствовать. Внутри неприятно щемило от ниоткуда взявшейся тревоги, однако где-то просыпалась надежда на долгожданный субботний отдых, которого не хватало во время будней, тянувшихся с невероятно медленной скоростью.        Поставив уже холодную керамическую кружку на подоконник, мужчина бросил взор на висевшие на стене кухни часы, осознав, что простоял у окна двадцать минут, за которые кофе успел остыть и стать мерзким на вкус. Арсений выдохнул и оперся двумя руками о пластиковую поверхность, опустив голову вниз.        Взять себя в руки не удавалось. Точно так же, как и заставить себя заняться делом. Посмотреть фильм, уже несколько недель открытый в одной из вкладок ноутбука, почитать книгу, за которую Арсений не брался с середины января, то не находя времени, то беспечно прокрастинируя, пролистывая бесконечные ленты социальных сетей.        Арсений стал замечать, что кроме собственной бесчувственности и агрессии, все пространство вокруг заполнила людская отрешенность от него самого. На проводимых им уроках ученики всё чаще молчали, будучи запуганными Поповым, который из-за малейшей оплошности срывался на крик, уроки вел на повышенных тонах, а на вопросы ребят отвечал пассивно-агрессивно.        Многое изменилось, а Арсений не мог найти этому причину. Точнее, в глубине души он понимал — всё из-за кудрявого парня, бесследно пропавшего несколько недель назад — однако мужчина не признавал этого. Все чувства внутри смешались, образовав тугой комок, который хотелось лишь выблевать.        Схватив холодную керамическую кружку с подоконника, Арсений устало поплелся в сторону кухонного гарнитура и бросил посуду прямо на столешницу, отчего от стен просторной кухни эхом отразился неприятный звон, отдавшийся в виски мужчины, которые вот-вот готовились взорваться от накаляющейся боли.        В мыслях была лишь просторная кровать, на которую хотелось обессиленно упасть, укутаться в несколько слоев одеяла, свернуться в позу эмбриона и пролежать так двое суток, пока не пришлось бы снова ехать на работу, сидеть там несколько часов, подавляя агрессию и держа себя в руках, что особо то и не удавалось. Впрочем, Арсений и двинулся в сторону спальни, не задерживаясь в мыслях о том, что ему нужно сделать, до какого срока успеть сдать отчеты о преподавательской деятельности, что прочитать и посмотреть.        Внутри было лишь щемящее чувство пустоты, появлявшееся обычно во время приступов тревоги, которая так и наступала на пяты.

***

       На кресле, что некоторыми днями ранее было передвинуто к окну, рассиживалась девушка, не отнимая взора от снующих туда-сюда безликих силуэтов. Светлые волосы плавно распластались по хрупким плечикам, а сигарета все тлела, сжатая меж тонких пальцев, так и не подносясь к растерзанным губам.        Ставить самой себе диагнозы Ева не любила от слова совсем, да и назвать свое состояние одним существительным особо не могла, но невероятная пустота и горечь — очевидно то, что безостановочно протекало в ее душе и голове.        Печаль съедала изнутри, не позволяла радоваться, не позволяла жить. Не хотелось напиваться, курилось только механически, без удовольствия. Ни малейшего понятия, что делать, да и никакого желания что-либо менять, когда жизнь превращается в глупое существование.        День сменяется днем, ночь сменяется ночью, но изменений не происходит, эта стабильность лишь давала понять, что все несменяемо, все устойчиво, апатия, отключившая на многие дни всевозможные эмоции, нерушима.        Все люди, что желали ей помочь, что хотели написать ей, поговорить, так и не получали должного ответа, да и ничего особого-то не получали, только глядели на то, как их подруга угасает, потухает на их глазах, молчит, когда обычно бы говорила, глядит так пусто, безучастно, не смеется сладостно.        Витовская не снимает взора с неба, когда на нем куда-то разбегаются все плюшевые облака, и на месте их вдруг прорезаются маленькие звездочки.       " — Господи, что с тобой? — Антон встал и подошел к девушке, крепко прижимая к себе, на что та в ответ уткнулась ему в грудь и начала истошно рыдать, цепляя тонкими пальчиками чужое пальто.        — Ну, тише-тише, звездочка."        Ева закусывала губы после любого из вонзающихся в голову воспоминаний, хотелось истошно рыдать, впиваться ногтями в кожу, но слезы не текли, кажется, они проникали прямо к сердцу и прожигали его насквозь, вставали комом в горле, не позволяя нормально дышать.        Уже месяц пролетел с того момента, как самый близкий её человек куда-то беспросветно пропал, исчез, и никто в душе не чает, где сейчас он может быть, и в каком он состоянии.        Разве такого конца они заслуживали?        Прогулки в одиночестве, в наушниках — такая же меланхолия, расстегнутая куртка, холода уже не чувствуется. Ева больше не ищет никого в толпах, уходит в богом забытые, укрытые от скоплений людей места, ставит телефон в режим "не беспокоить", и не реагирует на родительские упреки.        Витовская потеряла всю надежду, она иссякла окончательно. Девушка перестала звонить, писать, проверять, в сети ли сейчас случайно её друг, не вернулся ли, не написал, что всё в порядке с ним, и всё снова будет так, как раньше — все также хуево, но хотя бы вместе, хотя бы рядом, с возможностью положиться на друг друга, опереться на родное плечо. Высохла, словно лужица на солнце, не оставив и следа.

