Руки, дарящие розы, пахнут розами

      До бамбуковой рощи Фумио добирался в одиночестве. Пользуясь тем, что он наконец-то выбрался куда-то, помимо лечебницы и храма Священной птицы, кенар против обыкновения не полетел напрямик, сразу в гнездо, а свернул к перекрестку улиц, намереваясь миновать весь район Дунфэн. Птицы, заслоняясь зонтиками от мороси, спускались на мощеную в лужицах, дорогу и юркали под завесу пара и духоты, валивших из проемов ресторанчиков и закусочных. Фумио, также поддуваемый нарастающим ветром, ступил на землю и принялся оглядываться вокруг: праздная прогулка по столице в столь поздний час была ему в диковинку, оттого он напитывался, словно ворс кисти тушью, впечатлениями, которые многим показались бы скудными.       Высовываясь из-под зонта, он наблюдал, как торговцы убирали пустые, залитые водой прилавки, разгружали телеги, занимавшие всю ширину дороги, из-за чего их приходилось перелетать; как под навесами жарили и тушили рыбешку уёк и лапшу; как обходили кварталы с клинками в ножнах петухи-стражники, чьи неприкрытые головы стягивали оранжевые повязки. Дунфэн располагался не далеко и не близко к порту, поэтому также имел крупные места для сбыта товара, в отличие от западных и северных районов Лань Шан. Однако если в Наньхай торговали преимущественно морской живностью, чужеземными продуктами и изделиями, то в Дунфэн и Гунтянь в основном свозили крупы, овощи и материалы из провинций империи. Подобное разделение диктовалось тем, что у порта был выстроен огромный рынок, более похожий на базар, где сезонно проживали иные расы, а по мере отдаления от южного района возобладало коренное население, ревностно относящееся к сохранению своего положения в Лань Шан как хозяев, поэтому все причисляемое к иноземному ограничивалось в насаждении и властями, и местными. За диковинкой и бо́льшим выбором пернатые слетались на юг, а за основными предметами быта и съестным про запас — в центр и на восток.       Кенар разглядывал вывески бань и забегаловок с сезонными сластями, сосредоточенных в кварталах исключительно поблизости с постоялыми дворами; листовки на каменных фасадах, завлекающие горожан посетить то-то и то-то, посмотреть такую-то постановку в таком-то театре. У порога одной книжной лавки, на что указывал крупный символ на табличке, перебивая друг друга, о чем-то запальчиво разглагольствовали два аиста и воробей. Трости их зонтиков после каждого подтягивания на плечи скатывались, и трое уже будто вымокли до нитки. Из чужеземцев же никто слуге не повстречался на пути.       Повсюду, где хватало пространства, росли ныне отцветшие глицинии. Вопреки обманчивому обилию гнезд для ночлега путников и увеселительных заведений рядом, в том числе и питейных, чьи входы озарялись красными фонарями, Дунфэн напоминал малый дворик стареющего господина из города, поселившегося в деревне. Но не утратившего тягу к комфорту. В нем чувствовались замашки среднего чиновника, хлопочущего о том, чтобы достать для семьи добротную ткань, чтобы у стола лежали самые мягкие подушки или даже имелись резные стулья, а бесчисленные гости были впечатлены приемами; но при этом озабоченного отдельной верандой для созерцания личного садика, отрезанного от заполошного мира.       Кенар плутал все вниз и вниз по узким улочкам, теряясь в деревянных, подсыревших закоулках. В конце концов матерчатые туфли промокли, однако Фумио не замечал этого, будучи увлеченным тем, как споро тучная, румяная докрасна от жаровни утка в закусочной под дощатым навесом лепила из остатков теста лепешки, валяла их в клокочущем масле, а затем посыпала кунжутными семечками и заворачивала в плотную бумагу.       — Лепешки! Рисовые лепешки! Налетай — торопись! А то недолго им остынуть. Вот уж и кончатся, последние разберут! Всего две медные монеты! — зазывала утка.       Фумио прощупал мешочек за пазухой. Отправляясь покупать благовония для наставника Чана, он взял для верности еще несколько монет. Почему бы не потратить их на что-то вкусное? Сегодня слуга едва ли успел перекусить на службе, а в доме Ча почти ни к чему не притронулся, так еще и последний сверток с лепешкой оказался самым объемистым, самым манящим.       — Возьмите, любезный, — обратилась к нему торговка. — Вкуснее, чем у меня, вы нигде не сыщете. В такую погодку хорошо полакомиться горячей лепешкой прямо с жару. Два медяка, зато много и сытно!       Кенар сглотнул. Когда ему еще доведется попробовать эти лепешки, возбуждающие аппетит золотистой, пузырящейся корочкой, сладковатым запахом и пышностью многослойного теста? Он поспешно потянулся за мешочком, предвкушая мягкий хруст и таящее тесто во рту. Вдруг со спины его кто-то дернул за рукав, заставив обернуться и убрать зонт в сторону:       — Эй, ты, случаем, не из дворца?       — Верно, господин, — вырвалось у застигнутого врасплох слуги.       Как незнакомец сумел обнаружить в нем, облаченном в обыкновенное платье, дворцового служащего, недоумевал Фумио. Убрав руку от ворота, он наткнулся на подвеску на поясе. Как он забыл о ней? Во дворце она всегда имелась при нем, хотя, даже если бы подвеска однажды раскололась, все придворные и так знали, кем являлся кенар и какую должность занимал. За Красными вратами же о значении нефритового лотоса мало кто мог догадаться, — это же не отличительный знак государственного советника или лекаря. Так что, само собой, Фумио не думал, что привлечет внимание кого-то постороннего.       — Наконец-то, — между тем роптал незнакомец. — Я жду, жду, а он прохлаждается. От этой скверной сырости у меня нос заложило, а он и не торопится.       Затем мужчина взял слугу под локоть и двинулся к постоялому двору напротив. В сгустившемся сумраке очерчивалось кряжистое сложение того, хотя корпус не отличался приметной фактурностью; в хватке же и редкой жестикуляции чувствовалась леность. А крылья и хвост незнакомца, в довершении к тени от зонта, заслонившей свечение фонарей, имели такой темный окрас, что невозможно было различить принадлежность господина к какому-либо виду.       — И почему так долго? Тебя с другого конца страны посылали, что ли? Которые сутки торчу в этом клоповнике, хоть бы нарочного с запиской прислали, когда прилетишь. А вообще... благо, прислал хоть кого-то.       И вмиг растеряв все недовольство у самого входа в «Выпь в камышах», он добавил, дружески похлопав кенара по груди:       — Ты не сердись, что я накинулся на тебя. Сам понимаешь, откуда мне было знать наверняка: явишься или нет? Да, да, дело, разумеется, деликатное и не должно стать общеизвестным, оттого до последнего мне не приходил ответ. Давай мы сейчас с тобой без обиняков все решим у меня, — не на улице же разбираться.       — Прошу простить этого неразумного, — попытался упереться Фумио, — но о чем вы, господин?       — Как о чем? Ты же служишь у Тао, разве я не прав? Лотос на поясе — его же носит прислуга во дворце. Ловко, конечно, было придумано, чтобы я приметил тебя, однако, не слишком ли явно? Старик способен был выдумать что-то незауряднее. Да где уж в его лета-то!       В сознании Фумио что-то щелкнуло, а в груди заскребла тревога. Он вновь приложил усилие, чтобы высвободиться или хотя бы отодвинуться от незнакомца, развеять чужое заблуждение, но тщетно. Двери на петлях скрипнули, и мужчина, пихнув вперед кенара, направился внутрь постоялого двора, на ходу стряхивая влагу с зонта на плитку пола.       — Да, этот на службе у досточтимого старейшины, но…       Закончить Фумио помешала подоспевшая к ним девушка-канарейка в фирменном, кирпичной окраски фартуке заведения, с растрепавшимся узлом волос на макушке и подносом, полным опорожненной посуды. Она спросила, когда же «господин Та» изволит рассчитаться за дополнительные сутки в комнате, на что тот отмахнулся и заверил, что выплатит все сегодня же часом позже, и распорядился принести настойку и тыквенных семечек. Служанка приняла заказ и без особого рвения отправилась обратно в набитый постояльцами и посетителями зал.       То, как обратилась канарейка к мужчине, заставило Фумио покоситься на оперение незнакомца, озаренное теперь светильниками, — характерные пятна на крыльях принадлежали перепелу. Кенар вцепился в перила единственной лестницы, что вела на второй этаж, и странный господин наконец остановился.       — Позвольте, кого этот имел честь встретить?       — Какая тебе разница, приятель? Тебя послали с поручение, ты прилетел. Если не объясняли подробности, значит, знать тебе их не нужно, — нахмурился перепел.       — Господин утверждает, что ждал этого слугу из дворца с чем-то важным, но, если дело впрямь щекотливое, то, как этот может удостовериться, что вы тот, кому якобы предназначался ответ уважаемого старейшины?       — А ты смышленый, приятель. Уважаю таких. Хотя чему удивляться, папаша никогда не выносил дураков. Я — Таосюань, наследник рода Та. Такой ответ годится? Ничем доказать свое прямое родство я, к великому сожалению, не в состоянии, потому как старик отнял у меня право на владение всем семейным имуществом, в том числе реликвиями с изображением нашего герба. Тебе придется поверить мне на слово.       «Стало быть, этот господин и есть отправитель того дерзкого письма, выдающий себя за несуществующего сына учителя!» — заключил Фумио.       