Руки, дарящие розы, пахнут розами

      Казалось, Сияющий дворец осиротел без его величества. Придворные, привыкшие при правлении Гуанмина к краткосрочным отлучкам оного в провинции и претерпевшие затяжное путешествие императора за пределы страны, в Бааришкадешь, и те были изрядно опечалены, что владыка оставил трон. Должно быть, с грустью размышляли они, императорский паланкин покажется на горизонте с осенним ветром, когда хризантемы будут уже на пике цветения. Волновал их также намеченный курс: Западные горы располагались куда отдаленней самой северной заставы — заставы Ожидания — в Нин Чжоу, до которой, с перерывами на отдых, пернатые долетали в среднем за двенадцать дней, и в трех сутках на северо-запад от Бааришкадеша. Для монарха покидать государство на подобный срок и продвигаться через дикие земли — настоящая авантюра. А если иноземные боги окажутся чересчур кровожадными и погубят в степи его величество, то, вероятнее всего, в империи начнется борьба за власть родственников Гуанмина по линии покойной императрицы и Совета старейшин. Обученные же под контролем Военачальника пестрого шлема воины в свите государя не успокаивали дворцовых служащих, поэтому и сановники, и прислуга не давали погаснуть благовониям на алтарях божества и просили Феникса заступиться за Сына Неба в краях царствования варварских идолов.       Фумио также не был исключением: в бамбуковом домике, раздвинув створки ниши в стене, он жег сандаловые палочки перед миниатюрной статуэткой. Каждое утро он наведывался во дворец Ветра и луны, чтобы прибраться в покоях павлина, подмести террасу и составить свежую цветочную композицию. Так кенар случайно обнаружил забытые под кроватью хозяина знакомые два свитка, что не было удивительно, учитывая привычку павлина читать перед сном. Гораздо любопытнее оказалось то, что, перевернув лицевой стороной к себе один из них, Фумио разглядел потертое начертание имени и полного титула императора Гуанси и монархическую печать — павлинье око. До прошлой встречи с господином Чаном при нем никто не поминал о рукописях седьмого правителя и об их значении для династии Гуан, точнее, для отдельного ее представителя, а сам Гуанмин не давал их как следует рассмотреть. Тем заманчивее было бы проникнуть в таинства этих дневников, узнать, что такого сакрального правитель минувших веков завещал потомку. Однако, согласно словам господина Чана, изучать содержимое свитков Гуанси для всех, кроме его величества Гуанмина, являлось табу наряду с запретом входить в Чертоги Белых хризантем, потому Фумио просто переложил их к третьему, хранящемуся в ящике тумбы. Оставь он дневники на прежнем месте, создалось бы впечатление, будто император вот-вот вернется, дабы продолжить прерванное чтение, но так древняя реликвия запылилась бы.       Без хозяина служба кенара будто бы имела прорехи: день, даже забитый срочными поручениями, чудился пустым и незавершенным. Мысль о том, что подобный ход вещей не изменится еще около месяца, заставляла Фумио пуще скучать по господину.       Рен-Рен, в свою очередь, сохраняла бодрое настроение. После проводов она тут же кинулась к первому слуге, радостная компании кенара и что ей не придется руководить отделениями в одиночку. Канарейка, конечно, понимала расстройство сослуживца, пусть Фумио и не хотел обличать свою разочарованность, потому по возможности вовлекала в смежные дела близнецов-воробушков, которые обожали старших «братца» и «сестричку» и без умолку чирикали, по-своему скрашивая этим рутину.       Кроме прочего, теперь то время, которое Фумио посвящал комфорту императора, уходу за его перьями, облачению и сопровождению, он проводил со старейшиной Хуоджин. Военачальник не имел личных слуг, одевался и причесывался он самостоятельно, трапезничал вместе с другими командующими различных чинов в общем зале, где подавальщики накрывали столы, либо приказывал отдельно доставить еду с кухонь в павильон Стрекоз, а оружие и сменную одежду после тренировок фазан подряжал таскать за ним только поступивших на службу юнцов, поэтому, с согласия старейшины Тао, к нему на период главенства в Совете приставили Фумио. В целом эта перестановка фигур повлекла за собой ряд существенных перемен: военачальнику не требовалась та бытовая помощь, оказываемая кенаром хозяину, вследствие чего юноша с головой окунулся в бумажную волокиту. На что Хуоджин и наседал, так это на то, чтобы маленький слуга вникал в равной с ним мере в проблемы государственного аппарата, почти что наделяя того обязанностями младшего чиновника секретариата. Во дворце было не так много птиц, которым фазан мог доверить большинство своих планов и измышлений, а тех, кого считал соратником, уже не отпускал от себя.       