Руки, дарящие розы, пахнут розами

      Бывало, кто-то из чужеземцев, приобщившись к птичьей культуре, забредал вглубь империи Сизых холмов, и тогда непременно дивился обилию поверий, примет и легенд в разных провинциях, возникновение которых было связано с духами, мирными и вредными, и небесными покровителями лесов, лугов, холмов, рек и озер, коих в древности почитали в формировавшихся в тех окрестностях общинах. Так, например, суеверные по природе пернатые по-разному относились к белым и черным одеяниям в южных и северных землях: первые, поклонявшиеся Фениксу, перед сожжением тела в священном огне заворачивали мертвеца в белый саван, веря, что таким образом с помощью цвета — символизирующего пустоту тленной оболочки, а также отречение от страстей и страданий — божество углядит, кого настал черед провожать в загробный мир, и небесная душа в ожидании перерождения не заблудится в бесплотной вечности; вторые же, северяне, молившиеся трехпалым воронам, при ритуале погребения вымарывали руки в толченом угле и повязывали пояс из ткани под стать вороновому крылу, дабы защититься от скверны, источавшийся покойником. Оттого, несмотря на признание верховенства единого бога и общего свода правил ритуала, как и в старину, птицы избегают каждые в своих краях исконно траурный цвет и облачаются в него, лишь пока идут поминальные службы, за исключением вдов, которые, уже никто и не помнит, откуда повелось, независимо от происхождения покрывали лоб черной лентой и уже не снимали ее, выходя в свет.       Тем не менее, всеобщей излюбленной традицией пернатых Восточного ареала являлся обряд ухаживаний, будоражащий сердца сладостной истомой предвкушения и налетом лукавой таинственности птиц всех возрастов и положений больше, чем, собственно, церемония заключения брака. Суть обычая сводилась к «трем встречам». Примечательным было и то, что знакомство, коли оно обоюдно устраивалось ради связей и дружбы, требовало соблюдения схожих приличий. В первую встречу обычно общий знакомый представлял друг другу достойных птиц, а для второй и третьей те сами поочередно присылали приглашения на прием в свои гнезда. Разумеется, наличие иерархии не позволяло заводить дружбу с равным исполнением порядков между разными слоями общества и внутри них, потому, если подобное и случалось, то было достаточным трижды пересечься и выразить почтение. Считалось, что в трех обстоятельствах — в кругу приятелей, в гостях и дома — можно было узнать птицу не только по гражданским заслугам, но и то, насколько сплетены их судьбы.       Традиция же ухаживаний, иначе говоря — сватовства, имела отличные особенности. Она представлялась немыслимой без свахи, потому родные и юношей, и девушек, не жалея средств и милостей, задабривали сводниц, чтобы те свели с парой покрасивее и побогаче наперед конкурентов и не имели повода распускать дурные слухи. Если какой-то молодой господин заприметит в толпе милую барышню, первым делом он обратится к свахе, а та, несомненно, из сотен гнезд отыщет верное и передаст прелестнице послание с пылкими признаниями. Но то совершалось официально. Когда же приличия, предваряющие церемониальное свидание, выполнялись, юноши спешили прилететь за полночь под окно избранницы, чтобы сыграть на флейте нежную мелодию, а кто посмелее и настойчивее — тихонько постучать по ставням и через тростниковые занавеси прошептать незаметно приникшей к окну барышне стихи. А поскольку счастливой приметой было свить гнездо весной, то с последним снегом бутоны сливы проклевывались под бесчисленные любовные трели. Однако поклонники не отказывали себе в удовольствии явиться без представления и склонить изысканными и обольстительными речами к компрометирующей переписке, которую особы порой горячо поддерживали в ответ.       Коли родители девушки, выслушав расхваливающую воздыхателя посредницу, одобряли того, организовывалась «первая встреча»: ближайшие родственники будущей пары по рекомендации сводницы занимали комнату в каком-нибудь чайном доме и в оговоренное число собирались вместе. На одной половине располагалась чета юноши, по обычаю коему надлежало на протяжении брачных переговоров облачаться в пышные наряды, драгоценности, если тот принадлежал знати, а на другой — родные девушки, которую заслоняла подвесная ширма; виден был только подол платья. Так знакомились семейства, чему сваха рьяно способствовала, создавая непринужденное настроение, а затем старшие покидали комнату на треть стражи, дабы дать возможность побеседовать молодым между собой. При этом посредница неотлучно сидела с теми, блюдя, как бы ни произошло ничего неприличного. На эту тему даже была создана популярная гравюра, на которой влюбленные, оттянув разделяющий их полог, ворковали украдкой от нерадивой, задремавшей сводницы.       После «первой встречи» по традиции отроки обменивались стихами, выражающими их желание продолжить либо же, напротив, прервать брачные переговоры. Если ничто не препятствовало обряду, через несколько дней наступало время «второй встречи»: барышня, в сопровождении личной прислужницы или нескольких слуг, прибывала в гнездо возможного мужа, где старалась понравиться старшим, а также наблюдала, каков жених в ведении дел, манерах, во владении музыкальными инструментами. В «третью встречу» происходило противоположное: господин прилетал к избраннице с ценными для хозяйства подарками и присматривался к ее мастерству в рукоделии, умению расписывать веера и к добродетелям. Тогда же он договаривался с родителями той о свадьбе, а дальше совместно решались насущные вопросы.       На самой свадьбе, прежде чем преклонить колени перед предками и божеством и разделить чарку вина, пара исполняла брачный танец, исчисляющийся столькими же вариациями, сколько было провинций в империи.         Венценосные особы, в свою очередь, назначали свидания в дворцовом павильоне Гортензий, а с родителями потенциальной императрицы сносились уже на поздних этапах, когда шились свадебные наряды. Его величество не изменял этим правилам, и для претенденток постоянно были обустроены и убраны временные покои, дабы те отдохнули с дороги. Однако ни с одной из пав государь до сих пор не продвинулся дальше «первой встречи». Узнав, что у девушек уже имелся возлюбленный, он не отбивал их у соперников, пусть порой и выдуманных; если он не мог представить кого-то своей супругой, откровенно писал о том, и получал схожий ответ, который из порядочности приправлялся ноткой грусти. Старейшина Тао по первости уповал на ближайшие к правящей династии роды; когда брачные переговоры срывались, он пенял на недальновидность и глупость девиц, но за восемь лет неудачных попыток все же углядел в этом закономерность. Женщины не возбуждали в государе сердечного волнения, да и павлин не заронял в них искры привязанности.       