Старейшина Тао обладал скрытным характером, семейной жизнью и заботами хозяйства он не делился даже с другими старейшинами, с которыми когда-то начинал службу во дворце и был накоротке. Имена же близких и дальних родственников оного, если те и имелись, не прогремели ни на одном из поприщ, они растворились в массе других, оттого род Та будто бы и не существовал ни для аристократии, ни для простых птиц. Фумио довелось услышать лишь об одном члене семейства Та — покойной супруге учителя. Стареющий перепел отсутствовал тогда на службе более месяца, и всем заправляли его заместители. О том, что почтенный старейшина пребывал в трауре — как и положено, сроком в три месяца, — придворным стало известно, когда с гонцами некоторым женам избранных старейшин и высокопоставленных чиновников прислали письма с извещением о смерти их былой подруги. Что касалось потомства, то Тао сам подтвердил, сжигая гадкое письмецо, — сыновей у него нет. А для Фумио все сказанное учителем являлось безусловной правдой.       Верный слуга счел своим долгом выведать подробнее об обманщике и его претензиях к учителю, чтобы впоследствии призвать к ответу, коли прохвост замыслил клеветать или как-то иначе изводить старейшину, поэтому он не подал виду, что имя ему неизвестно. Кивнув и попросив прощения за недоверие, он позволил Таосюаню проводить себя прямо по короткому коридору до крайней комнаты.       Как только створка сплошь из дерева, без бумажных вставок, захлопнулась, слуга прижал зонт плотнее к груди, словно щит. Перепел пригласил его сесть за неказистый столик у оконца, выходившего на стену соседнего здания. В комнатушке был также лишь светильник, узкий футон с не по размеру одеялом, циновка вместо подушек для сидения да вертикальная картина с невежественным подражанием популярным мотивам, — ничто не согласовывалось между собой ни по форме, ни по материалу. Вряд ли здесь кто-то задерживался дольше одной ночи, подумал кенар, впервые узревший подобную бедность вкуса и безразличие в убранстве.       На столешнице среди шелухи от семечек были небрежно раскинуты гребни из клена, пара коробочек с ароматными мазями, флаконы для масел и нюхательного заморского табака, две стопки перевязанных бечевкой замаранных каллиграфическим почерком листов и несколько сшитых книг; на обложке верхней книги несуразно красовалось изысканное название пьесы. В орошенной дождем тушечнице на подоконнике, поперек которой мостом перекинулись две невымытые кисти, увязла жирная муха, выпирающая, будто бородавка на гладкой коже.       — Местечко не ахти какое, согласен, — представившийся Таосюанем расположился напротив, досадливо скривив губы. — Это мера предосторожности. В таких заведениях ты никогда не скомпрометируешь себя, потому что никому из твоего круга равных по статусу не придет в голову развлечения ради остановиться здесь. Этим вовсю пользуются ростовщики, у которых пока нет собственной лавки, и их жертвы. Можешь замолвить словечко папаше, на какое самоотречение я иду из-за него, приятель.       Фумио неопределенно улыбнулся.       — Уважаемый старейшина никогда бы не допустил, чтобы его родные нуждались в чем-либо. Если бы он только знал, то непременно предпринял меры раньше, чтобы свидеться с вами.       — Верно говоришь. Так поступил бы любой другой отец, вот только загвоздка в том, что любой — кроме моего папаши. Ты, кажется, недавно во дворце, — Таосюань вальяжно привалился к стене у окна, выставляя всего себя напоказ, а Фумио представилась возможность как следует рассмотреть пройдоху.       На удивление, верхний халат и края нижних одежд, несмотря на посредственное качество, портившее насыщенность цвета, имели толковое совмещение. Да и в целом, отметая предубеждения, мужчина не был обделен приятностью черт, а в речи, разбавленной грубыми словечками, слышалась правильная манера произношения, отчего облик его при первом впечатлении располагал к себе. Тем не менее, несмотря на чрезвычайно густые брови, уходящие вниз до висков и массивную челюсть, к неудовольствию, Фумио уловил в собеседнике случайное сходство со старейшиной Тао, особенно в форме лба и разрезе щелок. Было ли это ироничным совпадением, но Таосюань будто походил на снятую с основного рисунка кривую резьбу для гравюры. Подобно оборотню, он надел чужую личину, исказив ее до безобразия: те красивые тона, линии благородного портрета, что он перенял от Тао, обратились в сладострастную маску с крикливыми красками.       — Не то, чтобы… — уклончиво ответил кенар.       — Тогда еще успеешь натерпеться от старика, ха-ха. Легче совладать с сумасбродным актеришкой, мнящим себя великим мастером, чем добиться отзывчивости от старейшины.       От возмущения кенар сильнее сжал зонт на коленях, никак больше не пропуская рвущиеся наружу эмоции. Учитель не заслуживал тех поношений за своей спиной, коими сыпал так называемый Таосюань снисходительным тоном. Неважно, взаправду тот принадлежал роду Та или нет, для порядочного господина было недостойным оскорблять перед слугой его хозяина. А уж сыновней почтительности не слышалось ни звука в чужих жалобах.       — О, верно ли этот понял, что у господина имеется внушительный опыт общения с артистами театра? Должно быть, вы тоже актер?       — Да, опыт мой богат на разного сорта актеров. Но я не лицедействую, а создаю роли. Здесь, — Таосюань чувственно оттянул указательным пальцем бечевку одной стопки и провел по ней от верха до низа, — мой законченный шедевр драматургии. Необходимо лишь найти театр, достойный моей постановки. Но в наш век, увы, мастерство актера не призвание, а средство заработка, драматургия не привилегия творца, а занятие ремесленника: бревно — его сюжет, а долото — артисты. Поэтому никто не желает браться за постановку пьесы от непрославленного автора, в которой гениально все, и рисковать. Она пылится, так и неоткрытая зрителю.       — Театр Аямэ весьма незаурядный.       Кенар задумчиво глядел на пьесу; он гадал, зачем перепелу было кем-то притворяться, — чтобы заручиться поддержкой для постановки?       — Да, разумеется. Поэтому он следующий в моем списке, куда я обращусь.       Раздался стук. Давешняя служанка принесла мисочку тыквенных семечек.       — Где настойка? — возмутился драматург, пристально наблюдая за девушкой, пока та не отодвинулась от стола.       — Хозяин не велел ее подавать вам, пока не будет заплачено за прошлый обед и ужин. Таковы порядки в городе: не более чем через сутки, вы обязаны вернуть долг. Сейчас вы готовы расплатиться?       — Дорогуша, попроси своего хозяина за меня хорошенько, будь умницей. Уверен, с твоим голоском уговорить его будет проще простого, и он даст иное указание.       — Ага, например, отработать долг. Вы еще должны за день и ночь, господин.       — Сердитость не к лицу миленькой барышне. Чего тебе стоит принести мне один несчастный кувшин? Вдруг у вас залежался где-то в погребе излишек. После я лично отблагодарю тебя, — мужчина бархатно огладил маховые перья девушки.       — Вам надо — вы и просите. Наш двор — приличное заведение, а не перестанете распускать руки, я нажалуюсь хозяину.       — Я приказал тебе принести, значит — неси! Руки у тебя есть, ноги — тоже. Я же сказал, что заплачу за все позже. Или ты глухая?       — Когда заплатите, тогда и получите.       — Как ты смеешь! Ты!..       — Эта служанка — не владелица. Разбирайтесь с хозяином сами, если недовольны, — отрезала та и выпорхнула.       Какое-то время, пока Таосюань ругался под нос и перетряхивал пустой флакон табака, Фумио пребывал под впечатлением от поведения служанки. Заведено ли так во всех постоялых дворах?       — Приятель, — окликнул его Таосюань, — затягивать нам не сподручно. Давай сюда серебро, и посидим где-нибудь в более располагающей обстановке.       — Вы говорили, что хотите попытать удачу в Аямэ, — свернул с темы кенар. — Это глупое яйцо не сомневается, что господин Таосюань выдающийся творец, но как же так вышло, что вы в размолвке с господином старейшиной? Его положения хватило бы для покровительства яркому таланту.       — Именно поэтому мы и в разладе, — выпалил тот, явно польщенный, но испытывающий нарастающее нетерпение. — Все из-за несносного брата и моей благоверной. Кстати, на ее обряд погребения мне и нужны были средства. Ожидание ни к чему, приятель, доставай серебро.       — Как, ваша возлюбленная?.. Соболезную вам, господин.       Фумио с поклоном выразил сочувствие. Фраза про избранницу заставила слугу почувствовать себя в неловком положении. Возможно, Таосюань, несмотря на бесстыдство и нахальство, действительно нуждался в помощи, а пьеса и притворство — крайняя мера, его единственные способы провести достойный обряд погребения любимой и таким образом утешиться в горе. А для вымогательства тот выбрал наставника непреднамеренно.       — Да, смерть женушки стала для меня болезненным ударом. Только благодаря работе над пьесой денно и нощно я, насколько смог, оправился от утраты. Я не хотел бы бередить еще не до конца затянувшиеся раны и был бы признателен тебе, приятель, если бы ты поскорее отдал присланное сердобольным отцом. Кто бы подумал, что его сердце еще не зачерствело. Я был несправедлив к нему, — сокрушенно вздохнул перепел.       — Дело в том, господин… — замялся кенар. — Такая странная ситуация сложилась. В общем, пожалуйста, выслушайте этого недостойного… Произошла ошибка, господин, и этот ничего сейчас не может сделать для вас.       — Как тебя понимать?       — У этого нет серебра, которое вы ждали. И никто не посылал к вам. Мы встретились случайно. Этому ничтожному очень жаль, и я постараюсь предпринять все возможное, чтобы…       — Ты смеешься надо мной, что ли?! — взревел Таосюань, стукнув кулаком по столу.       — Нет, — пискнул кенар, загородившись зонтом. — Поверьте, это все недоразумение. Этот виноват перед вами…       — Серебро где?!       — Нет, правда, нет!       — Думаешь, я такой идиот, что куплюсь на твои ужимки? Сбагрил деньги — или что там было? — себе, а передо мной трагедию разыгрываешь?       Таосюань вскочил и вздернул Фумио за ворот.       — Говори, подлый вор, куда дел серебро?       — Не было никакого серебра, этот ничего не крал. Пожалуйста, отпустите, — лепетал слуга, выронив зонт и схватившись за чужие кулаки в безрезультатной попытке отцепить их.       — Зачем же прилетел сюда и последовал за мной? Хотел поиздеваться, ничтожество?! Дескать, у такой почтенной птицы, как Тао, сын побирается? Будто той мелкой мерзавки мало. Решил, что я тут на коленях тебя буду умолять отдать деньги?! Или это папаша специально велел тебе ткнуть меня носом в дерьмо? Лизоблюд порядочный твой старейшина Тао, вот кто! Подлизался к императору хорошенько так, что сам при достатке и власти, а сына — долой, чтобы чистеньким остаться. Так, что ли?! Из-за брата-швали меня и к демону на рога можно отослать, и честь мою с землей сравнять? Да такие, как ты, должны мне сапоги целовать!       — С-старейшина здесь ни при чем… Он не знал, что вы ждали его здесь. Ваше письмо он сжег и приказал выбросить. И то, о чем вы толкуете, никак не связано со старейшиной. Отпустите!       — Так значит, и старик, и ты читали его! Тогда какого демона морочишь мне голову? Не вздумай дурачить меня. — Перепел встряхнул сжавшегося Фумио. — Не бывает таких совпадений, чтобы ты так удобно объявился рядом с назначенным местом.       — Но это сущая правда, господин. Этот бросил лишь взгляд на ваше письмо и совсем не уловил содержание. Клянусь вам!       — Чушь! Раз не отдаешь по-хорошему, я заберу сам.       С последними словами Таосюань дернул за пояс Фумио, высвобождая ткань верхнего халата. Пропуская мимо ушей протесты, он, не медля, принялся обшаривать слои одежд и кармашки в рукавах. Лапища бесцеремонно прощупывали каждый бу тела маленькой трепыхающейся птицы. Подвергался ли кто-то из дворцовой прислуги подобному унижению? Первый слуга  сгорал от позора, однако не в его силах было прекратить постыдную пытку обыском. Его учили подчиняться, не перечить, а жизнь в Сияющем дворце при добром хозяине не требовала от кенара умения защищать себя, оттого, столкнувшись с насилием, Фумио оторопел. Он был беспомощнее новорожденного птенца перед коршуном, разоряющим хлипкое укрытие.       В конце концов Таосюань обнаружил мешочек. На стол высыпались три медяка и серебряная монета.       — И все?       — Э-этот объяснял вам, что у меня нет н-ничего, — промямлил кенар, запахивая все слои до нательной рубашки.       — Тогда принесешь завтра. Семь слитков серебра, как я писал изначально, и еще один за трату моего времени.       Фумио молчал, заново наматывая пояс дрожащими пальцами.       — Ты уяснил?       И опять тишина.       — Откуда у вашей братии столько апломба? Раз натираешь полы во дворце, возомнил себя господином? А что невежливо молчать, когда требуют ответа, тебя не научили?       — П-прошу простить этого неразумного, но… но вы порочите славное имя досточтимого старейшины Тао. Вы — не сын благородного учителя. И я ничего не принесу вам, потому что не смею потворствовать обману. Я сочувствую вашему горю, и мне жаль вашу возлюбленную, правда, но неужели она будет благодарна за серебро, полученное с помощью лжи и вымогательства,  которым вы почтите ее дух?       Воздух сотрясла звонкая пощечина.       Снизу, из зала, докатился придушенный гортанный хохот.       Таосюань ударил наотмашь, и Фумио рухнул на пол, инстинктивно закрывшись крыльями. Челюсть обожгло болью, а в уголке губ выступила кровь.       — Вот тебе мой бесплатный совет: прикусывай язык прежде, чем прощебетать чушь.       Сердце маленького слуги колотилось о ребра, словно били тысячи барабанов. Даже когда кенар совершал самые глупые и серьезные ошибки, учитель никогда не срывался до оплеух. Обыск был унизителен, однако пощечина оказалась ударом куда страшнее по хрупкому самоуважению Фумио. Лишь осколки разбитого достоинства удержали его от порыва отползти и забиться в темноту угла.       Как нарочно, незапертые двери внезапно распахнулись.       — Дорогой! Вот и я. Ты еще долго собираешься здесь обитать? — пропела долговязая цапля с кульком из платка с лилиями, да так и замерла, уставившись на странную картину: распластанного кенара в распахнутом платье рядом со своим спутником. — Мерзавец! — прохрипела она и накинулась с кулаками на перепела. — Ты сказал мне, что добудешь нам средств! Я жду тебя, как дура, которые сутки, терплю приставания плешивых сморчков, чтобы купить пудры, а ты получил деньги и сразу спустил их на мальчика-шлюху! Гадина!       Незнакомка походила на тех обворожительных барышень, чьи портреты порой показывал кенару журавль за легкомысленной беседой: объемную прическу, точно облако, удерживали восемь шпилек разного стиля и тройка простеньких гребней, по поясу, завязанному спереди, порхали над воронками у водопадов желтые бабочки, а на расписной накидке, в тон зеленым и алым слоям, раскинулись лозы с зацветшей тыквой. Кожа ее была до того напудрена, а губы красны от, казалось, впитанного ими вишневого сока, что ничего определенного о возрасте цапли не скажешь.       Она извивалась угрем, лупя Таосюаня. Настроение того, в свою очередь, и до этого было испорчено хуже некуда, так что перепел не намеревался терпеть пустую ревность любовницы, которая в ответ на увещевания злилась пуще прежнего.       — Угомонись, женщина! Что ты напридумывала себе? У него спрашивай, где наши деньги! — указал на кенара Таосюань. — Он выбросил письмо, которое я отправил во дворец, и ему хватило наглости явиться, чтобы позлорадствовать. Я проучил паршивца, обыскав, надеялся, вытянуть правду: куда он дел наше серебро. Как видишь, ничего нет. Так почему бы тебе не поколотить того, кто это заслужил?       — Он?.. Из дворца? — оторопела цапля; выверенным жестом она огладила прическу и оценивающе оглядела третьего в комнате.       У Фумио не складывалась ни одна фраза в оправдание, все, что он мог, так это промычать что-то неразборчивое.       — О боги, кому я доверилась! — разъярилась женщина. — Обещаешь мне роль в своей пьеске второй месяц, а толку — чуть! И что же я слышу: твоя хваленая записка к какому-то высокопоставленному родичу так и не дошла. Рассчитываешь, я поверю, что из-за него? Да будь у тебя взаправду родич из дворца, разве скитались бы мы с провинциальным балаганом вместо того, чтобы сразу отправиться в столицу? Объяснись мне вот еще в чем: если бы на его месте оказалась я, ты бы также свалил всю вину на меня, выгораживаясь перед любовницей? Надоело! В здешних борделях за ночь и то денег больше заработаю, чем на твоих глупых постановках за месяц.       Цапля кинулась к столу, баночки и флаконы с маслами тут же полетели в ее кулек.       — О, тебе не привыкать. Однако напомню, ты сама пожелала улететь со мной! Сидела бы сейчас под крылом своей «матушки» и грела бы солому деревенщин вместо танцев, — конечно же, это тебе больше по нраву.       — Замолчи! — женщина швырнула кипу бумаг в перепела. — Они были благодарны мне! Я — единственное прекрасное, что они видели, и все любили меня безумно! Ты обдурил меня! Где моя сцена? Где мои зрители?       Как бы ни были колки взаимные нападки и напористы тычки цапли, перепел ограничивался лишь упреками в ответ. Пока двое переругивались, вымещали друг на друге обиды и разочарование от несбывшихся чаяний, кенар оправился от шока. Задерживаться здесь явно было чревато непредсказуемыми последствиями. Не дыша, он подполз к двери и ринулся вон под оклики хватившейся его парочки.         Споткнувшись на ступенях, кенар сбежал вниз по лестнице. Без оглядки пустился наутек по переулкам, поворачивая то тут, то там. Перелетел с десяток домов и, поскользнувшись на крыше, чудом не свалился с нее. Все в памяти слилось в сплошное неразборчивое месиво от испуга. Очнулся Фумио на ветке старой липы, крона которой была столь густа и плотна, что кора ствола почти не намокла от ливня, а маленький слуга схоронился в ней, будто в норе. Из гнезд высунулись разбуженные обыкновенные птахи проверить, что за существо потревожило их покой. Поджав ноги и обернувшись озябшим коконом из всклокоченных перьев, кенар переводил дух. Отчего-то в толще листвы обволакивало ощущение безопасности, будто в несокрушимой крепости, а если закрыть глаза, то запросто представлялось, что вокруг дремучая чаща.       