Распоряжение его величества сбило с толку старейшину Военного управления, однако воин, едва последний паланкин исчез с поля зрения, поразительно быстро совладал с гневом. Выговориться он позволил себе лишь позднее наедине с Фумио, когда давал указания на предстоящий месяц; извлекать из его перемолотых с бранью фраз дельные советы было все равно что перебирать семена ячменя и пшеницы. Так как Фумио, точно хвостик, ныне следовал за фазаном, на его плечи вдобавок легла обязанность помогать тому с написанием отчетов вместо писаря, — диктуя очередной абзац, Хуоджин прибавлял, какие смыслы были заключены между строк, из-за чего он не отвлекался и не спешил покончить с документами преждевременно.       Сложившиеся обстоятельства позволили ему без помех заняться маленьким осведомителем, дополнить его суждения, по мнению воина, грамотными выводами о политике и предназначении слуги вообще: если кенар правда верен хозяину, то он употребит все таланты ему на пользу. Вероятность быть впутанным в переплетения интересов власть имущих не на шутку тревожила Фумио, и вместе с тем эта сосредоточенность Хуоджина, героя страны, на его ничтожной особе толкала юношу к тому, чтобы поддаться идеям оного, лишь бы доказать — он вовсе не бесполезен. Тем более что и так уже многие годы кенар практически являлся поверенным военачальника. Отказ его величества лишний раз пошатнул уверенность слуги в себе; рой мыслей, в которых он оценивал свои поступки и себя в целом, жужжал с такой громкостью, что, казалось, мог вырваться из его головы с оглушительным ревом. И в работе, какой бы она ни была, Фумио находил выход скапливающемуся недовольству собой.        На собраниях Хуоджин демонстрировал редкостное самообладание, он руководил государственным аппаратом, словно командовал боевым отрядом — емко, по существу, но не без армейской грубости. Как бы презрительно к нему ни относились за бескультурье ученые мужи, сведущие в такте и искусстве, им приходилось признавать, сколь полезны были навыки фазана государству. Даже со старейшиной Тао, с кем он делил главенство, на собраниях почти не возникало препирательств, что не могло не настораживать чиновников, не видевших его на поле брани, где фазан, помимо недостижимой стойкости, лучше всего проявил как раз качества предводителя, однако не понаслышке знакомых с его незаурядным мастерством в стратегических играх. Подобное сочетание контрастных черт — прямолинейности, хитрости, высокомерия, вздорности и собранности — в одной личности застает окружающих врасплох или заставляет их думать о возможном подвохе, оттого Совет пребывал в напряжении от неопределенности: когда же из сгустившихся туч грянет гром, сотрясающий землю?       С точки же зрения иных, неуемность Хуоджина, его активная деятельность в отсутствие императора, была добротной почвой для ложных обвинений того в излишней самовольности, пусть на самом деле военачальник действовал точно по регламенту.       Совсем без стычек между двумя старейшинами, разумеется, не обходилось. Хуоджин иногда изъявлял желание и приглашал достопочтенного Тао к себе; беседа их начиналась мирно, но каждый раз целью фазана было сманить перепела в сподвижники в вопросе строительства джонок, оснащенных по образцу кораблей псовых. Он основательно держался за эту идею и считал, что настала пора настойчивее прежнего продвигать ее. Голос Тао мог бы быть ключевым в перекосе чаши весов. Перепелу же до судороги челюстей надоели союзнические договоры и чужеземцы в Восточном ареале. Будь на месте Гуанмина кто угодно другой, нынешний он не поддержал бы и толики нововведений. В свою очередь его надменная колкость, которой Тао отвечал на доводы вояки, бесила Хуоджина до искр из глаз. Впоследствии чего Фумио оплакивал нежнейший желтенький набор для чаепития, две пиалы из тонкого фарфора, а также неловко отдавал три раза в течение месяца воробьям прошение о замене стола в павильоне Стрекоз. Это, однако, не мешало военачальнику утверждать после каждой встречи, что переговоры продвигались «сносно».       — Это не старейшины, а разбойники! — негодовала Джия, склеивая вместе с Фумио осколки чашечек лаком с серебряным порошком.       Тогда в качестве возмещения убытков кенар подбил вояку присутствовать на чтениях классических книг, регулярно проводимых младшим советником Управления церемониями в Государственном архиве, под предлогом, что если уж командующий взялся запугивать чинуш затишьем перед бурей, то прийти туда, куда доселе не имел повода наведываться — как удар барабана в кульминации пьесы. Разумеется, в Южном зале, с резной стеной с восточной стороны, напротив кустов можжевельника и живописно расставленных камней, покрытых мхом, и весьма просторном, где свободно умещалось до сорока птиц, приход фазана вогнал всех в ступор. Но, поскольку не было государя, то и прилетело послушать главы и отрывки из трактатов не так много сановников.       В тот день темой для изучения и последующей дискуссии младший советник определил суждения премудрого монаха-отшельника из расы змей о «естественном течении бытия», в которых философ древности превозносил категоричное отчуждение разума и тела от вмешательства в дела суетного света, от поклонения осязаемому образу некоего единого бога. Редко когда даже очень образованные птицы могли понять и применить его идеи, призывающие и крестьянина, и купца, и правителя к полному замыканию в мире внутри себя и одновременному растворению в мире внешнем — в природе и живых существах, — подобно упавшей в поток ручья росинке.       Хуоджин пропускал мимо ушей философию такого рода, ему казалось это пустым переливанием воды из одного ведра в другое, и все без толку: ни ясных, практичных вопросов, ни однозначных ответов. Но, дабы сохранить лицо, он просидел до конца и ввернул в разговор пару каверзных замечаний, в душе недовольный, что его облапошили и заманили участвовать в беседах нудных старикашек. Для Фумио же лишь сопровождение императора давало беспрепятственно бывать на чтениях в архиве; зайди он в зал один, и в лучшем случае его подняли бы на смех, а в худшем — без церемоний выставили бы вон.       Однажды кенар уже совершил эту опрометчивую ошибку: сначала никто не заметил, как он вошел, но, когда слуга присел на свободное место, сбоку кто-то кашлянул; Фумио повернулся и почтительно поприветствовал чиновника рядом, затем выказал уважение прочим собравшимся, теперь недоуменно глазевшим на него.       «Чей он?» — спросил один журавль.       «Не знаю, — переговаривались придворные. — Не тот ли это деревенщина? Вроде, он приставлен к его величеству императору».       «Твоего господина тут нет. Что ты здесь забыл?» — фыркнул чиновник сбоку.       Фумио робко объяснил, что, вот, мол, хотел послушать сегодняшние беседы ученых мужей.       «Канарейка?» — сквозь смех воскликнул другой, прикрыв рукавом ухмылку.       Кто-то осуждающе цокнул: «Что за наглость? Ныне каждый, кто умеет мало-мальски держать кисть, мнит себя образованным?»       «Уходи и не смеши нас, — сурово посоветовал чиновник по соседству, держа прямо высокоподнятую голову, — здесь оплот истинной мудрости, науки, которая есть не что иное, как подспорье в исполнении нашего гражданского долга, а не место для развлечений и пустого щебета».       Больше Фумио не совался в Южный зал без императора либо учителя Тао. Вообще, ему не обязательно было посещать лекции, занимавшие внимание Гуанмина, читать что-то кроме песенных сборников и незатейливой литературы, но его другом являлся Линг — одна из начитаннейших и умнейших птиц, каких знавал кенар, — и Фумио стремился заслужить его дружбу.       Между тем Тао совсем оттаял после инцидента с Таосюанем, и Фумио наконец получил от него бронзовый жетон с официальной печатью для допущения Линга в Государственный архив. Хотя в какой-то момент все чуть не сорвалось, когда кенар, излагая цель их с журавлем поисков — свидетельства о путешествии мастера Шухуэя, — сделал акцент, что Линг прежде служил хранителем шестого ранга: мнительный перепел, сколько ни пытался, не вспомнил этого имени и не нашел его в списках, куда заносил всех служащих из Управления церемониями. Он отдал жетон лишь с условием, что слуга и библиотекарь будут под надзором кого-нибудь из архива, кто мог бы поручиться за последнего.       