Занятый делами страны, подавлением мелких беспорядков и внешней политикой юный Гуанмин относился безразлично к иному долгу правителя — обзавестись наследником. Он сам был еще молод; когда империя потихоньку начала оправляться, ему не минуло и двадцатой осени. К тому же из-за войны прервалось его обучение, которое он худо-бедно пытался восполнить постижением на практике хитростей стратегии и стратагем, так что к обязанностям владыки, прибавились неусвоенные вовремя науки. На редких встречах, что Тао заблаговременно принялся организовывать уже после двадцатидвухлетия альбиноса, Гуанмин скучал и сожалел о впустую растраченных стражах.       Безучастность бывшего подопечного на этих приемах немало тревожила перепела: в конце концов, император не являлся монахом, не умерщвлял тело и не давал обетов, а бурлящая недавно в сражениях кровь, должна была наконец взыграть иначе, побудить к романтическим трелям. Потому однажды он вместо занятий риторикой прочитал лекцию о сути супружества, а чтобы вызвать хотя бы интерес плоти, без огласки пригласил двух самых дорогих куртизанок, дабы те просветили неискушенного в любви владыку, как добиться с избранницей взаимного наслаждения. Фумио тоже вынудили там присутствовать, поскольку он должен был знать, как прислуживать хозяину в брачных покоях.       Девы веселья обладали завидной красотой, способной пленить кого угодно лишь мимолетной улыбкой, и, если бы не характерные прически и жеманство, сошли бы за придворных дам высшего ранга. Несмотря же на их бесстыдные речи, произносимые чарующими голосами, и соблазнительно оголенные гибкие шеи, Гуанмин сохранял невозмутимость, словно погруженный в молитвословие отшельник. Однако не передать словами, какой клокочущий глубоко внутри гнев он испытывал тогда! И стоило ведущей гостье не единожды повторить о том, что для пущего обострения ощущений вернее будет завязать паре глаза шелковой лентой, павлин простодушно спросил: «А если я захочу всю ночь любоваться ее очами?» Куртизанки тщетно пытались придумать на его вопрос толковое возражение, и с каждым заверением молодой император намеренно загонял их дальше в тупик. В сущности, ему не хотелось ставить их в неловкое положение, но и поступок старейшины, не удосужившегося посоветоваться с ним на сей счет, его очень задел, потому павлин не намеревался помогать Тао в своем «учении».       Перепел велел перевести тему, что девы веселья послушно исполнили, и до окончания особенного «урока» Фумио, примостившийся сбоку от павлина, наблюдал кислое выражение его величества, которое тот прятал за веером в ожидании, когда Тао приступит к риторике.       В отличие от бывшего наставника, Гуанмин не питал иллюзий, будто титул являлся для него гарантией брака. Еще за два года до той лекции на крайне скромном, но обеспеченном вдоволь вином из запасов прежнего государя, праздновании по поводу распределения чиновников на новые должности и назначения Хуоджина старейшиной Военного управления и присвоения тому чина «Военачальника пестрого шлема», поэт из сановников умудрился оплошать со стихами. Это случилось на том самом торжестве десять лет назад, о котором Фумио напомнил хозяину после пира с царицей Оюун и генералом Тургэном. В самый разгар веселья порядком захмелевший придворный вызвался сложить по наитию балладу и воздать хвалу молодому монарху. Все увлеченно внимали ему. Однако когда в очередной запальчивой строчке по смыслу угадывалось дальнейшее упоминание красоты павлина, поэт запнулся и глупо оторопел, запоздало осознав ошибку. Конечно, затем он сумел изловчиться и срифмовать строки в восхищение добротой и бесстрашием правителя, а Гуанмин, чтобы не портить первый после долгой скорби праздник, сделал вид, будто и не заметил подмены. Но как из года в год на персиковых деревьях не зрело ничего, кроме персиков, так и в поэзии увековечивали лишь добродетели государя. Это не могло не огорчать.       Бесспорно, всякий ученый муж подтвердит: для подданных куда важнее иметь во власти владыку, пусть и обделенного красотой, зато награжденного за заслуги прошлых жизней мудростью и нравственностью. В приближенных у Гуанмина числились самые верные соратники, слуги тотчас были готовы исполнить любую его прихоть, а крестьяне и ремесленники не сочиняли про него сатирических и ругательных песенок, чего не смог избежать император Гуанчжу — печально прославивший себя ненасытностью в вине и запредельной расточительностью, — а с ликованием приветствовали его паланкин, где бы павлин не пролетал. Да и можно ли мечтать о большем, чем всенародное обожание и поклонение?       Однако на это Гуанмин только удрученно качал головой. «Верующие всем сердцем преданы Фениксу, у каждого имеется алтарь с его статуэткой или изображением на полотне. У почтенных служителей храмов его облик запечатлен на обратной стороне век. Нет границ сей любви к обеим ипостасям божества. Но стоит Фениксу спуститься из царства Солнца в пыль грешной земли, и их всех охватит смертельный ужас», — говорил он Фумио.       Даже на аудиенции с мастерами изготовления вееров его величество не услышал правды: он получил предсказуемый ответ, который был надлежащим в той ситуации — ведь кто бы осмелился заявить, что какое-то низшее существо способно затмить воплощение Хоодо? О его внешности вообще старательно умалчивали в разговорах. Меж тем отсутствие той самой красоты словно отделяло Гуанмина от целого мира куда явственнее, чем происхождение; белизна кожи и волос имела слишком много схожего с тем, что веками на Востоке знаменовало беду и горе — луной, погребальным саваном и зимой, а краснота глаз была подобна каплям крови на свежем снегу. И чем тщательнее окружающие избегали его особенности, тем уродливее ему казалось собственное отражение.       Еще в правление Гуанчжу ходила молва, будто тогдашний государь сам навлек проклятие на первенца. За ним водилась необъяснимая привычка созерцать растущий и убывающий серебряный диск безоблачными ночами, что все совершали исключительно в Дни Любования луной, и по итогу это неуважение разозлило переменчивое божество так, что в мгновение зачатия в лоне матери императорского дитя Хоодо осуществила свою месть. Подобные слухи подкрепляло и то, что Гуанмин родился в снегопад, выпавший несвойственно для юга первым днем десятого месяца, а не в середине одиннадцатого, а после загадочное явление неоднократно повторялось. То Хоодо насмехалась над досаждавшим ей смертным.       