Пусть вода по желтым перышкам стекала ручьями, Фумио хотелось вымыть с мыльным корнем чужие прикосновения, уличавшие его в допущении неуважения к владыке, хотя Таосюань вряд ли полагал, в чьей власти на самом деле был слуга. Кенар принадлежал павлину, а значит, как и в отношениях прочих слуг и господ, закономерно пострадавшим и оскорбленным считался хозяин. По обычаю, нанесение посторонними вреда первому равнялось надругательству над честью второго.       В старинной истории эпохи Враждующей Дюжины о двух семействах — Фэн и Дань — даже излагался повод начала кровопролитных сражений между кланами таким образом: когда глава Фэн устал от постоянных мелких интриг и устных баталий, в которых неизбежно терпел поражение, поскольку его соперник являлся птицей крайне хитрой и просвещенной, он приказал похитить приближенного главы Дань. Ни в чем неповинному прислужнику подрезали крылья и вырвали язык, а затем изувеченного возвратили обратно. Тем самым глава Фэн заявлял, что с главой Дань расправится в равной степени, уничтожив его как искусного оратора, и прямо объявлял войну.       Второй же из признательности за годы службы не прогнал приближенного, несмотря на то что слуга без крыльев уже не был полезен, как прежде, и в древности мог наперед рыть себе могилу. А когда спустя несколько лет глава Дань попал в засаду, слуга, которого он пожалел, принял удар нацеленного в господина копья на себя. Эта часть из классической истории о борьбе и последующем примирении, коих у пернатых имелось в достатке, из поколения в поколение восхваляла верность во всяких связях и союзах. В общем смысле как подданный должен был отдавать жизнь за императора, так и монарх обязался не забывать о благодарности народу за преданность и труд. Особой же популярностью сказание пользовалось у прислуги и домочадцев, подобно легендам о могучих героях, поворачивающих реки вспять во имя долга, у воинов. И так за века сформировалась традиция, хотя ныне и видоизменившаяся, при этом сохранившая прежние идеалы, по которой слуга терял независимость от хозяина и считался его вещью, собственностью. Однако отличие такого склада устройства общества и его нравов от чужеземного рабства заключалось в том, что птицами не торговали на невольничьих рынках, и за теми оставалось право уйти к другому господину с одобрения нынешнего хозяина или через суд.       Передохнув и убедившись, что погони нет, Фумио выбрался из убежища. Вместо мороси, накрапывающей еще с обеденной трапезы, город теперь затапливал ливень, словно опрокинутое море. Специальную пудру смыло, крылья с трудом противостояли косым каскадам, что остервенело разбивались о землю, и сделались неподъемными. Преодолевать оставшееся расстояние кенар был вынужден пешком, пролетая мелкими рывками, почти на ощупь, лишь над размытой тропинкой на холме. Шквалы толкали в спину, свистели в ушах, срывали листья и плоды со смоковниц, выкручивали ветви хурмы и пригибали бамбуковую рощу, точно тонкий тростник.       Вернулся в гнездо Фумио ни жив ни мертв. Почувствовав тепло, он сразу потянулся к горевшему очагу, возле которого за мгновение образовалась внушительная лужа. Кенар так замерз, что, казалось, стук его зубов тотчас разбудит и Линга, и Сезара.       Хотя пернатые сносно переживали холода, особенно такие мягкие, как на юге, благодаря тому что кровь их грела сильнее, чем, например, змей, страдали они от непогоды не меньше. Между тем пес лишь завозился на футоне, различив сквозь сон знакомый запах.       Засидевшись, кенар чуть не заснул на корточках, но проснулся от собственного чиха, потом еще одного и еще…       — А? — Сезар резко подобрался, навострив уши. — Уже утро? — и, унятый Фумио, улегся обратно.       Комнату на втором этаже, скорее всего, не протопили, а разжигать жаровню в темноте было обременительно и долго, поэтому кенар спустил подушку и одеяло в главную комнату и поставил стойку с мокрой одеждой рядом с очагом. Под потрескивание головешек Фумио колебался, как поступать дальше после произошедшего? Вдруг перепел и цапля не преминут публично потребовать «задолженное» серебро или, того хуже, обвинить в воровстве, возникнув перед воротами дворца? Какой же будет срам! А что, если наставник начнет задавать неудобные вопросы и тоже не поверит, будто кенар не нарочно забрел в тот переулок? Вдруг Таосюань послал очередное письмо, с наветом, и во дворце уже все извещены об унижении первого личного слуги? Но ведь Фумио хотел как лучше…       Он тысячу раз пожалел, что, заслышав странные речи незнакомца, тотчас не удрал. Но, как бы то ни было, измученный кенар решил подумать обо всем завтра, с ясной головой. Поутру же тревоги ночи его настигли вновь, а в придачу к ним добавилась легкая простуда в виде саднящего горла и насморка. Гадатель, верно, ошибся, когда отметил в календаре минувший день удачным для визитов. Судорожно маскируя ссадину в уголке губ, Фумио надеялся, что не обнаружит у Красных врат мужчину с постоялого двора.       Не прекращавшийся с ночи дождь поутих, бамбук уныло шумел в безмолвии тумана. У Линга выдался выходной, так что Фумио взял у него взаймы зонтик, более широкий и длинный в сравнении с тем, который потерял кенар.       На службе слуга без разбора вникал в чужую болтовню, не обсуждает ли кто-нибудь его или незваного посетителя в лице Таосюаня; вопрошал у близнецов, какие распоряжения им поручает старейшина Управления церемониями. Подавая документы, придерживая над владыкой зонт, он ожидал, что сейчас-то подлетит стражник и сообщит, что личный слуга нанес обиду такому-то господину. Но до самого позднего удара гонга вестей, касающихся мнимого отпрыска Тао, не было. Помимо этого, Фумио откладывал признание учителю, оправдываясь неподходящим временем, занятостью и составлением приемлемых объяснений. С одной стороны, промедление могло закончиться тем, что в критический момент кенар запоздает со своей версией случившегося, и доказывать невиновность будет труднее, а с другой, слуга и так получил достаточно тумаков; ему нужно было оправиться.       Император же, в свою очередь, был обеспокоен, помимо простуды подчиненного, казалось, беспочвенной нервозностью того. Несколько раз Гуанмин порывался мягко выведать, в чем ее корень, от чего Фумио умело увиливал, впрочем, отнюдь не годясь собой за это. Купаясь перед сном в бочке, наговорившись на праздные темы, павлин прямо задал вопрос споласкивающему его волосы рисовой водой наперснику:       — Тебя донимает Хуоджин? Он что-то подозревает о сборах в Западные горы?       — Никак нет, ваше величество, — кенар откашлялся. — Ваш перечень для изготовления накидок передан госпоже Аяно под предлогом ранней подготовки к зиме. С тем же доводом выполняются прочие приготовления к путешествию. А «первой встрече», по вашему требованию, уделяется пристальное внимание, придворные дамы только этим и заняты: они всячески украшают временные покои для госпожи Мичико и павильон Гортензий любовными оберегами и осыпают дорожки к ним солью, от злых духов. Даже если господин военачальник имеет какие-либо соображения по этим поводам, у него недостаточно оснований для вмешательства.       — Хорошо, очень хорошо. Так и действуй дальше. — Гуанмин расправил крылья и оперся о край бочки, подставляя спину под мочало. Его распушившийся хвост нависал над горячей водой, на поверхности которой колыхалась сушеная лаванда. — А готовиться к зиме нам правда стоит заблаговременно в сем году, иначе рискуем не успеть. Еще траты на строительство пути на Запад, торжество… М, празднество можно устроить сдержаннее, посвятить его поэзии и провести большую часть на открытом воздухе. Или вообще ограничиться лишь главными ритуалами.       — Управление казны на днях предоставит вашему величеству предварительный план расходов и предложения по их сокращению.        — Угу, пусть передадут через тебя. — Павлин повернулся торсом, вытянув руки. — Может быть, тебе еще есть, о чем поведать мне?       Воспользовавшись заминкой Фумио, Гуанмин без задней мысли стер ему пену около носа, а заодно и немного пудры с белилами аккурат у того места, где была ссадина.       — Что это? Какая-то сыпь?       Фумио отнекивался, пока в итоге император не поймал его за подбородок и не вытер своеобразный грим.       — Скажи мне, дорогой, ведь те царапины на запястьях на самом деле возникли вовсе не ненароком, не так ли? Тот пес, которого вы с другом приютили, плохо относится к тебе? Буйствует? Будь со мной честен. Твоему ли хозяину не знать, на какую подлость и жестокость способны разумные существа. Не всеми движут бескорыстные и благие цели, и, к сожалению, в бренном мире не искоренить пороки плоти и извращенного разума ни молитвами, ни мечом. Но важно, чтобы ты не молчал, если кто-то вредит тебе. Нет ничего зазорного в том, чтобы попросить защиты, особенно, когда есть те, кто поможет. Уверяю, для твоего спокойствия все останется между нами.       — Что вы, владыка! Господин Сезар ни в коей мере не злоупотребляет гостеприимством, он очень порядочен и отзывчив. Мы неплохо ладим.       — Хм, кто же обидел тебя?       