я вижу твой шум и я слышу твой запах — я в твоей жизни останусь лишь в шрамах.

       Ева устала, выгорела, и в ней нет больше места для чувств, эмоций, для той жившей в ней пару месяцев назад эмоциональной девчонки.

***

       Вилка со звоном плюхается на пол, и Арсений, наклоняясь за столовым прибором, недовольно вздыхает. В квартире невероятно душно, после дневного сна ужасно сушит в горле, но Попов не прилагает ни малейших усилий, дабы облегчить дискомфорт — обыденно замученное послерабочее состояние.        Разломав котлету на много-много кусочков небольшого размера, мужчина отодвинул тарелку, решив что он все-таки совсем не голоден. Решив бросить это дело, преподаватель поднялся с места и двинулся к стоящему в гостиной комнате дивану.        Работать желания нет — невероятная усталость, так что Арсений принял решение отложить все на другой, более не выматывающий день, что-то вроде завтрашнего, а может и послезавтрашнего...        Глаза слипаются до невозможности сильно, но проспать весь день грозит совсем неприятной бессонницей в темное время суток, отчего Попову приходилось насильно раскрывать их, отвлекаясь на какое-то юмористическое шоу, что играло по вечерам по телевизору.        Снова тащиться из комнаты в комнату совсем не хотелось, но непреодолимое желание заварить себе сладкого капучино вынуждало в очередной раз подняться на ноги. Рефлекторно тыкая по кнопочкам черной кофемашины, стоящей на столешнице кухни, мужчина, поджимая губы, ожидал пока бежевая чашка заполнится желанным напитком.        До уха с соседней комнаты доносится звон о пришедшем на телефон уведомлении, и Арсений нахмурился, уже предчувствуя увидеть среди диалогов очередной вопрос от недопонявшего что-то ученика — зачем он только на уроках им все объясняет, если даже в свободные часы они его и с того света достанут?        В воздухе завеяло ароматом свежеприготовленного кофе, и преподаватель сделал глоток, с наслаждением прикрывая глаза — невероятная любовь к этому напитку преследует его так много лет, что, кажется, и кофеин для него стал не вредным, а напротив, важнейшим источником эндорфина.        Вернувшись к телевизору, мужчина переключил канал на тот, где уже несколько минут играл какой-то незнакомый ему недавно вышедший кинофильм, и схватил смартфон свободной ладонью, продолжая отпивать из кружки.        Глаза мгновенно расширяются, и давление тела, по всей видимости, взлетает до предельного. Руки непроизвольно начинают трястись, сладкий капучино в ту же секунду оказывается на столе, когда зрачки из раза в раз перечитывают одно и то же уведомление: Шастун. 19:17 Абонент появился в зоне действия сети.        Мужчина сглатывает и, часто моргая, начинает беспорядочно клацать по экрану, пытаясь набрать номер, что он уже выучил наизусть в связи с последними событиями.        Гудок за гудком, но ответа не следует. Попов закипает, но звонит снова и снова, все не теряя резко заполыхавшей внутри надежды. Трубку на противоположном конце звонка никто не берет, кажется, уже десятый раз, лишь автоответчик неустанно сообщает, что абонент, видимо, занят.        Очередной звонок — конец. Вокруг эхом раздается снова "недоступен", и Арсений ударяет кулаком по дивану, злость так поглощает. Биться о стенку головой хочется, а может и бить кого-то другого, кричать и разбить к черту этот беспрестанно играющий телевизор.        Раскрыв окно нараспашку, преподаватель вдохнул полной грудью и пусто взглянул вдаль, отчаянно сжимая ладонями усыпанную пеплом поверхность подоконника. Легкий щелк, и подожженная сигарета оказывается меж пальцев, подносится к пухлым губам и заволакивает терпким дымом легкие. Арсений не знает, на кого он злится — на себя, на ситуацию, на жизнь, но агрессия настолько окутывает все вокруг него сейчас происходящее, что ни одна тонна никотина сейчас не упокоит.