Гуанмин же не подозревал в наваждении родителя роковой силы, как и в ранней зиме: одно было следствием склонностей лирической натуры, а другое, согласно положению звезд в те лета и другим приметам, являлось волей природных духов. Отца-императора он ни в чем не винил. Даже если исключить какое-то неблагоприятное совпадение, то исход не переменится: такова была судьба альбиноса — унаследовать изъян императора Гуанси. Значит, в предыдущем воплощении он в чем-то провинился, раз в этом ему было предопределено носить вечный траур. И если в детстве павлин ненавидел «дар» предка и всячески отрицал их сродство, то во время войны вместе с наставником Тао он смог извлечь из проклятия выгоду и таким образом, возможно, найти путь спасения народа. Постепенно он свыкся со своим отторгающим обликом, и ныне ему было достаточно единственного создания, которое по неведомым причинам обнаруживало в нем что-то привлекательное.       «Точь-в-точь как и отец», — подмечал с жалящей тоской Гуанмин.       Ему всегда казалось, что, даже распустись перед дворцом Срединного неба сказочный цветок из янтаря и нефрита, окропленный алмазной росой, сверкавшей точно звезды, отец-император и тогда бы счел свое дитя прекраснее. Потому бесхитростные восторженные слова, которыми Фумио ободрял его, отзывались в душе Гуанмина неописуемым теплом. Они утешали его и надежно удерживали под замком истинные чувства, сокровенные грезы о том, что ему никогда не будет доступно.       А что касаемо женитьбы, то его величество к тридцати годам решился на крайнюю меру: взять в невесты ту, которая хотя бы выдержит его общество, иначе он рисковал обрубить ветвь древней священной династии и оставить империю уязвимой, как внутренне, так и внешне. Пока молодость не увяла, она сглаживала его безобразность. К сожалению, о любви теперь не могло идти и речи. Поэтому, по прилете Мичико во дворец вечером двадцать восьмого числа, павлин, пока ему не было дозволено видеться с девушкой, в переданном через служанок письме ограничился формальным приветствием. Но, поскольку Мичико прибыла позже условленного срока из-за возникшей по пути непогоды, он прикрепил к нежно-лиловой бумаге в благодарность за визит пурпурное соцветие сарусубэру, дабы разубедить, будто выдержанный тон письма связан с ее опозданием.       Несколькими днями ранее на собрании государственного аппарата Гуанмин наконец объявил о предстоящем визите в Западные горы и проводимых для этого приготовлениях, а также о том, кто составит его свиту, а кто временно примет руководящие посты. Выходило так, что в путешествие отправлялись, не считая стражи, первый советник Норико, помощник главного военачальника Изаму, среднего возраста фазан, которому была доверена безопасность государя, старейшина Управления врачевания со старшим лекарем и несколько проверенных послов, — все птицы выдающиеся, отличающиеся хладнокровием и эрудированностью, удостоившиеся множества заслуг. Старейшины же Военного управления и Управления церемониями назначались во главе Совета старейшин.       Возмущения Хуоджина не заставили себя ждать, вызванные не только оглашенным списком сопровождаемых, но и тем, что он оказался прав насчет сборов за его спиной, однако ничего не смог предпринять. Фазан разразился длинной, буйной тирадой, в которой сперва критиковал надобность в путешествии осенней порой, а после, не добившись результата, отстаивал право лично озаботиться сохранностью его величества и представить в своем лице Совет перед чужестранцами.       — Этот презренный — воин, ваше величество! — бил он себя в нагрудный доспех. — Не писарь, и никогда им не был! Что мне кабинет чинуши, если мой долг — взять вострый меч — и в атаку на врага! Не кистью, так оружием блюсти честь государя и страны. Под моим командованием тысячи тысяч славных солдат, но как древние доспехи они пылятся, не омытые кровью противника, отвыкшие от победоносных походов! Если владыка не прикажет разработать стратегию — за писчим столом от воина мало проку. Наши границы под надежной охраной, армия Сизых холмов внушительна, как никогда прежде, и сейчас мы перво-наперво должны утвердить господствующее положение в заключенном союзе, показать свое превосходство над варварами, что именно мы контролируем пошлину и товарообмен. При мне эти дикари не посмеют вольничать с Сыном Неба. Этот не позволит им присвоить себе даже на сяку больше общих территорий, чем уговорено!       Отшатнувшиеся было от фазана чиновники зашептались меж собой. С завершением громогласной речи вперед выступил младший советник в шапочке с бронзовой шпилькой; сцепив ладони перед собой в поклоне, он вторил военачальнику. За ним высказывалась еще пара птиц. Так собравшиеся надеялись, что его величество изменит высочайшую волю и заберет Хуоджина с собой на запад. Едва ли в действительности кто-то был не согласен с военачальником, его преданность Родине вдохновляла, и то, что рядом с императором, который крайне благосклонно относился к Западным горам, и его единомышленниками будет кто-то скептически настроенный, вселяло в них спокойствие за окончательные условия договора о торговле. Однако побуждало их к согласию с фазаном вовсе не это, а что без владыки, возглавляя Совет, тот оборачивался непредсказуемым тайфуном. Только император улетит, прикидывали придворные чинуши, он тут же объявит войну Волчьим лесам или какой-другой стране за Бааришкадешем, — пусть уж лучше беснуется под присмотром правителя где-то в далеком краю, чем в столице. А завистники потирали руки: сорвав переговоры в Западных горах, фазан наверняка потеряет доверие венценосной особы и будет сослан в глухую деревню командовать крестьянским отрядом.       Мановением руки Гуанмин пресек нарастающий гомон.       — Этот достопочтенный выслушал Совет, тем не менее решение наше необратимо, — изрек он. — Рачения старейшины Хуоджин о влиянии и авторитете Сизых холмов и его ретивость достойны служить примером всем государственным мужам, именно поэтому мы назначаем его в наше отсутствие на высший пост наряду со старейшиной Тао. Мы верим: под их разумным руководством Совет старейшин исполнит намеченные планы до середины осени и, случись волнения на северных границах, защитит страну от опасности. — По мере того, как павлин говорил, распахнутые очи его явственнее мерцали всполохами чистого пламени, тем огнем, который оракулы применяют в гадательных ритуалах. — Нетрудно направить тысячи тысяч воинов в бой, но платой за победу будет отнюдь не меньшее количество жизней! Наша земля за столетия достаточно напиталась кровью вторженцев и лучших своих детей. Если мы прибегнем к тактике предупреждающей атаки в отношении Западных гор, то предадим догмы и ценности, которым нас научила мудрейшая птица Феникс: справедливость и праведность. В чем же справедливость, если в ответ на помощь в войне с волками, мы узурпируем власть в выгодном обеим сторонам союзе? Познав горе и утрату, разве не в наших интересах провозгласить наступление новой эры — эры мира и гармонии? По предсказанию провидицы, жрицы Птицы Солнца Баоцзань в грядущем месяце небеса все также будут покровительствовать сближению Востока и Запада. Для нас, рожденных под эгидой Золотой звезды, настает последнее время свершений в этом году, — духи предков посылают для осуществления наших замыслов попутные ветры. Уже следующий Новый год знаменует восход эпохи единства птичьих народов, братских не по крови и богам, а по духу и устремлениям!       Он искренне верил в то, о чем вещал. Приучил себя верить. Иначе тщания его, само существование не имели смысла. Битвы за территорию, как велись в древности, так неизбежны и в будущем, жадность разумного существа, получи он сколь угодно свобод и благ, — неиссякаема, и только Небесам известно, когда грянет очередная пора сражений, кровопролития, разрухи… Все добрые намерения и помыслы рано или поздно обращаются извращенной изнанкой под теми же призывами, но с превосходящим во стократ рвением покарать новонареченное «зло». Не исключено, что и его идеи кто-то, сам того не осознавая или нарочно, перекроит для оправдания жестокости, безумной уже оттого, что ее истоком будет не дикий порыв, а выверенная расчетливость. От павлина зависело слишком многое, чтобы беспечно диктовать законы, уставы и путь целой империи. Однако попытаться необходимо, не исправить устройство мироздания согласно непрактичным, обманчивым порядкам, но допустить толику идиллии и затишья в поднебесье.       Толпа служащих дворца прогнула спины под волей его величества. Хуоджин, замерев на миг, кинул взор на маленького слугу, словно с укором, — кенар тотчас опустил взгляд, — и следом за всеми уперся в лакированный ивово-коричневый пол. Возможно, в павильоне Стрекоз он рассчитывал за откровение получить ответное откровение. Когда Фумио вернется с императором домой, не будет ли держать военачальник на него зла и тогда? Пусть Гуанмин не упомянул его имени в числе сопровождающих, а из прислуги там значился Чао, кенар заранее получил распоряжение изготовить утепленную накидку и на второго личного слугу, поэтому полагал, что с хозяином отправятся двое и его, Фумио, присутствие в путешествии подле владыки было само собой разумеющемся.       Гуанмин при этом не заметил немой перемолвки между фазаном и канарейкой. Ослепленный собственными чаяниями, близостью заветной цели, не ведал он и о терзаниях маленького слуги, связанных с молчанием Тао; захваченный сердечным трепетом, павлин полностью погрузился в юдоль внутри себя, заросшую пустыми мечтаниями, которым не суждено было воплотиться в реальности. Пребывая глухим ко всему, творящемуся вне его, император, однако, казалось, никогда доселе не проникался мимолетными мгновениями бытия всем своим существом, как в последние дни перед отправкой на запад: в звучании пипы, на которой играл Фумио, мелодии соловьев на рассвете, в плеске воды от прыгнувшей в пруд обыкновенной лягушки Гуанмин углядывал отражение волнующих его дум. Он жил предвкушением, лишь «первая встреча» накануне удерживала его от немедленного отлета.       Состояние императора в определенный момент стало очевидно личному слуге: в том, как его величество справлялся с бумажной рутиной, читалось явное нетерпение против обычной собранности; музыка, которую он просил сыграть, чаще отвлекала его от бремени статуса. Также павлин повелел заготовить около десятка горшков для ростков и цветочных кустов, дабы привезти их царице Оюун. А возвращаясь из храма Священной птицы после утренней молитвы об успешном путешествии, Гуанмин задержался на лестнице, приметив торговку гардениями у подножия холма. Он поручил Фумио принести стебелек. Удовлетворившись ровными краями лепестков без пятнышек, насыщенным ароматом, почти не отличимым от сладкого жасмина, он спустился и купил саженец в деревянной кадке у ошеломленной цветочницы, а позднее приказал пересадить его в фарфоровый сосуд. Соблюдая назидания садовника, павлин лично ухаживал за ним, словно за дитем.       — Для чего мой хозяин заботится об этой гардении? — спросил как-то Фумио.       — Я отвезу ее на запад, — ответил Гуанмин, занятый саженцем. — Генерал Тургэн обмолвился, что у них нет таких пышных и красочных цветов, как в Сизых холмах, так что я рассудил подарить им маленький сад. И в нем как раз не хватало гардении. Но один черенок я посажу здесь, у дворца Ветра и луны, в качестве символа возникших уз. Глядя на молодой куст, я буду вспоминать… что за холмами и долинами, среди снежных гор, благоухают родные мне пионы, нарциссы, хризантемы и, конечно, скромная гардения, которой я некогда касался.       И пробормотал задумчиво:       — Будут ли там так же дорожить ею?       Если бы Фумио не был сведущ, что его величество не обменивался ни с кем клятвами, деля одно изголовье на двоих, то принял бы странное поведение хозяина за томление сердца. Хорошо, что на виду у всех господин не забывался в полной мере, иначе поползли бы различные сплетни: чьим же обликом околдован государь? Однако едва ли не одержимость Западными горами, уединенная беседа в персиковом саду, свидетельствовавшая о расположенности императора к генералу значительно более проникновенной, чем представлялось на публике, подталкивали кенара к иному восприятию обхождения павлина и балобана. Он не мог определить природу этих отношений, развивающихся уже около шести лет с момента первых переговоров. Они походили на зачатки крепкой дружбы, при этом имели неуловимое напряжение, словно и Гуанмин, и Тургэн вовсе не владели Мировым языком; как двое немых, они расшифровывали мельчайшие движения друг друга.       