Гуанмин продолжал бережно удерживать Фумио за щеки, не давил, выпытывая суть, и не сердился, а выражал исключительное сочувствие и поддержку, способные растопить вековые льды Севера, отчего маленький слуга сдался и, прерываясь на полуслове из-за вконец истерзанного горла, доверил императору историю о Таосюане. Когда он закончил, завершилось и омовение его величества, разительно помрачневшего при упоминании имени прохвоста-перепела.       — И старейшина Тао категорично не интересовался отправителем? — спросил павлин. Фумио покачал головой: наставник не стал ввязываться в разбирательства, считая это ниже своего достоинства. — А все, что наглецу было нужно — восемь слитков серебра? Не маловато ли для того, кто метит в наследники древнего рода Та? Просил ли он о чем-то либо же предлагал, склонял ли к чему-то?       — Нет, он требовал единственно средств, — отвечал кенар, натирая благоухающими маслами тело альбиноса.       Тот задал еще немного уточняющих вопросов вроде «наставник так и сказал тебе, что не имеет сына?», «был ли кто-то еще, помимо цапли?», «заметно ли во внешности перепела нечто выделяющееся?», «где именно он поселился?» и другие в том же духе, а затем развеял опасения Фумио:       — Старейшина Тао, надо полагать, оказался прав: идти на поводу у мелкого обманщика действительно напрасная трата сил. Коли он выдает себя за представителя столь значимого семейства и так самонадеян и вздорен, то наказание за опрометчивость настигнет его вскорости само. Забудь о том, что он изрыгал из грязного рта.       — Этот, в сущности, — потупился кенар, — сам виноват… кхм… что ввел незнакомца в заблуждение и вмешался в чужие дела, не разобравшись. Этот поймет, если… если ваше величество посчитает предпочтительным выбрать другого личного слугу взамен того, который опозорил вас и себя. Этот рассудил поступить осмотрительно, потому что недоставало мужества прямо обличить негодяя, но по итогу нарвался на неприятности и обременил вас, хозяин.       «Опять…», — повисло на кончике языка, словно не оторвавшийся от ветки лист. У Фумио создавалось впечатление, будто все, что он совершает, сводится непременно к единому, закономерному итогу — ошибке; чем больше он старается, тем чаще промахивается и оступается. Набираясь опыта для получения первого ранга, он явно, как ему нынче казалось, переоценил собственный потенциал, поскольку с годами он больше не ощущал внутреннего роста, а испытывал застой и спад в отчаянных попытках не развалить то, что есть. «Идеальное Я», которого кенар добивался, вставая раз за разом после каждой неудачи, ускользало от него все дальше за горизонт с новым шагом.       — Но ведь ты не мог повлиять на ситуацию, когда утратил над ней контроль, — мягко возразил Гуанмин. — Если ты руководствуешься собственными соображениями, то это лишь свидетельствует о твоей «одушевленности». Собственных суждений нет разве что у вазы, меча или шпильки. Зря ты коришь себя, — если бы не твое вмешательство, то я бы остался несведущ о подобном глумлении над славным семейством Та. А это, — павлин вновь перевел внимание на ссадину и поцеловал ее, — заживет. И прошу тебя, не гуляй один в столь поздний час, к тому же в ненастье.       Альбинос мог отчетливо наблюдать контраст белых пальцев на заалевшей щеке и почти обжигаться об нее.       — Кстати, выполни, пожалуйста, последнее поручение на сегодня: слетай за старейшиной Хуоджин, — меня озарила идея для ответного хода в текущей партии го. Это будет сокрушительный удар по его обороне.       Изящным жестом расправив рукава в три слоя, павлин двинулся в спальню, поднимая невесомым подолом широкие, неспешные волны. Туда же, по его велению, Фумио переставил гобан, а менее чем через две палочки благовоний привел Хуоджина к порогу государевых покоев. Фазан, который не отказывал себе в удовольствии украсть время императора за игрой, против обыкновения, не воспринял приглашение с воодушевлением:       — Чудно́, не находишь? — бросил он по пути во дворец Ветра и луны.       А ведь действительно, осенило Фумио, никогда прежде владыка не дергал Хуоджина среди ночи, даже придумав особо хитросплетенную комбинацию хоть в го, хоть в сёги, а приберегал записи ходов до утра.       — По приказу вашего величества прибыл старейшина Хуоджин, — отодвинул кенар перегородку, пропуская военачальника.       — Не вырвали ли мы уважаемого старейшину из плена грез? — подтрунил над фазаном павлин.       — Этот скромный воин явится по зову вашего величества в любую стражу дня и ночи, в шторм и испепеляющий зной.       — Фумио, оставь нас наедине и лети отдыхать.       Кенар поклонился. Закрывая створку, он поймал взгляд Хуоджина, который, украдкой от Гуанмина, дал знак встать за дверью. Намереваясь следовать исключительно приказу императора, кенар просеменил по коридору к выходу, однако, повинуясь непреодолимой тяге, хлопнул наружной дверью и, минуя скрипящие половицы, бесшумно прошел вдоль стены к опочивальне. Золотистый рисунок с этой стороны едва просвечивался, и на шелковом фоне мелькали тени птиц внутри.       — Предыдущий ход, позволь отдать должное, изрядно озадачил меня, — хмыкнул павлин. Со следующей же фразы тон его сделался непроницаемым, в нем исчезла непринужденность, подобно тому, как поздняя бабочка умирает осенью в заиндевелой траве. — Подбирая пути для избегания ловушки, я наткнулся на две черные фигуры, которые расположились на доске почти с начала нашей партии. Старейшина не забыл комбинацию в три хода? Второй камень из трех, вот жалость, выпал из игры, и вся конфигурация рассыпалась. Однако, обдумывая нынешний ход, я обнаружил, что сохранившиеся два наконец проявили себя и теперь преграждают пути к захвату территории.       — Мой государь, я не припомню фокус с тремя камнями.       — Неужели? Они стоят здесь, вот они, рядом, где раньше лежали два моих белых камня, крайне важных и дорогих, от которых по первости зависело течение игры. Допускаю, это была вероломная тактика удара исподтишка, просто старейшина запамятовал.       Хуоджин ответил не сразу, должно быть, под иным углом исследуя расстановку на поле. Фумио же одолевало любопытство, возможно ли, в разыгрывающейся партии заложено неимоверное число хитростей? Куда же император поставит очередной камень? А главное, почему командующий отдал распоряжение противоположное воли государя? Как назло, из горла норовил вырваться кашель.       — Да, так и было, я вспомнил, ваше величество. Но мне видится, вся угроза-то и заключалась во втором камне, а его ведь уже скинули в чашу. Да и первый особо не мешает, а третий вовсе затерялся в скопище заблокированных фигур.        — Даже если смотреть на поле так, как ты, нельзя ничего гарантировать. — Затрещали камушки в чаше, и послышался стук ракушки о дерево. — Например, я поставлю фишку сюда, и что же получится? На второй ход ты легко пробьешь мою защиту через третий камень.       — Глупо было бы ставить тут белые.       — Предположим, я не заметил подвоха. Как же быть?       — Позвольте, ваше величество, — беспечно возразил Хуоджин, следом щелкнув камнем о доску, — первый случай был недоразумением, а второй — сплошь бахвальство и ничего более. Не в характере Таосюаня совершать безумства. Долг и месть для типов вроде него — невыгодный груз, чреватый обезглавливанием.       — Он помнит о братце, — грозно молвил Гуанмин.       — И что с того? Отвага претит роду Та, по крайне мере, его нынешним потомкам. Он же не младший Катаси.       Игра оборвалась. Фумио понял это по незавершенному ходу и шумному выдоху фазана.       — Да, Таосюань — не Катаси. — Кенару почудилось, будто сквозь перегородку повеяло могильным холодом, а между тем Гуанмин продолжил: — Но не соглашусь с тобой: кто из близких гнезда Та догадывался до поры до времени, сколь презренная душонка гнила в нравственном чиновнике высшего ранга?       — В чем же замешан Таосюань?       Приняв к сведению краткое изложение рассказа Фумио, Хуоджин обратился за указаниями:       — Что от меня требуется?       — Не свыше обычного. Пусть твои информаторы проверят некое заведение «Выпь в камышах», доложат о связях Таосюаня в Лань Шан и о целях его прилета. В сущности, тот действительно безвреден, но мне не нравится, что они со старейшиной Тао вовлекают в свой раздор непричастных. Я сам порекомендую старейшине улаживать семейные склоки лично, твоя забота — Таосюань. Будет предупреждение обоим.       — Слушаюсь, владыка.       Го вновь увлекло их. Напряжение за огненными фениксами будто бы спало; исчезни перегородка, за которой подслушивал кенар, и вечер не отличался бы от прочих до него, таких же обыденных.       — С некоторых пор я часто задумываюсь, — Фумио напряг слух, внемля протяжному, убаюкивающему монологу, — как бы обернулась моя жизнь, не поспей твой отряд тогда моему на выручку?         — При благоприятном исходе вы стали бы калекой, — припечатал Хуоджин без намерения самоутвердиться или как-то умалить воинские заслуги наместника божества.       — Мгм, нити наших судеб разминулись бы. И с кем бы я играл в сёги, упражнялся в фехтовании? Кто бы разделил со мной бремя минувшего?       — Не надейтесь, мой государь, вам не отделаться от этого воина. Не в этом воплощении.         — Да, с умом и крутым нравом командующего, ему никакие покровители не нужны, дабы удостоиться высшего звания и быть представленным монарху. Помниться, слава о доблести пылкого солдата добиралась даже до отрядов, оторванных от ударных сил армии, на северо-востоке. — Добродушно посмеивался Гуанмин. — Однако завоевал бы ты так же легко мое расположение при иных обстоятельствах? Тебе может казаться, что это не так трудно, но, поверь, потерять его гораздо проще. В действительности, я не хотел бы терзать ни свое сердце, ни сердце старейшины Тао напоминанием… о том, что, в некотором роде, испортило наши отношения наставника и воспитанника. Если сгнило несколько плодов на ветке, усеянной гроздьями груш, это не означает, что дерево погибло, — принцип, от которого я стараюсь не отступать.       Гуанмина Тао пестовал, будто своего третьего сына, и сам наследный принц воспринимал перепела не иначе как сородича. Безоговорочное доверие, оказываемое тому членами династии Гуан, а паче других императором Гуанчжу, не очернялось ни единым пятном на репутации Тао. В юношестве Гуанмин был зависим, как это бывает у учеников, от авторитета наставника. Смерть же венценосных родителей и последующие перипетии подвигли его, если не отречься от привитых учителем идеалов и его самого, то отстраниться от влияния извне и воздвигнуть на руинах своей духовной пагоды невиданный доселе храм.       — Верно, — отозвался фазан, у которого на уме было вовсе не то:       «Э, нет, эту грушу всю под сруб. А узрели бы ваше величество, что он вытворял с мальчишкой, — выкорчевали бы с трухлявым пнем».       Однажды Хуоджин стал свидетелем недвусмысленной сцены, как Тао заставлял найденыша из леса держать осанку, подстегивая назидания вроде «Не перестанешь горбиться, точно обезьяна, я пришью к твоей спине вместо крыльев доску!» бамбуковой палкой. Фазан тогда не сунулся, поскольку, во-первых, не имел права вмешиваться в подконтрольную старейшине Управления церемониями область, в дела его подчиненных, равно как и перепел не мог командовать солдатами; а во-вторых, взрослевший в воинской среде, испытавший на себе беспощадную муштру с ее всякого вида наказаниями, считал суровое воспитание скорее полезным, нежели травмирующим. По его мнению, молодой император слишком пекся о птенце, баловал и нежничал с ним, но не питал какой-либо неприязни к слабости Гуанмина или к непринятию тем насилия вне поля боя, списывая все на не в пример щадящие условия, в которых рос повелитель. Смекнув, что павлин был в неведении насчет методов Тао, Хуоджин в шутку нарочно мозолил перепелу глаза в моменты подобных «нравоучений», чтобы потом якобы доложить его величеству; то, как старейшина багровел от гнева и усерднее скрывал собственную жестокость, чрезвычайно потешало его.       Однако несправедливым было бы утверждать, будто военачальника не заботил прибившийся к ним при прочесывании очередной заброшенной деревни кенар.       Будучи самым младшим для трех сестер и четверых братьев в и без того многочисленном семействе, он мечтал главенствовать над кем-нибудь. В детстве и отрочестве, когда любые запреты и угнетения подтачивали в нем нетерпимость и ненависть к своему положению подчиняющегося, это желание обязательно оттенялось властью хозяина над рабом или стража над заключенным, обязательным подавлением других своей физической мощью, и выливалось в пререкания, протесты против старших по возрасту и рангу. Постижение пути меча, война не озлобили его пуще прежнего, но и не погасили внутренний огонь честолюбия, а, вкупе с проштудированными трактатами о ведении войны, отшлифовали зазубрины характера. В сущности, мечта не изменилась, она, лишившись подпитки яростью, подстроилась под действительность и превратилась в идею совершенной свободы; ее Хуоджин употребил на служение Сыну Неба.       Потому, когда с появлением Фумио Хуоджин познал нечто сходное с тем, как если бы у него был младший брат, фазан уже отнюдь не жаждал вымещать скопившиеся с годами детские обиды на ком-то слабее. По итогу воин взял верх над всеми, кем только была возможность, но настоящее удовлетворение настигло его всего дважды: когда Гуанмин назвал его побратимом и когда маленькая канарейка в первый год обитания в императорских чертогах в отсутствие оного не отлипала от него целую неделю.       Но даже Хуоджин не знал о тонкостях методов Тао; он замечал лишь известные ему телесные наказания, которые через какое-то время прекратились.        Проиграв партию, фазан покинул покои павлина. За ним след в след так, что в коридоре различалось только эхо одной пары сапог, тенью выскользнул кенар; повинуясь безмолвному приказу, он двинулся за воином в павильон Стрекоз. Отдалившись на внушительное расстояние от дворца Ветра и луны, Фумио не выдержал:       — Зачем господину военачальнику потребовалось присутствие этого ничтожного?       — Мы же соратники, Фумио, и должны быть одинаково обо всем осведомлены, — последовал ответ.       — Кажется, услышанное не предназначалось для ушей этого слуги.       — Ерунда.       Исстари павильон Стрекоз закрепился за птицами в титуле старейшины Военного управления, он же пустовал чаще прочих, поскольку службу военачальники в основном несли за пределами столицы. Располагался павильон близ дворца Закона и справедливости на высоких сваях без лестницы к входу, частично нависая над прудом, обрастающим стрелолистом, в который вяло тек ручей; оба здания, разнящихся по назначению, начали строить в одном десятилетии, и в архитектуре их крыш наблюдалось сходство, словно от цельной бирюзы откололи кусочек. Добавленная современная пристройка, с тростниковыми занавесями вместо стен, заменяла веранду, а решетчатые рамы окон походили на прожилки крыльев стрекозы.       Обстановка же, при предшественнике старейшины немногим превосходящая утонченностью и удобством казармы, разве что наличием коллекции фигурок из южного фарфора, с тех пор, как в павильоне обжился Хуоджин, соответствовала внешней чудаковатости: раздвижные двери в кабинет были встроены в смежную со спальней стену, немногочисленные комнаты были либо заставлены древним оружием, трофеями из северных земель и старинными парадными доспехами, либо использовались для тренировок. В опочивальне вместо каркасной кровати фазан распорядился соорудить помост и застелить его циновкой, довольствуясь жесткой подушкой и льняным покрывалом. Как и перепел, он почти не удалялся по хозяйству в имение, а предпочитал быть под боком у государя.       На громоздком темном столе из вишни в упорядоченном хаосе чертежи судов и иноземные карты окружали макет самой крупной джонки империи. Еще различные копии кораблей и лодок Сизых холмов, изготовленные Хуоджином, вперемешку со свитками и книгами с исторической хроникой дрейфовали на полках. Жаровней командующий не пользовался. Никаких картин, а тем более цветочных композиций, он не жаловал. Исключением являлось полотно над изголовьем помоста, где, прорезая грозовые тучи и освобождая солнечный диск от гнета тьмы, Феникс, с выпученными полыхающими очами и перьями, разил когтями водяное чудище — двуглавую змею с телом дракона и хвостом рака, выползшее из демонической пучины. Одним словом, предметы в павильоне, как солдаты, или выполняли сугубо практическую роль, или выставлялись для помпезного шествия.       Воздух здесь был отягощен запахом металла и мужского пота, что обычно не смущало кенара, когда, бывало, фазан приглашал его полюбоваться и потрогать яньюэдао или иное какое сокровище из личной оружейной.       Фумио нервно теребил край банта. Подобает ли ему вникать в то, о чем шептались император и военачальник? Коли его позвали в личные покои, несомненно, ему доверяли, но желал ли он сам проникать в тайны учителя?       — Этот неразумный слуга, признаться, в смятении. Старейшина Тао отрицал существование сына, не говоря уже о двух, однако, оказалось, его величество и вы, господин, наслышаны о его кровных узах. Где же правда?       — И то и другое истина, — ответил Хуоджин, зажигая фитиль светильника и снимая легкие повседневные доспехи. Он всегда придерживался режима сна, но сегодня пренебрег им, занятый чертежами, и не зря. — Наследники у Тао были, пока тот от них не отрекся: от старшего сына, Тайо, за совершенное преступление, а от младшего, Таосюаня, за пренебрежение сыновним долгом.       — Их деяния были непростительны? — робко прохрипел слуга.       — Насчет Тайо сомневаться не приходится. Каждый год двадцать восьмого дня шестого месяца в храмах проводят поминальные обряды о погибших четырнадцатом императоре и императрице, об этом тебе хорошо известно. Именно в тот день, в восьмой год Гуанчжу, во дворец проникли лазутчики, но задавался ли ты вопросом — кто был их проводником?       — Ах, неужели…       Хуоджин кивнул. Опустившись на помост, он взялся начищать маслом верный меч, словно монотонные движения помогали ему сохранять власть над просыпающимся гневом.       — Венценосных особ мне посчастливилось зреть воочию единожды, на торжественном смотре на площади перед дворцом Срединного неба, когда наше подразделение в качестве образцового в столице выбрали для демонстрации боевых умений и искусства владения мечом и луком. Тогда, пусть я был всего лишь мальчишкой одиннадцати лет отроду, подающим с такими же новобранцами оружие старшим товарищам, тем, что удостоились чести выступать перед семьей правителя, я был ослеплен величественностью монархов и поклялся ценой жизни сражаться за них. Обрушить весь мир к их стопам. Поэтому, когда волки вторглись в Сияющий дворец, я жалел лишь об одном, — что самолично не зарубил паскуд. Двадцать девятого дня восьмого года Гуанчжу нам было предписано выдвигаться на запад, чтобы соединиться с войском, прорывающимся через волчьи полчища, вдруг хлынувшие, точно проклятое цунами, но накануне нас растолкали и сообщили, — монархия отныне зиждется на его высочестве. Часть подразделения отправили согласно плану, часть рассредоточили на границе города, в ней я и был. Когда по нашему отряду пошел слушок, что арестовали пособника врагов, я обратился к своему покровителю, отставному генералу Муваню, чтобы меня пустили присутствовать при допросе. Он был дружен с начальником тюрьмы и походатайствовал, мол, юнцу необходимо понабраться опыта и тому подобное. Меня приставили к их писарю вести параллельный отчет; мы записывали каждое слово присутствующих: предателя, стражника, проводившего допрос, причастных. Там же был старейшина Тао, с ним знаком я не был и отнесся безразлично, — просто осрамленная птица из господ. Какое мне до него дело? Поэтому не особо помню, как он держался тогда, но однозначно старик одобрял действия стражи и выступал затем на суде с обвинениями. И вот этот трус Тайо — а он именно трус! ничтожная тварь! — признался во всем без каких-либо пыток. Позднее, конечно, мне удалось откопать больше сведений и составить цельную цепочку событий. Против воли отца он, будучи чиновником из Управления казны, женился на дочери градоначальника невзрачного, в общем, городка, партия невыгодная, да и слыла девица легкомысленной, но Тао по итогу простил его и отпустил из родительского гнезда к невестке, поскольку все же первенец. Когда же волки осадили город, проникли в гнездо градоначальника, глава семейства и его дочь вместе со всеми домашними самоотверженно покончили с собой, лишь бы не попасть в плен к неприятелю. А выродок Тайо, мало того, что ему не хватило духу последовать за женой и вскрыть себе если не брюхо, то хоть горло, чтобы спасти свою шкуру, согласился способствовать покушению на императора. Потом он попытался лететь за холмы, но напрасно. Его величество Гуанмин же вместо позорной казни приговорил его к ссылке в западную провинцию на рудники.       — И он до сих пор там? — Фумио рвано выдохнул, будто в течение всего монолога фазана на него давила водная толща.       Хуоджин испытывающее посмотрел ему в глаза, лицо его приобрело сложное выражение.       — Нет. После войны его приговор не изменился, не до него было, и я при выпавшем случае казнил паскуду, отрубив голову. Телом его, должно быть, насытилось обыкновенное воронье, — вот кому еды хватало вдоволь, так это падальщикам.       Ответ Фумио, по-видимому, не требовался, а тому все равно нечего было сказать, открывшиеся подробности трагедии почти семнадцатилетней давности оглушили его. Воин между тем продолжил:       — Никто не знает о моем самосуде и не должен знать. Это будет наш с тобой секрет. Особенно не заикайся о нем, да и о Таосюане тоже при Тао, — тех, кто болтал о срамившем его род событиях, старик гнобил до такой степени, что сплетники сами подавали в отставку или просились куда угодно, лишь бы дальше от дворцовой службы.       — О, Феникс милостивый… — кенар зажмурился, все вокруг плыло. Однако он уже попался в силки, и ничего не переменится, если он крепче запутается в них: — А что же Таосюань?       — Тао оказался в немилости придворных, но состояние его было не таким уж плачевным, поскольку молодой император не лишал его титула и по-прежнему испрашивал совета по государственным вопросам. Дабы как-то замять скандал и отмыться от позора, старейшина удумал сосватать второго отпрыска дочери дельца-аристократа, который в войну помогал со снабжением войск продовольствием и сырьем для ковки мечей. Брат и жених девицы погибли, а молодых мужчин в их окружении можно было посчитать по пальцам одной руки, да и барышня уже не была юна — ей шел двадцать шестой год. К тому же связь с родом Та, пусть и заклейменным предательством, вкупе с заслугами перед страной сулила им обеспеченность будущих поколений. Но Таосюань, которому надлежало сидеть на заднице ровно и повиноваться отцу, отказался от брака и улетел с блудницей-танцовщицей. Так-то. В общем-то, застал я их обоих, и незаурядного ума не надо, чтобы сообразить — оба бестолковые слюнтяи.       — Господин, прошу простить за дерзость: вы изложили все так, будто слышали из первых уст о перипетиях старейшины Тао, крайне подробно. Это наталкивает на мысли, что вы способны использовать сведения в своих целях. Как же вы с этими знаниями избежали нападок учителя?       — Все просто: я нужен ему, а мне — он. Против него я ничего не имею, интриги не плету. Однако не бывает ненужных сведений, и важно уметь применять их. То, что история с Таосюанем всплыла именно сейчас, удачное стечение обстоятельств, которое нам с тобой выгодно.       Фумио нахмурился, силясь уследить за ходом рассуждений Хуоджина.       — Чем же? Весть о Таосюане ведь расстроила его величество. А если император решил переговорить о том со старейшиной Тао, то и у наставника, скорее всего… испортиться настроение.       — Об этом не переживай, — Хуоджин отложил меч, вытер масляные ладони о чистую тряпку и уперся ими в колени. Его внушительная фигура в багровом одеянии, с рябыми крыльями, бугрилась, словно вулкан над долиной. — Гроза кончится быстро, а вот в воздухе еще какое-то время будут витать ее отголоски, прохлада и пахучесть. В том и польза. Но прежде ты должен понять такую вещь: нет для страны врагов более дрянных и непредсказуемых, чем трусы и одержимые идеей. Когда императорскую армию теснили волчьи стаи, а на трон взошел неопытный наследный принц, многие, казалось бы, преданные родине мужи из высоких военных чинов углядели в ослабленной монархии знак низвергнуть правящую династию, простые же солдаты, которыми те командовали, заражались этой ересью. Целые отряды разворачивались в сторону Сияющего дворца и против войск его величества в слепой вере в собственную избранность, в то, что только они, избавив государство от «изжившей себя и растленной верхушки, отступившей от учений Феникса», спасут народ. Часто мятежники причисляли себя к изуверским течениям пути Феникса, хотя встречались и те, кто неприкрыто алкал урвать во всеобщем беспорядке привилегий и власть. Трусы же, подобные Тайо, гадили исподтишка: науськивали либо действовали под чьим-то давлением, — их выследить было сложнее. Так вот. Эпизод с Тайо — красноречивый пример неблагодарности. Он, как ядовитая гадюка в саду, должен постоянно напоминать, что даже среди соратников может таиться угроза. Однако мне думалось, будто его величество уже позабыл о горькой правде. Сегодня я удостоверился, что это не так. Тем страннее и необъяснимее для меня открытость перед Западными горами. Если правильно воспользоваться создавшейся обстановкой, то возможно изменить мнение государя о союзе с соколиными.       Фумио сдержался, чтобы не начать массировать пульсирующие виски, вместо этого он тщательно вытер мокрый нос, позволяя себе передышку от речей фазана. После встречи с Таосюанем в нем поубавилось рвения отлучаться из дворца, и вообще он хотел побыть один в каком-нибудь маленьком пространстве, но нельзя было то же самое примерять на Гуанмина — отважного и непоколебимого, которому нельзя запросто внушить что угодно.         — Союз, кажется, дело решенное, господин, — осторожно произнес он. — Я понимаю ваши радения о государе и стране, но владыка видит в связи с царицей Оюун немало преимуществ и благ.       — Конечно, — закатил глаза Хуоджин. — Свои не побоялись пустить стрелу в спину, а дикари за тысячи ли — побратимы до конца веков. Какие блага можно извлечь из этой снежной пустыни? Драгоценные камни и минералы? Так у нас своих вдоволь. Ковка оружия? Готов поспорить, меч обыкновенного солдата из крестьян разобьет вдребезги их сталь. Они не вспахивают поля в тех же объемах, что и мы. Соколиные убивают низших существ и оскверняют себя смертью. Какая от них выгода? Другое дело — Гибискусовое море. Земли на Юге горячи и плодородны. Псовые привозят оттуда сукно, подходящее нашей сырой среде. К прочему, у нас уже сложены отношения, проверенные годами, с Благословенными лугами, нам надо всего лишь начать сотрудничать с ними в строительстве и оснастке джонок для дальних плаваний. Проложив путь по морю, мы сможем торговать с удвоенной или утроенной прибылью, потому как не станем платить псам за посредничество. Клянусь, я заплачу из собственных средств за одно-единственное усовершенствованное судно, и через полгода страна заимеет серебро и золото на караван торговых кораблей. А затем мы создадим эскадру, как называют свою морскую армию псы, — так мы обеспечим защиту империи в водной стихии, ограничим воздействие чужеземцев.       — Но переговоры о Западном пути в самом разгаре, еще немного и начнется строительство застав и перевалочных пунктов. Его величество приложил неимоверные усилия не только ради торговых отношений, но и для культурного обмена. — Запальчиво возразил кенар, а опомнившись, стушевался: — Разумеется, глобальная политика не для канарейки, чей кругозор не сравнится с широтой знаний стратега, господин, но этот судит с точки зрения государя. Прошу вас быть снисходительным к этому неразумному.       