Руки, дарящие розы, пахнут розами

      Заключительный этап в утверждении союзнического договора касательно прокладывания Западного пути проходил как нельзя лучше. Впервые оказавшись в диких краях пернатых хищников, члены императорской свиты тем не менее не растеряли достоинства; спутники государя поражались про себя чужим традициям и обиходу, однако делали они это с присущей птицам Востока тактичностью, из-за чего их невозможно было упрекнуть в том, будто они сами, словно варвары, без меры упивались впечатлениями и кидались в неуемные восклицания от любой диковинки. Стража, в свою очередь, под командованием рационального помощника главного военачальника Изаму являла образцовую охрану: невидимую и надежную, — ничто не могло их смутить или пробудить в них пустую враждебность. Радушный же прием хозяев Западных гор ни в чем не уступал гостеприимству, оказанному тем в Сизых холмах.       Гуанмину виделось все явственнее, как за последние месяцы его мечты о гармоничном объединении двух культур воплощались с поразительной быстротой, о чем еще год назад невозможно было и вообразить.       Даже путь до столицы Западных гор — города Араньварош — выдался спокойным. Бархатный юго-восточный ветер гнал все дальше и дальше государев паланкин на северо-запад. За стенами-ширмами где-то внизу павлин лицезрел в дороге проносящиеся знакомые виды бамбуковых рощ, золотых кущ, чайных и рисовых плантаций, расчерченных водными каналами, напоминавших с головокружительной высоты прожилки крыла бабочки, броских крыш пагод в изумруде сосновых боров, сложенных мозаикой городов и крошечных сел в долинах и у широких дельт реки Лу. В западной провинции Си Чжоу перед самой заставой Заход солнца с востока выплыли из-за дымки пики дремлющих вулканов — последний родной приют. Стремительно тающие на горизонте багряно-рыжие силуэты округлых вершин, точно безмолвные провожатые, взывали к процессии вернуться из странствия поскорее домой.       По мере продвижения вглубь нейтральных территорий пейзажи сменялись один за другим. Казалось, за непреступной твердыней империи, словно межой, разделяющей ухоженный сад и бесхозное поле, начинался мир, в котором не существовало привычного порядка, а все было подчиненно первородному хаосу. Плотные лесные чащи соседствовали с перемешанными с каменистой почвой пустошами, где росли деревца терновника, бузины и кипарисы, мшистые косогоры окаймляли лазурные излучины, а уже через сутки пути почти все пространство оказывалось во власти засушливых равнин. Пару раз процессия устраивалась на ночлег близ развалин замков. Крепостные стены за века чуть ли не полностью были разрушены и разорены кочевниками. Особенно они пострадали за последние десятилетия: глинобитные строения и те были основательно разбиты в пору войны с волками, отчего от шестисотлетней архитектуры, отдельные элементы которой остались присущи зодчеству западной провинции империи, например, в виде шестиступенчатой системы опорных блоков кровли, перегруженной орнаментами, сохранились жалкие крупицы.       Вскоре же не наблюдалось и намека на зелень дубрав и кустистых долин, — на полуголых деревьях редких оазисов, где путники могли запастись водой, еле держались еще не опавшие червонные листья; трава в тех местах была темной, точно бронза, и разреженной, являя в проплешинах черную землю. Кое-где на пути встречались поселения кочевников разных рас, в основном представителей так называемых лошадиных: разбитые на группы приземистые дома и лачуги вокруг одного, крупнее других, здания. Точно пчелиные рои, по полям неслись табуны низших существ — гнедых и вороных лошадей. На подступах к горам императорская свита застала выпавший в ночь иней; ближе к полудню, после мороси с мелким снегом, крыши паланкинов покрылись тонкой коркой, будто процессия пересекла незримую грань осени и зимы.       Раздвигая ширмы на несколько сун, Гуанмин высовывался немного наружу и ощущал, как студеный ветер покалывал обласканную зноем кожу. Глядя на простирающиеся земли, он сожалел, что не мог запечатлеть всю разнородную красоту чужого края, дабы показать ее Фумио. Ему оставалось лелеять восторг в своем сердце, чтобы после излить маленькому другу охватывающие его в те моменты чувства и через них передать, насколько чарующими оказались и необъятная степь, и серо-сизые скалы.       