С одной стороны, Гуанмин никогда не выказывал влечения ни к женщинам, ни к мужчинам, а с другой, в его положении демонстрировать склонность к своему полу, если бы она имелась, было бы губительно. Хуоджина, который, хоть и не слыл повесой, пользовался популярностью у тех и других, частенько покровительствовал симпатичным стражникам, не осуждали за связь с мужчинами, поскольку род Ху продолжался через его братьев. Не оставить потомства единственному ребенку в семье было грехом и крайней непочтительностью к родителям. После же свадьбы и рождения птенца Гуанмин, захоти обзавестись любовником вроде иноземного генерала, все равно столкнулся бы с порицанием общества, поскольку он, наместник Неба, помимо связи с чужестранцем, нарушил бы важнейшую добродетель — верность, а именно супруге и семейному очагу. Между тем около тысячи лет назад это не имело бы никакого значения.       В зените эпохи Враждующей Дюжины, дабы сберечь богатства для прямых наследников и избежать посягательств незаконнорожденных птенцов на имущество, князья ввели в моду заводить гаремы из юношей вида вьюрковых. Когда-то подавляющая часть представителей этого вида, самого слабого из пернатых Восточного ареала, чтобы спастись от набегов враждующих между собой кланов, была вынуждена наниматься в гнезда зажиточных землевладельцев, правителей областей, имевших охрану из наемников или даже целую армию. Как раз голосистые канарейки, выполняющие поручения по дому и развлекающие в праздные часы песнями, и приглянулись тогдашним князьям; те приближали юношей к себе и всячески забавлялись с ними, порой приглашая соратников на вечера музыки и плясок, закономерно завершавшихся сладострастными утехами. Не редко случалось, что жены из ревности травили любимцев мужей, а бывших фаворитов хозяева в качестве награды отдавали тем же наемникам.       Когда же междоусобные войны прошли, первые императоры династии еще держали иногда при себе нескольких мальчиков подходящего возраста, как и подданные-аристократы, отчего вскоре укоренились отличные порядки. От прошлого старались уйти, религия формировала строгие нравы, поэтому былые времена тогда олицетворяли апогей вульгарности, упадка, бесправия и разгульности. Канарейки, юноши и девушки, отныне также учились этикету, церемониальным танцам, умению поддерживать светские беседы, и были не средством утоления животных инстинктов, а образованными, утонченными спутниками хозяину, пускай в иерархии они по-прежнему занимали незавидное место.        Как бы то ни было, а чужая душа подобна дремучему лесу, да и Гуанмин уже не затягивал с женитьбой, потому Фумио не расспрашивал о Тургэне. Чем бы его величество ни руководствовался в выборе супруги, личный слуга задался целью помочь ему в этом; несмотря на доверие к посреднице старейшины, которая сватала девушек, кенар, следуя тактике Хуоджина, пользовался своим статусом и пристально изучал претенденток. Бывало, разочарование оказывалось чрезмерным. Например, дама, имя которой Фумио вычеркнул из памяти, не подозревая, что он, проводив ее до покоев, еще на миг задержался у сомкнутой перегородки, заявила своим прислужницам, прерываясь в рыданиях: «Даже если бы исчезли все мужчины, окромя государя, я предпочла бы смерть. Уж лучше встретиться с ней один раз, чем глядеть на нее остаток жизни. Коли батюшка и матушка ничего не предпримут, я перережу себе горло».       И то, как отзывалась о барышне Мичико приставленная к ней с помощницами Рен-Рен, не могло ввергнуть его в заблуждение:       — Госпожа очень хорошенькая, сам скоро убедишься. Не стеснительна сверх меры, но и не принялась с порога строить нас. Даже стражника, что помог ей выйти из паланкина, поблагодарила. Не то что ее служанка, — снисходительно щебетала канарейка, точно о несмышленом птенце, — везде сунется, обо всем полюбопытствует «зачем?», «почему?», «вам велели так сделать?», прям мы разбойницы какие и обидим ее хозяйку. Но, знаешь, когда барышня Мичико принимала письмо от его величества, на ее пальцах я разглядела мозоли, и вовсе не такие, какие появляются от усердного письма. Где это видано, чтобы девушка ее статуса имела мозоли на руках?       Пока судить было рано. Фумио прикидывал, как бы самому удостовериться, правда ли руки барышни грубы от труда и не кроется ли за этим какой-нибудь подвох.       Ближе к вечеру двадцать девятого числа его величество готовился к «первой встрече». Он облачился в накидку торжественного бледно-сумахового цвета с алой подкладкой, виднеющейся на краях чуть развернутого подола, стелющегося по полу; парча была заткана рисунком черных сосен с переплетением золотых нитей в стволах и кронах, которые облетали стайки ласточек. Кирпичного оттенка пояс, расписанный красными и оранжевыми хризантемами, от которого ниспадали с перламутровыми подвесками на тонких цепочках светлые ленты, стягивал нижние слои от пепельного светло-голубого до василькового. На плечи лег призрачный перламутровый газ, струящийся спереди, под локтями до мысков. Как обычно, толика киновари на веках и губе, но Фумио в довершение обрисовал под бровями линии глаз золотой смесью и нанес на скулы и виски жемчужного порошка. Передние локоны слуга заплел назад, обнажив мочки ушей, пронзенные серьгами в форме соединенных солнца и полумесяца из падпараджи и сапфира.       Гуанмин глядел в зеркало будто бы со стороны. Стараниями маленького слуги ему порой, как сейчас, даже нравилось то, что он видел. И вместе с тем павлин был обескуражен, сомнения, словно он незаслуженно обманут, не покидали его: когда отец-император достиг тридцати лет, ему минуло восемь; каким тот казался молодым в свои годы, однако вот настает и его тридцатая осень, а чудится, что жизнь уже позади.       В детстве венценосный родитель постоянно рассказывал ему сказки перед сном, и почти все они слагались о бессмертной любви, о родственных душах, что воссоединялись от воплощения к воплощению, пока не перерождались вместе в царстве Феникса. И, видя, сколь неисчерпаема и всепоглощающа была привязанность отца и матери, маленький Гуанмин надеялся — где-то скиталась по свету и его пара, может, совершенно непохожая ни внешне, ни нравом, но та, с которой они будут понимать друг друга.       