***

       Февральский ветер неприятно обдувает со всех сторон, отчего хочется надеть на себя бесконечное множество курток и закутаться в такое же количество шарфов, но Арсений, выебистый павлин, пробирается сквозь тяжелые сугробы в одном темном пуховике, едва прикрывающем задницу, ещё и без шапки. Где-то за ним слышится тихое бормотание в духе: "блять, Арс, куда ты нас завел?", "неужели не могли в городе спокойно пошляться?" или "пиздец, весь снег в ботинках".        Наконец-то выйдя к более-менее протоптанной тропинке, Попов выдыхает и отряхивает штанины узких джинсов от мокрого снега, а девушка рядом с ним пытается вытащить из кожаных ботинок белые комки, налипшие на черный мех изнутри.        — Сейчас вперед, где-то километр, может два, что-то красивое должно быть там, — запыхавшимся голосом говорит мужчина, потирая ледяные руки.        — Арс, ты пиздец, — выдыхает Ева, протягивая шерстяные варежки черного цвета.        — Знаю, — говорит Арсений, непоколебимо принимая предмет одежды.        — Ладно, если бы ты нормально оделся, но ты ведь даже понятия не имеешь, куда мы идем, — бурчит девушка, обходя его и двигаясь прямо по тропинке, прямо в лесную глубь.        Вокруг все еще лежит снег, который начнет таять в лесу только к апрелю, хотя в питерском климате вокруг уже не так много сугробов, несмотря на середину февраля. Высокие сосны вздымаются вверх, разрезая пасмурное небо своими острыми вершинами, а воздух вокруг свежий настолько, что хочется дышать полной грудью.        Арсений идет за спиной Витовской, оглядываясь по сторонам. Снег не такой мягкий, как несколькими метрами позади, поэтому шаги получаются более уверенными, а пушистые хлопья не норовят попасть в ботинки. Оглядываясь, мужчина примечает, что вокруг совсем нет пней, а крепкие деревья возвышаются на метров десять-пятнадцать к небу, что может говорить о том, что в этот питерский лес люди особо не суются, разве что такие же уставшие от рутинной городской жизни люди, как и сам Арсений.        Чувствуется терпкий запах хвои, напоминающий один из парфюмов Попова, которым он давно перестал пользоваться, предпочтя что-то менее "маскулинное" и нейтральное, с не такими ярко выраженными древесными нотками, но все ещё что-то свежее и достойное.        Путь проходит в тишине, перебивающийся лишь хрустом снега да сухих сучьев под ногами, отчего обоим "туристам" предоставлялась возможность поразмышлять, окунуться в себя, не задумываясь о своей обыденной жизни среди серых стен и таких же людей.        Здесь, когда в радиусе нескольких километров нет ни души, кроме этих двоих, когда единственное, что они могут услышать — это свист ветра да шелест одежды, хочется отпустить все невзгоды.        Хочется прекратить думать о будущем, хочется прекратить думать об отношениях с людьми, хочется прекратить думать об Антоне.        Хочется прекратить думать.        В головах лишь желание отключиться от реальности, впасть в транс, сделать всё, чтобы прекратить вариться в этом котле обыденности жизни, в котором кишат все обязанности, дедлайны, установки и мечты.        Сейчас есть только момент, в котором хочется полностью раствориться, погрязнуть в этой тишине и чистоте сегодняшнего дня, не задумываясь о том, что будет впереди.        За размышлениями Ева и Арсений не заметили, как оказались у небольшого замерзшего озера, от ледяной глади которого отражалось солнце, успевшее выйти из-за облаков, ранее сгустившихся плотной пеленой там, высоко в небе.        — Неплохо, — выдыхает Витовская, усаживаясь на крупный камень на берегу, предварительно стряхнув лежащий снег рукавом пуховика.        — Представь, как здесь летом классно будет, — вымученно улыбается Арсений и присаживается рядом с девушкой.        — Вероятно, здесь будет много туристов. Ты как вообще об этом месте узнал? — вопрошает Ева, придвигаясь ближе к мужчине, прямо как замерзший снегирь.        Арсений повторяет движение за Витовской, понимая, что шапку действительно стоило с собой взять, как и шарф, и вообще одеться, блять, нормально, а не как обычно.        — Мой хороший друг о нем рассказывал еще несколько лет назад, а я только сейчас нашел возможность сюда попасть, — отвечает мужчина.        — Нашел возможность? А я думаю, обстоятельства сами тебя нашли, — печально усмехнулась Ева.        Умеет, конечно, эта девчонка ковырять раны. Как и старые, давно зажившие, так и совсем свежие, отчаянно пытающиеся восстановиться.        Так они и просидели несколько минут, вглядываясь в зеркальную поверхность озера, от которого так ярко отражалось зимнее солнце, которое так и норовило ослепить каждого, кто взглянет на него. Кажется, эта прогулка была необходима им обоим, как возможность остаться наедине с собой, не ощущая необходимости наполнять тишину бессмысленными фразами, странными и не очень историями, заполоняющие пустоту.        Вокруг все такой же зеленый лес, сугробы и ни единой души поблизости. Слышится лишь тихий щебет птиц, пролетающих над макушками людей, которых они наверняка не привыкли видеть в здешних краях.        Здесь дышать легче — нет городского смога, воздух не давит со всех сторон, заключая в тяжелые, металлические цепи, скручивая конечности и обжигая холодом. На удивление, даже курить не хочется, хотя и Арсений, и Ева в последнее время пристрастились к никотину, что такой щемящей болью отдавался где-то внутри, напоминая об Антоне.        Складывалось ощущение, что кудрявого парня они и не увидят больше. Никаких звонков, сообщений, парень не появлялся в сети уже несколько недель, на другом конце слышится лишь "абонент временно недоступен, пожалуйста, перезвоните позднее".        Поиски теряют смысл. Все вокруг теряет смысл.        Смысл приобретает лишь желание раствориться в серой жизни, в которой тебя по пятам будет преследовать чувство потери.