Однако более всего павлина покорило ночное небо над крутыми склонами, усеянное россыпью звезд-жемчужин: оно казалось до того бездонным, пронзительно темно-азуритовым и холодным, словно ледяное море, что Гуанмин не мог подобрать названия этому цвету. На его родине среди мириад оттенков, тонко передающих едва уловимое состояние природы, не оказалось ни единого, который хоть издали бы напоминал загадочный тон небосклона Севера. Создавалось впечатление, будто каждый закат здесь — последний, и солнце уже более не взойдет и не рассеет мрак, в котором, однако, привольно чувствовала себя луна.       Сама граница царства хищных птиц угадывалась лишь по ориентирам, нанесенным на карту: по ней была сооружена цепь дозорных башен, не связанных меж собой какой-либо стеной. Часть этих вышек скрывалась в ельнике, преграждавшем пеший путь через седловину, по бокам которой, подобно вечным стражам при вратах, высились монолитные громады гор. Перевал императорская свита пролетала уже в сопровождении дозорных орлов. Чем ближе они подлетали к обители царицы Оюун, тем плотнее друг к другу находились каменные жилища на подошвах гор и кибитки в узких долинах, не занятых лесами. Гнезда с плоскими и куполообразными крышами, арочными сводами ожерельями украшали широкие уступы. На отдельных зданиях, куда падали лучи солнца, даже издали были заметны сверкающие цветные переливы, будто инкрустации самоцветами.       К паланкинам подлетали юные ястребы и соколы — совсем мальчишки — поглядеть на пышную процессию и, завидев в проеме ширм белую птицу, что-то восклицали на своем наречии. Стража не трогала их, пока те держались на почтительном расстоянии. Ребятня была одета в толстые бурые кафтаны и башмачки из кожи, а лица у всех — сплошь скуластые, рябые и смуглые, однако ж глаза у многих, круглые и выразительные, выделялись чистым небесным или янтарным цветом. Не удержавшись, Гуанмин отломил стебель пиона от куста в сосуде и, опершись о перила, кинул его птенцам: цветок тут же поймали проворные ручки, и вся гурьба, удивленно и радостно вопя, кинулась вниз. Затем государь, запахнув плотнее утепленную накидку, повелел Чао раскрыть ширмы спереди и по бокам, дабы ему было видно всю округу. Когда они миновали очередную долину, и вдали показался замок царицы Оюун, павлин распушил хвост, намереваясь предстать в Араньварош во всей красе. Веер, который император обычно держал при себе, размеренно перекатывался в его руках, изредка сбиваясь с ритма, хотя в подобный холод наличие веера казалось излишним.       Замок находился на несоизмеримой с прочими строениями города высоте. Начинаясь с низины скульптурным рельефом как часть хребта, он имел несколько башен с загнутыми вверх черепичными голубыми крышами; нижние ярусы были исполосованы мраморными с вкраплениями малахита колоннами, между которыми велись открытые гранитные галереи, поднимающиеся выше и выше к пику. Каждое арочное окно сверкало синим, фиолетовым, красным и зеленым, будто искусственно созданное, прибегая к помощи сокрытых в горах сокровищ, восполняло скудную яркость местных пейзажей. Вершину же хребта, словно его естественное продолжение, венчал дворец, кой, скорее, можно было назвать крепостью: прямоугольной формы графитные здания без балконов или росписей громоздились вокруг небольшого внутреннего двора во впадине возвышенности. На шпиле же центральной крыши парил над Араньварош бронзовый двуглавый орел, поражающий размахом распахнутых крыльев, чьи оба клюва были разинуты в яростном крике.       Вперед паланкинов вырвались слуги императорских чиновников, кто-то держал плетеные приплюснутые корзинки, кто-то нес длинные флейты сякухати. Скользя по воздуху, словно снежинки, они опустились на площадь — внутренний двор замка, оказавшийся куда просторней — перед толпой хищников. В пестрых с позолоченной каймой накидках, широких оранжевых штанах, из-под которых виднелись до щиколоток матерчатые туфли на толстых носках, слуги с корзинами открыли в своей ноше небольшие отверстия и стали разметать розовые, бледно-желтые и бордовые лепестки поздних роз; а те, что были с сякухати, принялись играть праздничную мелодию. Все действо, пока приближался паланкин государя, сопровождалось изящным танцем приветствия, так что вскоре мощеная площадка перед царицей была выстелена пунцовым ковром. Когда же народная масса разразилась радостным кличем, встречая на земле процессию, канарейки выстроились вереницей по бокам от выходящего императора и осыпали его розами до тех пор, пока павлин шел навстречу Оюун.       