Постороннему было удивительно наблюдать союз будущих императора и императрицы — принца Гуанчжу и княжны Киую: павлин мог болтать без перерыва за четверых-пятерых, никому не давал заскучать рядом с собой, тогда как от павы едва ли кто-то слышал и слово за день. Рядом с непрестанно хаотичным, непоследовательным и шумным отцом, матушка представлялась тихой гаванью, недвижимой и надежной опорой; вокруг нее словно царила атмосфера незыблемости, лишь ухватись за нее, и тебя не сокрушит и не унесет никакой шторм. На торжествах, устраиваемых Гуанчжу, альбинос, утомленный сборищем, любил сесть ближе к матери и незаметно прикорнуть на ее плече. Она не проявляла открыто нежность, как отец, не выражала бурно эмоций, почти не пела колыбельных, даже походка ее и жесты, хотя императрица имела стройный стан, были тяжелыми и будто неподъемными, однако в кроткой улыбке, в том, как она гладила Гуанмина по голове, пока тот лежал на ее коленях в бессонные ночи, любви хватило бы на целый океан. Но все вмиг истлело в зарнице фейерверка.       Подумав о матушке, Гуанмин поймал себя на мысли, что и сам ныне уже не вспомнит ее голоса, был ли он глубоким, или высоким, словно трель иволги, мерным или, может, точно рассыпанный бисер.       Его величество не сразу обратил внимание на Фумио.       — …Вам, мой господин, приходится надевать такое количество церемониальных украшений, что этот слуга опасается вас когда-нибудь потерять в них, — рассуждал кенар, вставляя последнюю шпильку. — Наряд на военном смотре был не в пример лучше: мало орнамента и подвесок, зато простота по-особенному подчеркивала вашу мужественность и грациозность.       Гуанмин вновь направил прояснившийся взгляд на бронзовую поверхность. Сверкающие безделушки, драгоценности, ткани, краска, — все блажь, но и без них разве имелся у него хоть шанс? Подобно медовому аромату ядовитого растения, они отвлекали от отравленного нутра.       — Оставь как есть, — пожелал павлин, — все же так предписывает ритуал.       В надлежащую стражу четыре носильщика-петуха доставили императорский паланкин, похожий на продолговатый лакированный сундучок с окошками, занавешенными шторками, к павильону Гортензий. Рен-Рен отодвинула створку-стенку, из паланкина выскочила служанка барышни, и две канарейки подставили руки выходящей паве: госпожа Мичико носила деревянные сандалии с высокой платформой, надетые на узорчатые носки, как в восточной провинции, и могла поскользнуться на влажных от росы камнях.       — Госпожа Мичико, — поклонился у входа Фумио, — его величество император Гуанмин ожидает вас.       Третья личная служанка удалилась: по их с Фумио уговору на «первую встречу» они менялись местами — Рен-Рен прислуживала эту ночь хозяину, а кенар оставался при гостье.       На пороге Фумио вдруг охнул:       — Цикада, госпожа!       — Где!? — всполошилась служанка барышни, крепкая девочка с двумя пучками.       — На рукаве.       Девочка вцепилась в край рукава и начала перебирать под ним слои.       — Вот она, здесь, — направлял Фумио, проявляя озабоченность поимкой цикады, и как бы невзначай мимолетно накрыл ладонями ладонь барышни. — …Кажется, улетела.       — К чему бы это?.. — пробубнила служанка.       — Похоже, она приняла меня за папоротниковые заросли, — спрятала смешок за рукавом Мичико.       — Или захотела стать элементом рисунка. Прошу прощения у госпожи за беспокойство.       — Ничего, ничего, — ответила она Фумио.       Действительно, на светло-зеленом фоне верхнего платья Мичико, плавно розовеющем на узких плечах, раскустились завитки папоротника; от соломенного цвета пояса в густо-зеленый горошек оно шло прямым кроем, но даже так атлас выделял ее широкие, низкие бедра. Лицо же барышни имело правильные, хотя и не глубокие, черты, на кончике верхней губы чернела крошечная родинка, еще две, чуть крупнее и бледнее, упали двумя росинками на левую сторону носа, волосы были завязаны бирюзовой лентой, а на высокий лоб ложилась листочком гинкго челка. Бурые крылья лишь немного разбавляли изумрудные перышки ближе к основанию. В общем, внешность ее являлась таковой, что с возрастом обещала расцвести в полную силу.       Однако, как и говорила Рен-Рен, Фумио смог ощутить шершавые мелкие мозоли, и расположение их показалось ему знакомым — такое же, как у принца Кикианга.       Кенар вел девушек через коридор, освещенный редкими светильниками, в небольшое помещение, предваряющее главную комнату, где уже сидел император со свахой.        — Позволит госпожа этому недостойному слуге вопрос? — извиняющимся тоном молвил Фумио, повернувшись к паве.         — Какой? — остановилась та.       — Уважаемая госпожа владеет стрельбой из лука?       Юная Мичико сперва потупилась, закусив губу, но тотчас справилась с нерешительностью и задала встречный вопрос, глазами упрямо вперившись в слугу:       — А что, государю не по нраву подобное искусство?       — Ответ на это лучше знает сам государь, — заговорщически шепнул кенар.       — Это еще что такое? Что ты пристал? — встряла служанка барышни, но та усмирила ее, взяв за плечо: «Тс-с, перестань».       В комнате Мичико устроилась на подушке за тростниковым подвесным занавесом; со стороны императора тот был разукрашен рисунком, и облик гостьи был с трудом различим, тогда как пава могла хорошо разглядеть его величество в щелях между тростинками. Водной рябью промелькнуло на ее лице удивление. Гуанмин, обмахиваясь веером, величаво распушил белоснежный, подрагивающий крупными перьями, хвост, подобный в зыбком свечении ореолу. Девочка барышни так и споткнулась о ровный из черного мрамора пол и задеревенело села на свое место подле занавеса. Между ней и государем восседала сваха, которая по прибытии научила девушек, как подобающе вести себя на смотринах; весь прием она покашливала каждый раз, когда служанка путалась в правилах. Фумио разместился по левую руку от владыки, напротив сводницы. Посередине помещения, стенами коего являлись бумажные экраны с гортензиями, на углях кипел чайник, были расставлены чайные приборы и угощения.       Посредница представила павлина и паву друг другу, предоставив им далее возможность завязать разговор. Государь, как и много раз до того, задал приличествующие вопросы вроде «Не слишком ли вас утомила поездка?», «Не чувствуете ли вы себя стесненно в непривычной обстановке, далекой от родного гнезда?», «Хорошо ли с вами обходятся во дворце?» и прочие. Мичико живо отзывалась, что, несмотря на все удобства, ей жаль, что ее пребывание в Лань Шан не затянется надолго, и она не успеет познакомиться с манерами и модой столичных дам, достоинствами огромного города. В ее обращении ощущалась неподдельная раскованность и наивность тех птиц, что обитают в уединенных местах накоротке со всеми немногочисленными соседями и знакомцами, однако она не производила впечатления простушки, несведущей в такте и изящной словесности. Его величество тонко вплел в речь строчку малоизвестного поэта, и барышня легко подхватила ее, процитировав стихотворение до конца. Затем уже она применила уловку государя, — Гуанмин без запинки продекламировал загаданный стих.       