Хранитель пятого ранга, обязанный быть их проводником сразу признал Линга и с радостью повел двух друзей к нужной ячейке, попутно застенчиво хвастаясь перед былым товарищем своим повышением на два ранга. Лабиринт из стеллажей кратно превосходил библиотеку журавля, он занимал несколько помещений, а полки, заставленные запертыми на замок ящиками, связками свитков, чуть ли не доставали до потолка. У стен были длинные столы, за которыми архивариусы работали с документами, составляли их копии и опечатывали. Тут и там разносились эхом шорох растираемых брусков туши и шелест бумаги. Освещение же было мерклым, все светильники изготавливали из просвечивающих минералов и делали в них точечные прорези для зажигания фитиля, дабы обезопасить реликвии от огня. От масштаба кладовой знаний захватывало дух, — собирать и оберегать столько исторических ценностей стоило огромных усилий архивариусов и трат казны. Никакая другая страна на континенте не могла сравниться с богатством культурного наследия Сизых холмов! Отчетливо пахло ветхостью, книгами и отпугивающими вредных для старого дерева насекомых благовониями. Линг с упоением вдыхал аромат древних манускриптов, который, признаться, изредка вспоминал с легким сожалением. Не сбавляя шаг, он двигался вперед, тогда как Фумио незаметно притормозил хранителя, чтобы достаточно отстать от журавля, и тот не услышал их.       — Старейшина Тао ведь оповестил вас, кто прилетит сюда? — спросил кенар, пытаясь разобраться в расхождении утверждений Линга и учителя. Не могло быть, чтобы старейшина снова что-то недоговаривал.       — Разумеется, — согласился хранитель, тоже из журавлей; одет он был в светло-бордовый верхний халат и накрахмаленную шапочку в тон, цветом соответствующие его рангу.       — И у вас не возникло сомнений, что это именно Линг. Он ведь служил в архиве, не так ли? Тогда, пожалуйста, подскажите, зачем понадобилось ручательство?       — Хм, меня это тоже как-то ввергло в замешательство: не совпадение ли? Но при виде вас все встало на свои места. Ты, что, так и назвал его при старейшине Лингом? — вскинул бровь хранитель. — В таком случае, конечно, имя господину старейшине Тао не знакомо, ведь «Линг» — всего лишь псевдоним, под которым Норайо писал очерки и давал нам, избранным друзьям — мне и еще одному писарю, — оценить их. Узнай кто из вышестоящих о содержании этих прозаических записок, что он обрисовывал в них быт не аристократии, к которой, собственно, принадлежал, а жизнь чеканов, торговцев маслом, всяких там бедняков из выгребных ям, чужеземцев с полуострова, занятых «нечистой» работой, то никто бы не спешил продвигать его в должности. То, что он якшался со всякими париями, наверняка навредило бы не только ему, но и его сестре. Несмотря на это, все же жаль, что Норайо покинул архив. С ним было как-то веселее, да и писал интересно, неважно о ком.       — Вы имеете в виду, Норайо из рода Но? — уточнил Фумио.       — Да, да, он в родстве с первым советником Норико. А что, Норайо не говорил? Вот дела! Не думал, что литературная маска так прицепится к нему. Где он, кстати, сейчас служит? Я слышал, он подался кому-то в помощники. Его так и не печатают?       — Нашел! Фумио! — раздался голос библиотекаря.       Хранитель достал привязанную к поясу связку ключей и отпер замок, над которым на бамбуковой табличке красными чернилами сообщалось сухим подчерком: «Клан Шу. Шухуэй. Тридцать третий год правления императора Гуанси — двадцать шестой год правления императрицы Гуанюй». Фумио впервые видел документы, находящиеся в ограниченном доступе, и тем более не подозревал, будто каллиграф и мастер ксилографии может попасть под эту категорию, — принцип классификации архивов все же был для него загадкой. Возможно, некоторые сведения о Шухуэе поместили в ячейку, потому что для хронистов они оказались спорными.       