Еще в отрочестве Гуанмин притерпелся к разного рода взглядам, вызванным его внешностью, поэтому отчасти был готов к тому, что в Западных горах он столкнется с чем-то подобным. Гостей с востока встречало огромное количество приближенных царицы Оюун и простых граждан, как было ясно по разнице украшений и нарядности одеяний. При появлении государя Сизых холмов гудящая толпа скромно притихла. Зоркие послы государя замечали, как некоторые женщины в высоких шапках, обшитых мехом или обтянутых платками, в увесистых бусах и серьгах совершали быстрый замысловатый жест от губ до груди, напоследок целуя прикрепленные к височным украшениям пучки перьев; мужчины, на чьих головах также красовались пушистые уборы, у которых были накинуты на одно плечо отороченные соболем плащи и на кушаках висели кинжалы, перекидывались неясными фразами, подпихивая друг друга локтями.       Однако Гуанмин, напряженно ожидавший миг появления перед чужестранным обществом, не замечал ни косых, недоверчивых взглядов, ни шепотков, и даже речь царицы Оюун, обращенную к гостям и своему народу, он слышал вполуха. Внимание его, насколько позволялось приличиями, было направлено лишь на генерала: в белоснежном, отливающем серебром кафтане и шароварах, заправленных в сапоги, легко узнавался атлас Сизых холмов, в черном же поясе — восточная парча; цвета угля были и кайма ворота-стойки, рукавов, и отделка по линии запа́ха; подол был заткан молоточным орнаментом, внутри которого вшили капли граната. В отличие от сородичей, балобан стоял без шапки, ветер трепал его заплетенные во множество кос волосы, скрепленные жемчугом и гранатовыми бусинами, но те были настолько тяжелыми и жесткими, что едва колыхались. Из-за непривычно светлого наряда кожа Тургэна казалась темнее, чем есть, но Гуанмин ловил себя на том, что его совершенно не отталкивает подобная смуглость, носящая на его родине печать низкого происхождения и тяжелого труда. К сожалению, правила предписывали уделять больше времени и внимания равному по статусу, потому, как бы император ни желал вдоволь насладиться обликом генерала, ему было необходимо сосредоточиться на беркуте. Он позволил себе единственную отвлеченную мысль: «Как странно получилось: я — в черном, а он — в белом, и оба, будто сговорившись, не преминули воспользоваться дарами друг друга с последней встречи. О Феникс, помилуй меня!».       Тем не менее привезенным цветником туземцы были взбудоражены не меньше. И неудивительно, ведь разве в Западных горах росло что-то пестрее и душистее соцветий кротких незабудок и камнеломок, репейника да дикого миндаля? Пока стражники выгружали благоухающий сад, придворные царицы обступили горшки с орхидеями, розами, гибискусом и георгинами: сперва приторный аромат отталкивал их, и большинству, по всей видимости, было сложно различить в этой гамме запахов какой-либо конкретный, однако, наклоняясь отдельно к каждому распустившемуся бутону и разглядывая нежные лепестки, они пленялись их недолговечным очарованием.       Беркуту были преподнесены черенки сливы.       — Неужели это дерево плодоносное? Цветы спрятать от холода еще возможно, но как быть с фруктовым деревом? — спрашивала Оюун, изучая узловатые веточки.       — Вы совершенно правы, ваше величество, — пояснял Гуанмин, — это слива, однако она цветет во втором месяце даже в трескучие заморозки, когда еще не тает снег. Несмотря на мнимую хрупкость, она способна вынести самые суровые зимы.       Генералу же Чао передал гардению.       — Примите это как нашу благодарность вам, генерал Тургэн, за многолетнее содействие диалогу между нашими странами. — Лишь Фумио был способен узреть в дипломатичной улыбке императора едва уловимую искру сердечности, вот только кенар остался далеко от Араньварош, и улыбку эту, никем больше не понятую, как пташку, мечущуюся между тем, чтобы спастись, и тем, чтобы угодить в западню, поймал в силки неустанно бдящий охотник.       