Наконец Мичико спросила:       — Ваше величество, а как вы находите искусство стрельбы из лука? Или из оружия вы признаете единственно меч?        — Наш племянник, молодой князь Кикианг занимается стрельбой уже много лет, а один из старейшин — лучший стрелок в империи, подтверждающий каждый год сей титул, так что, как и со всяким мастерством, мы питаем уважение к тем, кто им владеет. А что, вас оно очень занимает?       Оказалось, близ семейного гнезда барышни стоял старинный храм из двадцати семи колонн, около двух тё в длину, где сезонно проводились соревнования по стрельбе из лука; та, едва встав на ножки, посещала с кормилицей и няньками тамошние состязания, и вот, когда она сменила детские шаровары на девичий наряд в одиннадцать лет, батюшка, сдавшись под натиском уговоров, наконец нашел ей учителя-лучника.       — И каковы ваши успехи? — полюбопытствовал Гуанмин.       — Из десяти мишеней попадают в шесть…       Слышалось, как Мичико была сконфужена, но государь приободрил ее, выказав уважение ее смелости заниматься редким для девицы увлечением.         — Домашние, должно быть, горды упорством своей дочери, — подытожил он.       — Они говорят, ваше величество: мне следует наряжаться в мужское платье, но я понимаю, что они так волнуются об этой младшей…       — Конечно, родителям свойственно переживать о своих птенцах, особенно о дочерях, которые зачастую очень рано покидают отчий дом и перелетают в семью супруга или, напротив, принимают монашеский сан.       Вопреки изначальной скудности возлагаемых надежд, «первая встреча» с госпожой Мичико прошла не в пример удачнее, нежели все предыдущие смотрины. Это можно было утверждать хотя бы по свободному, невзирая на разницу в возрасте, общению государя и барышни. И все же Фумио не спешил ликовать: разумеется, сегодняшнее свидание вселило некие чаяния, но «первая встреча» — лишь отправная точка; будет ли после нее продолжение брачных переговоров, зависело от того, возникли ли между павлином и павой зачатки подлинной симпатии.       Покидала павильон Гортензий Мичико смущенной и погруженной в размышления, как и ее служанка, поэтому ни одна не придала значения, что до гостевых покоев их взялся сопровождать Фумио. И хотя стены паланкина были сделаны из дерева, кенар, чуть приблизившись, расслышал за шторками приглушенный ропот:       — …Страсть какая! Ну и подставила вас сестрица, госпожа. Видно, ее подруги, когда прилетали секретничать, правду наговорили, вот она и подсуетилась к прилету свахи. А сводница тоже хороша: ни словечка вашим добрейшим родителям — за кого вас сватают!       — Довольно, — попросила барышня.       Иногда Фумио действительно понимал Джию, которая подбрасывала пауков и муравьев за ворот досаждавшим ей сослуживцам. Возможно, у него напросто не хватало силы воли, чтобы сделать так же. Потому он смиренно выполнял обязанности, пока девушки недоумевали, почему в покоях им теперь прислуживает первый слуга.       Закрыв же за собой створки дверей, кенар отдал дальнейшее на волю судьбы, — то, о чем будут щебетать гостьи, сегодня никто не узнает, кроме стен павильона, которые, должно быть, до сих пор хранят внутри все девичьи причитания, словно запечатанный сосуд. Барышня понравилась ему, и было бы еще обиднее услышать из ее уст негодование и стенания.       Следующим утром барышня Мичико отправилась домой, а его величество взялся за кисть, дабы сочинить ей письмо. Почти целую ночь он пытался сосредоточиться на проведенном с девушкой вечере, разобраться в эмоциях, которые она вызвала у него, однако раз за разом занимал все его думы грядущий день, когда он вновь свидится с генералом Тургэном. Император хотел написать, как ему было приятно общество павы — что являлось чистой правдой, — но губы беззвучно повторяли совсем иные строки:              «Я дорогою грез       вновь украдкой спешу на свиданье       в сновиденьях ночных —       но, увы, ни единой встречи       наяву не могу дождаться…».       После обеденной трапезы Гуанмину доставили из павильона Тутового дерева заказанные две зимние накидки. До чего экзотично они выглядели! На вороте и зауженных рукавах одной ниспадающей до пола накидки, изготовленной для императора, чередовались от серого к иссиня-черному окрасу короткие, шелковистые меха, служившие также подкладкой; темного оттенка была и парча, затканная контурами речных волн в метель. Другая, для личного слуги, представляла собой бежевую мантию, которую надевают поверх крыльев в снегопад; окаймлена она была по стоячему вороту и вшита в подкладку рыжей, легкой пушниной. Дабы не столкнуться со скверной, перво-наперво все меха убиенных животных очистили солью из храма в положенную дату.       — Теперь морозы тебе не страшны, — прощупывал толщину меха на мантии павлин, пока Фумио сдерживался, чтобы не чихнуть от ворсинок, щекочущих ему нос и щеки. — Вдруг зима в самом деле будет гораздо холоднее минувшей.       — Возможно… — согласился кенар. — Если у нас, на юге, ветер пробирает в особые года до костей, то какие же ждать ледяные ураганы на Западе?       Его величество неопределенно промычал.       — Тебе не стоит об этом тревожиться.       — Разумеется, господин, вы правы, с такой «броней» наверняка не замерзнешь и в самых северных краях.       — Никто и не требует от тебя, мой милый, чтобы ты отправлялся на север, — как можно невозмутимее произнес император. — И вообще, тебе не придется рисковать здоровьем. Здешняя погода и так достаточно капризна, ни к чему тебе в придачу попадать под шквал западного ветра.       — То есть, ваше величество... этот не понимает вас.       — Я хочу сказать, — вздохнул Гуанмин, — что ты назначен приглядывать за старейшинами Тао и Хуоджин. Кто-то же должен вовремя примирить их и унять, иначе они устроят сущий беспорядок. Я полагаюсь на тебя.       Фумио терпел то же поражение, что и военачальник. Какая причина могла быть столь веской, чтобы повелитель отправился в чужую страну без личного слуги, вопрошал он.       — У меня есть все основания не брать тебя, — былая мягкость владыки сменилась серьезным тоном. — Накануне гадания Баоцзань мне пригрезился сон, в котором то ли птица, то ли ее неясная тень опрокидывалась с небес и разбивалась оземь. Я спросил провидицу, что бы это могло означать? В сем сне, пророчила она, духи предков посылают предупреждение, они предостерегают от опрометчивых поступков. С самого начала я колебался насчет тебя, ведь путь предстоит отнюдь не близкий, а лететь придется к тому же через нейтральные земли, где совершенно непредсказуемо поведение туземцев. Некогда они покинули наши земли, и кто знает — из-за чего. Посольство уже летало над тамошними поселениями, все протекало благополучно благодаря принятым мерам предосторожности, однако дорога та остается коварной: четыре десятка лет этот клочок территорий являлась пристанищем не единственно для тех, кто спасался от голода и цунами, есть и бежавшие от законов Западных гор и Сизых холмов. Союзники осведомлены о гиблых местах, где хозяйничают бандиты и головорезы, лучше нас, но пока они не раскрывают всех тайн и сведений.       Итак, сон пуще тревожил меня. Однако сомнения мои развеял Чао: твой товарищ — это очень учтиво с его стороны — выказал нешуточную обеспокоенность твоим здоровьем, ведь, действительно, на днях, мой милый, ты уже простужался, болел дважды за месяц. Я умру от волнения, если в Западных горах с тобой что-нибудь случится.       — Но ведь в вашей свите летят лекари, — пролепетал Фумио, прокручивая в голове варианты, когда же Чао успел склонить хозяина к обратному от того, на что уповал кенар.       — Да, несомненно, и все же, я убежден, что ты осознаешь и то, что, если тебе потребуется лечение, свита не сможет продвигаться с прежней скоростью, вероятно, нам потребуется где-то задержаться, что отстрочит визит к царице Оюун и возвращение на родину, — увещевал Гуанмин.       «Иными словами, ты будешь обузой», — истолковал кенар. Однако он жаждал доказать противоположное: он способен вынести любые тяготы дороги, и, даже дрожа от ужаса, он не спасует ни перед непогодой, ни перед разбойниками с заточенными ножами, пока за его спиной будет государь. Набрав воздуха в грудь, Фумио приготовился опровергнуть переживания хозяина, но павлин опередил его:       — Это приказ. Мне самому не хочется разлучаться с тобой, я буду очень скучать, однако так предпочтительнее для всех.       Едва раскрыв было рот, Фумио сомкнул губы, сжав их в тонкую линию. Приказ — есть приказ.       Мастера Хэй правитель тоже отказался брать с собой, не объяснив, впрочем, причины. Потирая запястье, он рассудил, что достаточно старейшины Управления врачеванием со старшим лекарем, иначе он боялся показаться излишне уязвимым перед генералом, охотником и уроженцем суровых степей, у которого будто не имелось никаких слабостей.       Позднее маленький слуга перехватил посыльного-воробья с одеянием для Чао, дабы передать их самому и заодно разузнать у второго личного слуги, зачем тот вмешался, куда не просили.       — Разве этот в чем-то провинился? — сокрушался Чао. — Я хотел удостовериться, что с вами все будет в порядке, только и всего. Простите мне мою прямоту, я вынужден говорить об этом откровенно, ведь во дворце ни для кого не является секретом ваше слабое здоровье. Представив, что с вами может случиться беда в чужих краях, я забеспокоился, как вы справитесь с ней и как ваша внезапная болезнь отразится на его величестве во время решающих переговоров. Мы лучше узнали друг друга, и я подумал, что имею право не таясь проявлять большее почтение и заботу о вас не только как о старшем сослуживце, но и как о друге. Мне непростительна та поспешность, с которой я обратился к государю, однако и его величество, и мы, слуги, в курсе вашего самозабвения во всем, касающемся хозяина, поэтому отговаривать первого слугу самостоятельно — все равно что наливать суп в прохудившуюся плошку.       Хуоджин же был неутешен и безнадежно разочарован: тщательно выстроенные им планы рушились один за другим, никогда еще он не испытывал подобного разгромного провала. Изаму являлся полезным помощником, ему фазан доверял, как себе, поэтому был уверен — тот способен уберечь владыку. Тем не менее Фумио заменял ему зрение и слух подле венценосной особы и его окружения; то, что его главный шпион выбыл из игры, пробило внушительную брешь в воздвигнутой им цитадели. Договариваться с Чао, посвящать его в свои интриги он не намеревался, поскольку ко второму личному слуге воин не был расположен. На уговоры военачальника Гуанмин твердил одно и то же про предсказание и здоровье маленького слуги. Хуоджин, которому это опостылело, в конце концов глотнул вечером лишнего, проклиная и жрицу, и чужую немощь, а пуще прочих себя и соколиных.        Присутствуя же при отбытии императора и посольства, фазан, стоя рядом с Фумио, недовольно щурился, словно глаза ему слепило солнце: настолько счастливым казался Гуанмин, что сияющий лик его делался невозможным. Павлин восседал в императорском, богато украшенном паланкине размером с вместительную комнату, на нижнем же ярусе притулился Чао. Стены раздвигались подобно ширмам, за ними крепились тяжелые тканевые заслоны, также покамест убранные, и ветер колыхал легкие полупрозрачные занавеси, словно паруса небесного корабля, защищающие от москитов и обыкновенных птах в воздухе. Из паланкина разносилось по всему двору благоухание собранных в дар цветов. Сзади выстроились в ряд паланкины сопровождающих, возле каждого — по двое стражников. Вокруг же процессии тесным строем распределились воины в начищенных до блеска доспехах: по двадцать с западной и восточной стороны, по пятнадцать с южной и северной, и еще трое должны были разведывать путь.       — Неужели ты не смог придумать ничего вразумительного, чтобы переубедить императора? — угрюмо вопрошал фазан, пока придворные махали вслед императорскому паланкину, а монахи из храма Священной птицы напоследок трясли, свершая ритуальные пляски, священными ветвями сакаки.       — Нет, господин военачальник. Этот недостаточно упорствовал. К тому же, доводы Чао, к которым он прибег, пока этот слуга ответствовал перед старейшиной Тао, были неоспоримы.       — Маленький вредитель!       — Не думаю, что он действовал с умыслом. Как ни странно, государь и Чао правы: о здоровье этого ничтожного осведомлен каждый во дворце. Этот мешался бы в путешествии. — Бесцветно откликнулся Фумио. — Действительно, этому ничтожному не везет в сем месяце.