Сверху беззлобно фыркнули. Хуоджин приблизился к шкафу, бережно притрагиваясь к макету джонки, лакированной, о красных четырехугольных парусах на двух мачтах и с гордо приподнятым носом.       — Усилия, конечно, не напрасны. Лучше иметь хорошие сношения с соседними государствами, пускай даже варварами. На Западный путь можно выделить меньше ресурсов и средств, установить самую маленькую проходимость западных товаров и попробовать сбывать втридорога изделия из Гибискусового моря. В идеале было бы, до заварушки с переговорами, захватить нейтральные территории на правах победителей, но, думается, мне представится еще возможность показать мощь новой армии. Я уважаю твою позицию, но хочу, чтобы ты задумался о моем замысле. Если ты посчитаешь его достижимым, то я был бы рад твоей помощи в его продвижении.       Фумио лихорадочно терзал пояс:       — Ох, что вы! Едва ли этот слуга имеет какое-то право голоса в делах уважаемых господ. Я же не чиновник и не старейшина.       — Тем не менее ты ближе всех к сиятельному владыке.       Напоследок кенар спросил, кем являлся упомянутый Хуоджином при павлине «младший Катаси», на что фазан отмахнулся в характерной манере: «Неважно. Бунтовщик».          Фумио надеялся, что случившееся постепенно станет казаться лишь дурным сном, завтра он отправится на службу таким же, как и пару дней назад, не втянутым в семейную трагедию учителя и грандиозные планы военачальника. Однако на следующие сутки старейшина Тао удалился из дворца по неведомым подчиненным причинам, поручив первому слуге выполнять работу за него. Кенар весь извелся в ожидании его возвращения, поскольку догадывался, что именно вынудило перепела покинуть Грушевый павильон, тем более что утром император вызывал того к себе в кабинет для приватной беседы. И хотя он испытывал некоторое облегчение, предоставленный на время самому себе, в сущности, кенар осознавал — наказание, так или иначе, неизбежно.       Потому, когда через день наставник как ни в чем не бывало распределял по отделениям поручения, Фумио готовился к чему угодно, но не к тому, что его проигнорируют, а затем до самого отбоя будут делать вид, словно его не существует… Последующие пару дней старейшина не удостоил его и взглядом: не принимал документы, а те, что слуга клал на стол, тут же приминал другими или истекающей воском свечой, так что те портились от мигом твердеющих капель; делал вид, будто не слышал, о чем толковал кенар, и переспрашивал сказанное только что Фумио у кого-то еще, словно его ученик — пустое место. Равнодушие наставника растворяло Фумио в распирающем чувстве вины. И хотя то, что слуга наткнулся на Таосюаня, а также вытекающие из этого последствия, зависели от стечения обстоятельств, кенар взваливал полную ответственность и вину на себя. Поддавшись же внушению Хуоджина о бунтовщиках, он укорял себя в трусости, в том, что, наверное, и в нем имелась подобная червоточина, о которой он не имел представления, и проницательный учитель всегда видел ее в тщедушном тельце, поэтому был столь строг, а ныне устал терпеть никчемность подопечного.       На четвертый вечер Тао наконец не оставил без внимания бумаги от Фумио и снизошел до того, чтобы обратиться к ученику, который перед ним очень усердствовал:       — Ничего не хочешь мне сказать?       Кенар тут же пал ниц, раскаялся и по всем правилам, с почтением, испросил прощения.       — Извинения, извинения, сплошные извинения, — выговаривал перепел, вместе с тем отрывисто вычеркивая что-то кистью. — Когда ты уже избавишь меня от своих промахов? Ты слуга первого ранга, в конце концов, или желторотый птенец? Или своим поведением ты попрекаешь меня, как никудышного наставника?       — Вовсе нет, учитель! Без вас этот ничтожный не освоил бы ни одной науки!       — А судя по проблемам, которые ты мне доставляешь, наоборот, я скверно занимался твоим воспитанием. Я велел, кажется, выбросить то письмо. Ты ослушался и прочитал несгоревшие клочки? Что ты делал у «Выпи в камышах»? Не вздумай лгать, будто тебя там не было: его величество утаил, кто донес ему о моих личных делах, зато сам Таосюань не скупился в выражениях, жалуясь мне на некоего слугу с нефритовым лотосом.       — Н-ничего, совершенно ничего. Пролетал мимо…гулял… Этот не посмел бы нарушить приказ наставника, — просипел Фумио.       Однако этого короткого оправдания старейшине было мало; он вытянул из кенара все подробности, даже те, поведать о которых тот смог с большим усилием.         — Спасибо, любезный ученик, удружил, — пронзал язвительный скрежет. — Мало мне было забот. А ты даже не удосужился подумать о своем хозяине. Что, если бы тебя убили на том постоялом дворе либо в пустынном переулке?       — Убили?.. — сглотнул Фумио.       — Да, там же достаточно забегаловок для разгула, а мало ли, что взбредет птице в подпитии. Повстречай ты вместо Таосюаня кого-нибудь в подобном состоянии, тебя бы ограбили, а потом, пожалуй, и зарезали бы. Сброда на свете вдоволь, не обязательно сталкиваться с кем-то, кто во хмелю, чтобы нарваться на неприятности. Твоя смерть опечалила бы его величество. Ему пришлось бы искать нового личного слугу, привыкать к нему. А на мое место ты ставил себя? Каково было мне возвещать императору о твоей смерти? И вдобавок расходы на похоронные обряды для тебя, они обошлись бы во внушительную сумму казне, потому что родных у тебя нет, и платить за погребение некому.       — Этот понял вас, учитель.       Тут Тао отложил кисть, раскрытую тетрадь и скрестил пальцы на потемневшей от туши и старости столешнице.       — Кто-то, помимо его величества, извещен о выходке Таосюаня?       Фумио помедлил, однако признался: Гуанмин посвятил Хуоджина в учиненное младшим Та безобразие.       — И что же этот вояка, в ответ ничем интересным не поделился? — на и без того морщинистый лоб перепела словно накинули еще с десяток отрезков парчи, и ноша эта грозила проломить дуги бровей. По бегающим из угла в угол глазам подопечного старейшина и так понял, что фазан не преминул воспользоваться предлогом, чтобы компрометировать его. — Раз так, что ты теперь думаешь о своем наставнике?       Среди сановников старейшина Тао принадлежал к поборникам реформирования, особенно активно выступавшим за преобразования в первый послевоенный период; однако, вопреки всей той поддержке, выказываемой реформам императора, в бытовых вещах и нравом с возрастом он закостенел, словно моллюск, и раздражался при любых изменениях. Потому, угадав, что, в сущности, перепел так же желал бы замять не распространившийся по дворцу скандал и заданным вопросом проверял его, слуга, мягко улыбнувшись, честно молвил:       — Разве произошло что-то, что могло бы изменить мнение этого ученика об учителе?       Где-то старейшине Тао доводилось слышать похожую фразу, возможно, запомнившуюся несколько неверно, но именно с таким смыслом. После назначения наследного принца императором, Гуанмин заверил его в том же:       «Разве случилось что-то, что дало бы мне усомниться в тебе?»       И эта улыбка на устах подопечного. Тао давно отметил, как быстро Фумио выучился подражать мимике своего хозяина; тот не копировал бестолково выражение лица, а тонко наслаивал чужие привычки и особенности на себя, будто на фон. Это не походило на то, как принц Кикианг стремился брать пример с царственного дяди и повторял за тем, кем восхищался, — находясь подле павлина, кенар, точно бронзовое зеркало, отражал его с определенным искажением. Перепел ловил слугу на том, как тот наедине с ним, принимая благопристойную, продиктованную ритуалом позу, чуть разворачивает, как он, локти, поддается корпусом вперед. И так с большинством тех, с кем тот был. Потому ответ кенара оказался несколько предсказуем и одновременно застал врасплох совпадения со словами Гуанмина.       Старейшина сомневался, а не дурачит ли его маленькая саранча наигранной покорностью? Милость, оказываемая владыкой, дорогие подарки, расположение власть имущих в ком угодно пробудили бы лицемерие, жадность и потаенную гордыню. И он не верил, будто у призренного бывшим подопечным сироты не имелось лелеемых корыстных мечтаний.       «Нет, саранча, — думал Тао, шурша в коленях шароварами к напрягшемуся Фумио, — я не позволю тебе обернуть пешку королевским генералом. Правила задаю я, а ты подчиняешься и будешь дальше подчиняться им».       — Я не стану тебя наказывать, — на копну волос легла повелительная рука, чуть царапнул длинный ноготь мизинца. — Ты достаточно наказал себя сам. Теперь, я надеюсь, когда ты узнал, чем кончается непослушание и своеволие, ты избежишь в будущем ошибок. Этот урок, как все, которые я тебе преподаю, для твоего же блага. Помни, пока ты почтителен со мной, я не отвернусь от тебя.       Сменивший настороженность блеск бесконечной преданности более чем удовлетворил старейшину. Маленькой птахе хватало вспышки искры, чтобы согреться, и эта перемена, доверчивость, мнимая или нет, тешила нечто сухое и исщербленное внутри, отчего Тао против первоначального расчета не сразу отстранился.