***

       Капли воды струились по плечам, стекая с темных из-за влаги волос, пока девушка молча наблюдала за этими импровизированными гонками на своей собственной коже в отражении зеркала, предполагая, какая из капель быстрее очутится на полу. Отвлекшись от своих дум, девушка подняла глаза и вгляделась в свое лицо: осунувшееся, с темными кругами под глазами, которые увеличились в сотни раз из-за бессонницы, потрескавшиеся и искусанные губы. Прекрасный набор для одиннадцатиклассницы, оставшейся без своего лучшего друга, даже не имевшей возможности предположить, что с ним случилось и где он находится.        Ева тихо выдохнула, схватила полотенце и спешно вытерлась, надела домашнюю одежду — мягкие штаны черного цвета с каким-то забавным узором и такого же цвета футболку — и вышла из ванной комнаты, направившись в свою спальню.        Впереди её ждала прогулка с подругами, которые всеми силами старались отвлекать друг друга от болезненных напоминаний о их высоком сверстнике. В последние встречи с ребятами никто не упоминал Шастуна, хоть и всем всё было понятно — без Антона не то, без Антона не получается. Аня всегда была рядом — ходила вместе с Евой прогуляться после школы, курила одну сигарету на двоих, приглашала к себе домой, чтобы глянуть какие-то забавные сериалы или юмористические шоу, погулять с её собакой.        И Витовская была благодарна ей. За всё то, что она делает ради них обеих, даже несмотря на то, что у неё и своих проблем достаточно, однако, как там Достоевский писал? "Человек человеком спасается"? Может, оно и так. Про двух девушек, потерявшихся в своей жизни, совершенно не понимающих, что будет дальше, ухватывающихся друг за друга, как за спасательный круг.        Потонув в своих размышлениях, Витовская наносила макияж медленными движениями, стараясь аккуратно накрасить глаза, не испачкав веки черной тушью и не уронив кисточку, ведь руки тряслись так, будто она не обычная ученица какой-то там школы, а наркоман, неспособный прожить и дня без дозы.        Вчерашняя прогулка с Арсением продлилась аж до полуночи, но, к счастью, семьи Евы не было дома с раннего вечера, отчего ей не пришлось выслушивать многоминутные тирады отца о её безответственности и халатном отношении к собственным родителям и отвечать на вопросы о том, где она пропадала, с кем и чем занималась.        Это времяпрепровождение с Арсением ощущалось как что-то необходимое, как возможность полностью поменять обстановку вокруг, забыться в моменте, не тяготя себя мыслями о своей никчемной жизни, утратившей очередной огонек, который кое-как сверкал в непроглядной тьме.        Время близилось к половине четвертого, когда девушка выходила из дома и направлялась к месту встречи, где, судя по беседе с Кариной, Аней и Лизой, уже собрались все подруги. Благо, идти было недолго, поэтому опоздание получалось некритичным, но Витовская в любом случае пыталась прибежать как можно скорее, лишь бы не быть одной и не заставлять девушек ждать.        — Привет, — здороваются Аня, Карина и Лиза, поочередно обнимаясь с Евой, как только она подошла к знакомым фигурам.        К середине февраля погода состоялась совсем непредсказуемая — в один день могла бушевать жестокая метель, снег слепил людей вокруг, движение на дорогах было затруднено, из-за чего многие люди отдавали предпочтение питерскому метрополитену, отчего и под землей возникали пробки, только не из машин, а людей; а на следующий день солнце сияло так, что весь выпавший снег таял, по ночам превращаясь в лед, подставляя всех людей под риск подскользнуться, упасть и сломать себе одну из конечностей.        Сейчас было что-то среднее — солнечная погода, однако невероятный холод пробирал до костей, но троих девушек ничего не останавливало от того, чтобы отказаться от ношения шапки — все-таки укладку портить не хочется. Одна Карина замоталась в теплый бежевый шарф и надела такого же цвета шапку, за что часто её шутливо дразнили подруги, а та наигранно обижалась, пряча улыбку.        — Привет, — слабо улыбается Витовская, слегка запыхавшись.        — Купим чапу? — сразу спрашивает Левицкая, лучезарно улыбаясь.        — Только вишневую, — отвечает Карина с полной уверенностью в своих словах.        — Тебя не спрашивали! — съязвила Романова, но говоря это с некой любовью, что так питала к подруге. — Ты даже и не куришь, блин.        Лиза испуганно вздрогнула, взглянув на Карину, которая улыбалась, глядя на подруг, ничего не подозревая. Только через несколько секунд девушки осознали, что после слов Дмитриевой едва заметный огонек в глазах Евы потух окончательно.        Вишневый "Чапман", который так любил курить Антон.        Те самые сигареты, которые были неотъемлемой частью всех прогулок с Шастуном, времяпрепровождений в компании или в одиночестве. Фантомный сладкий вкус ягоды повисает на губах, а воздух становится таким тяжелым, что дышать становится труднее, легкие распирает со всех сторон, а голова начинает кружиться.        — Вишневый, так вишневый, — выдыхает Витовская и, развернувшись на пятках, идет в сторону ближайшего табачного магазина, в котором продавали сигареты без паспорта и имелся шанс, что нужная марка там окажется.        Карина получила грозный взгляд от Ани, после чего подруги, поникнув вместе с Евой, последовали за ней, не говоря друг другу ни слова.