Так оно и показалось кенару и журавлю, когда они среди скопа набросков и видавших виды недоделанных заготовок для оттиска гравюр, обнаружили записи хрониста тех времен, поздних лет правления ее величества Гуанюй. Тот фиксировал сначала родословную клана, его краткую историю и быстрый творческий успех мастера Шухуэя; сообщалось, что тот слыл птицей достойной и острого ума, в юности служил подмастерьем придворного художника; также приводились блистательные результаты экзаменов на государственную службу. Но затем, после того, как историком были указаны предположительные период странствования и маршрут, предложенный венценосной особе, он удостоверял, что внушительный срок о мастере ничего не было слышно, а незадолго до кончины Шухуэя того нашел в трущобах провинции Бэй Чэн знакомый семейства Шу. По свидетельству упомянутого знакомого, мастер пребывал в плачевном состоянии: он не мог ни признать близких, ни вспомнить, кто он и что с ним произошло, разум его стал подобен развитости несмышленого птенца, а характер — необщительным и скованным; от добротной же одежды остались лишь лохмотья, из которых позже родные помимо прочего извлекли некий свиток, в итоге пропавший из гнезда Шу. Вельможи, доселе частые гости в его гнезде, более не навещали его, друзья, за исключением некоторых, вскоре разорвали с ним связи. Рисовать, однако, как гласила хроника, Шухуэй не прекратил, талант его, пусть неосмысленный, не пропал; те сотни гравюр, которые датировались годами после путешествия мастера, были отпечатаны по наброскам уже его учениками. Никто из них не начертал своего имени на работах бедного учителя. Но даже это не спасло клан Шу от забвения. И ныне уже вряд ли кто-то знает, что автор мистических гравюр когда-то являлся подмастерьем главного императорского художника, славой и техникой превзошедшим оного еще при жизни, и тем более не слышал о его несчастливой судьбе.         Тем же вечером в бамбуковом домике, рассказав об этом Сезару, друзья пришли к выводу, что изображенное в древнем свитке — не больше, чем мифы и предания загадочного горного народа; пока мастер пребывал в здравии, он благополучно выполнял указ императрицы Гуанюй о новых верованиях, но затем, скорее всего, столкнулся в Волчьих лесах с чем-то невообразимо жутким, что лишило его рассудка. О ненависти волков к пернатым сложена уйма леденящих кровь историй, и неизвестно, каким измывательствам кровожадных чудовищ в серых шкурах подвергся ксилограф. Чудо, что он вообще вернулся на родину.       Как бы то ни было, но запечатленная в свитке легенда поражала необычайно. Линг перевел весь текст на понятное современным птицам начертание, отдельно истолковал многие устаревшие и не использующиеся обороты и сочетания символов. Работа эта потребовала от журавля досконального углубления на долгие стражи во все имеющиеся у него словари и раннюю классическую литературу для отбора схожих примеров каллиграфии. И результатом Линг был доволен донельзя.       Главным образом манускрипт был посвящен некоему обширному поселению Шинэ в горных массивах, где обитала основная часть тамошнего народа, подобно ястребам и соколам с Западных гор. Это слово, начертанное неразборчивыми, закрученными знаками, к которому Шухуэю пришлось приписать прочтение на Мировом языке, обозначало не только ореол тамошних пернатых, но и иных рас, смахивающих на буйволов, пятнистых тигров и даже куниц. Туземцы различных видов причисляли себя к единому племени, что в то же время роднило их с Сизыми холмами. При этом порядок в Шинэ больше напоминал иерархию в храмах и монастырях: там не было правителей в привычном понимании — ни императоров, ни титулованных особ вроде аристократов, а лишь жрецы, ответственные за определенную область, и шаманы. Происходили же пернатые и буйволы Шинэ из кочевых племен, переселившихся в древности с территорий нынешних Северных равнин, и потому имели отдаленное сродство с западными кочевниками во внешности и письменности. А пятнистые, светлого окраса тигры, напротив, являлись коренным населением и имели склонность образовывать закрытые общины.       Мастер даже поэтично назвал этих уроженцев гор народом Небесного предела, поскольку самая яркая, центральная звезда — Главная царица священного неба — высилась прямо над пиком Горы Ветров, что завершала сакральную для шаманов Шинэ цепочку хребтов и одновременно предваряла Край земли: дальше простиралась неизведанная ледяная пустыня, а за ней — океан.       