***

       За те дни, пока Арсений находился в глубокой прострации, у мужчины появлялось много вариантов, как справиться с самим собой — забываться в книгах, сериалах, фильмах, работе, общении, но в последнее время ничего не помогало. Необъяснимое чувство пустоты, тяготящее его практически всю жизнь, обострилось после осознания, что Попов не смог.        Не смог найти истину, не смог понять, что случилось с щуплым пареньком, куда тот пропал, почему его телефон недоступен, почему в один из дней слышались гудки, а не привычное сообщение, проговариваемое ботом всё снова и снова, и жив ли Антон вообще?        И единственным выходом из своего апатичного состояния оказались походы в спортзал, из которого выходить и возвращаться в пустую серую квартиру совсем не хотелось. Была бы воля Арсения, он бы каждый день оставался в окружении тренажеров, выматывая себя по несколько часов в сутки, дабы приходить домой обессиленным, падать на кровать и засыпать за считанные секунды.        Однако по совету тренера приходилось заниматься через день, чтобы давать организму отдохнуть, хоть и отдых требовался совсем не телу, а нервной системе, которая была напряжена уже бесконечное количество месяцев, а в последние недели нервные клетки были сравнимы с оголенными проводами, которые могут оборваться в любой момент, при случайных обстоятельствах.        Несколько дней назад Арсений, спавший от силы час за двое суток из-за непреодолимой бессонницы, которая возникла из-за избытка работы и тренировок, а также кошмаров, ставшие сопровождать Попова в обыденной жизни, разбил кружку, лишь выронив её из ослабшей руки. Тело не было готово заниматься спортом, не спать и лишь работать, отчего услышав звон керамики и почувствовав под ногами свежесваренный капучино, мужчина обессилено упал на колени, совершенно не думая о горячем напитке и осколках на полу.        Тогда Арсений осознал, насколько далеко всё зашло.        Пришлось следить за собой, ложиться в кровать по будильнику, вставать утром по будильнику, ставить напоминания о приемах пищи, не забывать о тренировках, которые длятся максимально дозволенное время, чтобы не переусердствовать. Занятия спортом помогают отвлекаться от своих мыслей, направляя все силы в правильное русло и не наносить особого вреда здоровью.        Хотя, что уж там говорить про вред здоровью. Хоть и Попов не особый любитель алкоголя и сигарет, к последнему он все-таки пристрастился, в основном выкуривая по одной-двум сигаретам в день, иногда забывая о них на день-два, однако раньше был противником курения и мог себе позволить такую слабость только лишь в состоянии алкогольного опьянения.        Никотин помогал. Или это Арсений себе внушил, что они действительно помогают, а не убивают его изнутри, пока он старается жить свою жизнь обычного преподавателя в школе.        Мужчина шел по освещенному уличным фонарем скверу, возвращаясь домой после вечерних тренировок. Спортзал находился в пешей доступности от квартиры Арсения, так что он часто прогуливался до и от него, дабы растянуть время и не возвращаться в холодные стены.        Прохладный ветер приятно обдувал обнаженную кожу шеи и лица, забирался под рукава зимней куртки, развивал густую пушистую челку, что успела отрасти и лезла на глаза. В мыслях проносится отметка о том, что стоило бы записаться в барбершоп и подровнять прическу, привести себя в более человеческий вид, как раньше.        Впереди кто-то идет.        Высокая фигура направляется в ту же сторону, что и Арсений.        На знакомом незнакомце надет капюшон черного короткого пуховика, а спина не такая уж и широкая, чтобы это был взрослый здоровый мужчина.        Дыхание замирает, а Арсений, пытаясь с ним совладать, придерживает спортивную сумку на плече и бежит прямо к парню, думая только о том, чтобы он оказался тем, о ком бесконечно тянулись все переживания учителя.        Преодолевая расстояние за несколько секунд, Арсений грубо хватает парня за плечо и разворачивает того, вглядываясь в лицо.        Перед ним замирает гримаса испуга, слышится короткий вздох, а парень отпрыгивает от него, откидывая руку Арсения.        Это не он.        Арсений в ужасе. Его сердце сделало кульбит, приготовившись остановиться на месте. Он лепечет что-то в роде "извините-извините, кажется, я обознался, как неудобно вышло, я не хотел вас пугать", а в ушах так шумит, что он даже и не понимает, смог ли он действительно выдать то, что хотел.        Слышится какое-то подобие ответа, истерический смешок парня, который не на шутку перепугался, но тот понимающе кивает и, развернувшись, спешит удалиться, предварительно пожелав доброго вечера, пока Арсений ошарашенно стоит на месте и глядит ему вслед.        Спустя несколько секунд, а может и минут, когда Попов смог более-менее успокоиться, он продолжает стоять на месте и поднимает голову наверх, вглядываясь в черное полотно, разукрашенное еле заметными звездами, которые смазываются из-за бушующего в крови адреналина и, безусловно, освещенного ночью города.        Это был не он.        Кажется, Арсений начинает сходить с ума.

я не думал о тебе целых пять минут, это значит, я сознание потерял.