На фрагменте свитка, следующим за изображением парящих храмов, как раз был проиллюстрирован миф о местном демоне-хранителе. Согласно легенде он оберегал Шинэ, огонь в очаге каждого жилища, покровительствовал урожаю; его вездесущий дух направлял смертных к просветлению и лечил от болезней. А взамен ему приносились в дар тела покойных, на алтари непрестанно возлагались умершие обыкновенные звери и пичуги. Также у хранителя имелись в подчинении низшие демоны, которые изводили странников, ступивших на земли Шинэ с нечистыми помыслами, и якобы терзали под горами в раскаленном масле грешные души, не заслужившие прощения. Туземцы верили, что, если приложить ухо к камню в какой-либо пещере, то можно услышать мученические стоны и вой.       Однако интереснее было нутро Горы Ветров: в нем находилось пристанище демона-хранителя — сокровищница, в одной части которой покоились волшебные предметы и трактаты, сотворенные руками бессмертных, а кроме того еще изделия и рукописи, какие только существовали в прошлом. В другой части был разбит чудесный сад, где росли деревья с плодами бессмертия, кои питал источник с живительной водой, — здесь, не ведая ни болезней, ни горестей, блаженствовали добродетельнейшие из добродетельных, вкусившие эти фрукты. По прошествии тысячелетий они утратили животные черты, отличавшие их друг от друга, и ничто не мешало им коротать вечность в безмятежности, любви и беседах об истине. В парящих же храмах просветленные монахи сторожили проход к сокровищнице. Проникнуть к хозяину Горы Ветров, как писал мастер, не дано никому, у кого запятнана душа, иначе вторгнувшегося настигала немедленная кара.       К сожалению Линга, художник почти ничего не зафиксировал об иноземном языке, а те крупицы, которые он перенес на шелк, поистерлись вместе с другими отдельными фрагментами, предположительно, из-за качества чернил для каллиграфии.       Сезар был не очень-то впечатлен записями Шухуэя. Культура тех, до кого толком не доберешься, не вызвала щенячьего восторга, а преданий про сокрытые богатства и источники бессмертия он уже вдоволь наслушался от сказителей и жуликов. Он не страшился богов на суше, ни своего племени, ни пернатых, ни чьих-либо еще, а втайне трепетал перед подводными чудищами и бушующей стихией.       — Везде одно и то же, так я считаю, — заключил Сезар, почесывая ухо. — У всех народов боги всемогущи, занимаются, в сущности, одним и тем же: не дают помереть с голоду да чужаков гонят взашей. А еще чего от них и не требуется. Но с кипящим маслом как-то уж вовсе заврались. Ну откуда под горами масло? Эти чертята, по-вашему то есть демонята, из краденных кувшинов его туда заливали? Вот в море другое дело, вот там правда страшно помереть, когда в бурю кувырнешься за борт, выплывешь, а рядом уже и нет твоего суденышка — лишь волны топят. Кричи ни кричи, никто не услышит, никто не подберет, а плыть-то и некуда — кругом шторм, сплошь море. Повезет, если непогода настигнет недалеко от берега, так хоть есть шанс догрести. Хотя, бывает, волной о прибрежные булыжники пришибает. Короче, по-любому шаба́ш.       Пса как интересовали сугубо иллюстрации, так ничего и не изменилось. За тем исключением, что наблюдать, как Линг переводил старинные символы, оказалось крайне увлекательно.       Отчасти Фумио согласился с Сезаром: народ Шинэ, по всей видимости, имел долю общих корней с Северными равнинами, подобно прочим странам, окружавшим Сизые холмы, потому на некоторых территориях было возможно сходство легенд и верований. Однако Сизые холмы, несмотря на связь с соседними государствами, были куда независимее от чужих культур, чем союзники. Пернатые Восточного ареала вообще за века мало переняли в письменности и быте от тех же змей и тигров.       — Особенно во врачевании, — иронизировал Линг.       — Это сложившаяся необходимость, совершенно не обязательная к тому же, — насупливался кенар в ответ.       Фумио передергивало уже от одного упоминания лекарей-змей с их иглами и лекарствами с ядом. «Лучше лечиться только чаем и клюквой с медом. Жаль, они помогают не так хорошо, как горькие настои», — вздыхал он.         Позднее, когда Сезар отправился за пресной водой вниз к реке, Линг, соблюдая установленную очередность, принялся стряпать ужин. Им с Сезаром все еще было непросто найти компромисс на кухне и во вкусах, но мало-помалу у них получалось готовить все с меньшим вредом для блюд.       — Слушай, Линг, а ты еще видишься с товарищами из архива? — спросил Фумио, подкидывая щепок в печь и украдкой поглядывая на журавля, разделавшего рыбу.       — Едва ли, — пожал плечами Линг, — не такие тесные узы нас связывали. Просто служили в одном отделении. Была пара птиц, с которыми я сошелся, но, опять же, все кончилось, стоило подать в отставку.       — Должно быть, непросто возвращаться туда, откуда ушел.       — Да, немного. — Кусочки рыбы были свалены в горшочек к нарезанному батату. — Мне иногда даже снятся коридоры архива, запах старинных свитков. Побывать в Государственном архиве, по правде сказать, друг мой, было волнительно. Но то, что я имею сейчас, меня более чем устраивает, и, оглядываясь назад, я не жалею о принятом тогда решении, что бы потом обо мне ни судачили. Сослуживцы, приятели — они приходят и уходят —  ничего с этим не поделаешь: так у меня складывается, — однако в конечном счете жизнь я посвящаю не погоне за выгодными знакомствами.       Фумио накрыл глиняной крышкой поставленный на огонь горшочек.              — И ты не хочешь ничего мне рассказать?       — Конечно, это не относится к тебе, тем немногим друзьям, с которыми мне посчастливилось сойтись. Вы словно свежий бриз, веющий в постоянно душный кабинет. Без вас, мне думается, я бы давно закис в нем, — проговорил Линг, ямочки на его щеках углубились.       — Я тоже дорожу нашей дружбой, — кивнул кенар. — И что бы ни случилось, в будущем или прошлом, я надеюсь, ты не утратишь в моем лице того, с кем можешь быть собой.       — А?.. — улыбка журавля дрогнула. — А, да, разумеется… Но, бывает, определенные вещи крайне сложно объяснить. Даже если представить, будто есть то, с чем я не могу поделиться с тобой, то это было бы обоснованно. Не тем, что я не доверяю тебе, а весьма непростыми обстоятельствами. — Вытирая тряпкой испачканные рыбьей требухой руки, он постепенно скомкал ее. — И раз уж я предположительно поделюсь этим с тобой, то справедливо было бы просветить и Сезара, однако я не способен предугадать, как он воспримет мое откровение. Понимаешь? Несмотря на то, что окружающим может казаться, словно мне плевать на устои и ритуал, я не отношусь легкомысленно или презрительно к традициям. Вы с Сезаром похожи в некотором конкретном роде; я знаю, начало вашей жизни не назовешь счастливым. Вы испытали то, что я никогда не смогу понять, поэтому мне не хотелось бы задевать вас поступком, который с моей стороны являлся верным, а с вашей может предстать оскорбительным.       Какое-то время Фумио молчал, отщепляя от щепки зазубрины.       — Сказанное тобой как-то связано с тем, что ты брал все домашние хлопоты на себя?       Журавль присел на корточки, чтобы находиться вровень с кенаром.       — Глупо было бы это отрицать. До войны у нас было семеро слуг. Расточительно для скромной семьи из восьми птиц, но жалование отца покрывало расходы, хотя и впритык. Потом, когда мы переселились в поместье за городом, с нами остались трое, в придачу родился младший брат, и обустройство, чистота в доме стали зависеть от нас самих. Возможно, именно это впоследствии и повлияло на мое отношение к сборщикам мусора, «нечистым» — тем, от кого я по рождению был далек. Тебе, наверное, смешно это слышать…       — Вовсе нет, — Фумио обнял колени. — Даже домашняя прислуга вертит нос от уборщиков низшего ранга. Ты думал, я стану смотреть на тебя, как на господина, если буду таскать воду, разливать чай?       — Я полагал, тебе будет неприятно. Мне было слишком неловко первые месяцы нашего соседства, а когда заметил, что ты перешиваешь заштопанную мной дыру в накидке, я был готов сгореть со стыда, — неловко рассмеялся журавль.       — Тебе действительно нужно больше практики в шитье. Но, говоря откровенно, я никогда не сомневался в твоей искренности. Нам не довелось пересечься во дворце, пока ты еще служил хранителем, но, как по мне, ничего бы не изменилось, познакомься мы раньше. Я не желаю принуждать тебя к чему-то, но хочу, чтобы ты знал: я всегда готов выслушать тебя. А насчет Сезара ты сам волен решать. Он замечательный, ты нравишься ему.       — Ты выдаешь кажущееся за действительное. На наших уроках он крайне невнимателен, — добавил зачем-то журавль. Даже уши его окрасились красным.       Вдруг потянуло горелым. Кенар и журавль кинулись к горшочку: без воды, которую они забыли подлить, и на сильном огне батат на дне начал подгорать.