***

       Девушка хмыкнула, стоя на пороге чужой квартиры, и оперлась о стену подле входной двери.        — Боже, Арс, ты такой капуша, я запарилась уже стоять, — протянула Настя, и мужчина нахмурил брови.        — Эй? Это я тебя заставлял так быстро собираться? — преподавательница улыбнулась услышанному и бросила взгляд на беспрестанно тикающие часы. — Только фотоаппарат возьму, потом выходим.        — Ну, давай-давай, старикашка, — насмехалась Лазарева, от скуки разглядывающая недавно сделанный маникюр.        Через минут пятнадцать они, наконец, сидели в автомобиле Арсения, утыкаясь в телефоны и отписываясь в самые разные мессенджеры самым разным людям. Машина все же завелась, и товарищи поехали по выбранному направлению.        — Обязательно так рано ходить гулять? Я хотя бы на выходных отсыпаться хочу, — недовольно выдала дама, и Попов фыркнул, в наигранном высокомерии поднимая одну бровь.        — Стемнеет тоже рано. Если на тебя вечером в лесу бабайки нападут, ты думаешь я тебя спасать буду?        — Совсем свихнулся дедок, какие бабайки на меня нападут? Я тебя брошу на растерзание, а сама сбегу, — бросила Настя, указывая на лежащую в бардачке жвачку. — Твоя?        — А чья еще, как думаешь? — Арсений, двумя руками державшийся за руль, резко освободил руку, дабы поправить лезущие в глаза пряди волос.        — Откуда я знаю, кого ты в этой машинке возишь, а? Мало ли таксистом подрабатываешь после школы, — девушка хихикнула, схватив упаковку жевательной резинки. — Можно возьму?        — Бери-бери. Это от моего прошлого клиента осталось, он, кстати, в этой же машине и умер.        — Точно крыша поехала уже... О, вишневая. Вкусы изменились? — Анастасия призадумалась. — Раньше одну клубнику с бананом жевал.        — Люблю экспериментировать, — наигранно выдавил из себя Попов, когда в мыслях моментально возник силуэт подростка, что, кажется, скупал все в этом мире лишь по одному принципу — вишневый вкус. Одеколон у мальчишки был вишневый, сигареты тоже, да и любое, чем он пользовался пред чужими взорами всегда было со вкусом этих злосчастных ягод. — А мы приехали.        Девушка кивнула и, схватив сумку, вышла из машины, хлопая дверью.        — Вау, — преподавательница восторженно ахнула, сложив ладони в восхищенном жесте, — симпатичное местечко.        — Ага, — буркнул мужчина, поднимая голову на расстилающийся пред его взором невероятной красоты пейзаж уставленных в ряды деревьев, на голых ветках которых тонким слоем покоился белоснежный недавно выпавший снежок.        Арсений достал из рюкзака фотоаппарат и направил его ввысь, желая запечатлеть, как несколько милейшей формы облаков застыли над парочкой отделившихся от всех деревьев.        — Кофе возьмем? — вопросила Настя, когда друзья медленно шагали по уложенному специально для прогулок тротуару, пока Попов безостановочно фотографировал на свою камеру виды природной красоты.        — Возьми мне раф с карамельным сиропом, я пока туда схожу, — мужчина кивнул в сторону тропинки, ведущей чуть поглубже в лес, — поснимать хочу.        — Не уходи далеко, пожалуйста. Давай кабанчиком, пять минут тебе, туда-обратно, — слегка улыбнулась дама, и Арсений недовольно закатил глаза.        Девушка направилась к уличной небольшой кофейне, что люди специально возводят повсюду ради таких, гуляющих зимой дурачков, замерзающих под февральскими морозами, а Попов сменил путь к лесу, держа в уже заледеневших ладошках камеру, дабы тут же запечатлеть все, что покажется его взору достойным этого.        Средь множества деревьев была кромешная тишина, ни звука не издавалось ниоткуда. Мужчина опустил камеру и взглянул на природные красоты, чувствуя как учащается его дыхание. Отчего-то донимающий ранее холод куда-то улетучился, и телу мгновенно стало душно, когда Арсений ощутил невероятную тревожность от того, как полнейшее безмолвие вдруг прервалось какими-то непонятными звуками. Шуршаниями, шелестом, будто за каждым деревом прячется следящий за ним человек.        Мозг разрисовывал повсюду очень правдоподобные снующие-туда сюда и постоянно увеличивающиеся в количестве силуэты, точнее, кажется, это был силуэт одного парня. Кудрявого, высокого и худого, словно спичка, будто ищущего что-то или кого-то своими испуганными зелеными глазами.        Закружилась голова, и Попов присел на корточки, прикрывая веки и, должно быть, шептал он сам себе: "Это все не по-настоящему, это мне видится, я просто устал", а со лба капельками стекал пот. Было плохо, тошно и кошмарно, будто он сейчас в ужасно глупом страшном сне, а шум в ушах не прекращался, хруст снега, шорохи все ускорялись и ускорялись в своем беспрестанном звучании.        — Эй, Арс, все в порядке? — вдруг услышал он за своей спиной знакомый теплый голос, и промычал не открывая глаз. — Что случилось?        — Я не знаю... Поплохело как-то, — сглотнув, ответил он и поднялся на ноги, придерживаясь за подругу.        — Это все от твоего стресса вечного... Дуралей, что пошел без меня-то? Эй, кофе сейчас разольешь! — вскрикнула Настя, пытаясь удержать в руках два картонных стаканчика и измученного товарища. — Сейчас получше хоть?        Попов аккуратно приоткрыл веки и оглянулся, замечая, что в лесу они совершенно одни, и никаких посторонних звуков, никаких силуэтов и никаких мальчишек.        — Да... Да, — выдал преподаватель, а внутри невероятная тревога от мыслей, что он, кажется, окончательно сходит с ума, крыша у него едет точно.        — На, попей, — протянула ему раф подруга и, задумавшись, цокнула, — давай поедем куда-нибудь поесть, а потом домой. Нагулялись уже...        — Лучше сразу домой, еду закажем... — все еще не отошедший от шокового состояния Арсений стоял и трясся, словно лист осиновый, и Лазарева кивнула.        — Только за руль я сяду. В поликлинику заехать не хочешь? Совсем бледный ты какой-то, — преподавательница поджала губы и отпила свой латте.        — Не, нормально все. Пойдем, — схватив фотоаппарат покрепче, мужчина направился обратно по тропинке, отчаянно пытаясь скрыть от переживающей дамы, насколько он чувствует себя сумасшедшим.

***

       Ева стояла на кухне в полном одиночестве, заваривая в чашке черный чай с лимоном, и томно глядела на лежащее в тарелочке шоколадное печенье, пытаясь насытиться одним лишь его видом, дабы не сорваться на манящий так десерт.        Вздохнув, она схватила кружку и направилась прочь из комнаты прямиком к своей спальне, освещающуюся сейчас одной лишь висящей на шторах гирляндой, лампочки которой были формы небольшого размера звездочек. Девушка плюхнулась в кресло, находившееся у стола, и убрала с паузы свою любимую игру на ноутбуке.        В доме тишина, спокойствие — родители уехали, никто не донимает, не лезет с лишними расспросами, лишь сидишь в свое удовольствие занимаешься своими делами, а время уже переваливает за двенадцать ночи.        Из слегка приоткрытого окна задувает февральский ветер, отчего довольно холодно, и бледная кожа покрывается мурашками, но на девушке некогда подаренный Антоном его свитер, и ей все же немного теплее то ли от плотной ткани любимой вещи, то ли от воспоминаний о его владельце.        С другой вкладки ноутбука играет песня, лиричная, печальная, но в тоже время успокаивающая, и Витовская иногда отвлекается от игры, чтобы, прикрывая глаза, отпивать свой несколько минут ранее заваренный чай.

it's making you cry every time you give your love to me this way saying you'd wait for me to stay I know it hurts you

       Приятное мелодичное звучание резко, как и всегда, прерывается нежданным уведомлением, и Ева медленно, лениво потянулась к телефону, ожидая увидеть какой-то глупый спам или привычно-раздражающую рекламу интернет-магазинов, но лишь бросив взгляд на экран, девушка на несколько десятков секунд замирает, не шевелясь и, кажется, даже не дыша.        Витовская сглатывает, вновь перемещает взор по экрану, потом снова и снова, снова и снова, чувствуя, как трясутся ее руки, как они разливают остывший в чашке чай, как у нее звенит в ушах, как в глазах темнеет, как мурашки табуном по коже пробегают, то ли от холода, то ли от ужаса.        На ватных, дрожащих ногах она приподнимается с кресла, оставляет чашку, пытается выйти из комнаты, но в какой-то момент взор мутнеет, и она чуть ли не падает, успевая ухватиться за стену.        — Сука... — шепчет сквозь зубы Ева, пытаясь встать ровно, молясь о том, чтобы не потерять сознание сейчас, ведь ей так страшно, так тревожно, так надо бежать, покинуть это место.        Голова трещит, дыхание сбивается, но она берет себя в руки, встает, тащится в коридор и натягивает трясущимися до ужаса руками пальто, открывает дверь и выбегает из квартиры, даже не запирая ее. Беспрестанно тыкает по кнопке вызова лифта, сглатывает, Витовская не может успокоиться, когда ее пульс взлетел, кажется, до трехзначных чисел.        Девушка сжимает ладошки в кулаки, протыкая их ногтями, но не замечает боли за всеми теми чувствами, что сейчас просто полыхают в ней.        Ей так страшно, ей невероятно тревожно, из глаз, что не плакали уже так много дней, вдруг потекли одинокие слезинки, и Ева даже не утирала их, игнорируя то, как щекочут они ее щеки. Лифт останавливается, сообщая о приезде на пункт назначения, и Ева кошмарно сильно выдыхает, печально прикрывая карие глаза.        Паника.