До вечера государю и его свите дали отдохнуть с дороги. Царица объяснила, что торжества у них проводили с заходом солнца и на открытом воздухе, поскольку важные события не могли совершаться без шаманов и огня. В убранстве выделенных гостям покоев также обнаружилась самобытность: каменные полы и стены комнат покрывали толстые ковры и шкуры, потолки же были обтянуты, словно балдахином, плотными светло-бирюзовыми и цвета незабудки тканями. У дверей висели занавеси из кварцевых бусин, а окна, занимавшие немало пространства, не имели ни створок, ни ставень — вместо них в раме держался тончайший хрусталь, прозрачный в центре и разноцветный по краям. Тургэн, провожавший августейшую особу и чиновников, пояснил, что материал, который те спутали с горным хрусталем, являлся на самом деле не чем иным, как стеклом: расплавом кварцевого песка и кремня; радужные же узоры на нем именовались «стеклянной росписью». Судя по тому, что при обсуждении условий торговли ни царица, ни генерал о стекле не упоминали, продавать искусственные кристаллы Западные горы по необъяснимой причине не собирались. Однако было очевидно: чем-то способ создания этого вещества походил на метод изготовления керамической глазури.       Помимо пары сундуков, громоздившихся на выполненных в едином стиле комодах, сабель, украшавших обстановку, низкого стола на гнутых ножках, табуретов и тахты, обтянутых парчой поверх пуховой набивки, в покоях было глиняное ложе заместо каркасной кровати или футона. На нем, кроме одеял, лежало около семи подушек и трех покрывал из овечьих шкур, а сбоку располагалась дверца топки. Рядом с ложе обнаруживалась внушительная дровница с поленьями, которыми его растапливали, как кухонную печку, отчего в помещении было душно, витал тяжелый животный дух. Иных источников тепла у соколиных и ястребиных не имелось, посему они никогда не снимали с себя более одного слоя одежды и грелись либо от очага в кибитках, либо на таких лежанках в каменных гнездах.       И если со стужей еще получалось совладать, то приспособиться к нехватке воды гостям из Сизых холмов оказалось не так просто. Хищники добывали воду из подземных источников, однако многие пролегали или неимоверно глубоко, или под твердыми почвами, из-за чего сооружение колодцев и подземных галерей для них основательно затягивалось. Зимой дела обстояли немногим лучше, — местные растапливали собранный с хребтов и полей снег, но усилия были несоизмеримы с результатом, поэтому такой способ использовался разве что для того, чтобы вскипятить чайник. И если Западные горы еще могли бороться с засухой благодаря попеременным осадкам, когда ливни наполняли по специальным стокам резервуары, то в Северных равнинах, стылой пустоши, единственным спасением было гигантское озеро, разделяющее горы и равнины.       Вследствие всех неблагоприятных условий для проживания на этих территориях шаманы, способные ритуалами призывать дождь, находить подземные ключи и задабривать духа огня, являлись столь же значимыми фигурами в стране, как цари и главы аймаков.       Перед наступлением сумерек на ближайшее поле в низине натаскали дрова для двух костров высотой не менее полутора кэн, подле них расстелили ковры, на которых устроили столы, тут же заполненные здешними яствами, и плетеные подушки, а рядом в качестве освещения водрузили на треногах чаны для огня. Шаман в старинной маске, неотличимой от настоящего клюва обыкновенного орла, исполняя ритуальный танец, приблизился к дровяным пирамидам, — в правой руке он держал родонитовую чашу, где в углях едва теплился жар, а левой тряс священным бубном из оленьей кожи, по ободу которого звенели металлические пластины. Всклокоченные крылья его раздували угли в чаше и поднимали пыль, а сам танец все больше напоминал пляску одержимого демоном. С почтением поставив чашу на землю, шаман рухнул перед ней на колени и забился в конвульсиях, описывая корпусом дуги и попеременно то ударяя в бубен, то издавая жуткие гортанные вопли, чередующиеся с невнятным бормотанием заклинаний. Жителям Сизых холмов, непричастным верой к шаманизму, все действо представлялось скорее игрой актера на сцене. Наконец шаман оставил бубен, он осел, словно лишенный всяких сил. За мрачными прорезями маски орла будто исчезло лицо. И было ли оно там? Однако никто не успел моргнуть и глазом, как шаман зачерпнул голыми руками уголь и бросил горсть сначала в одну башню костра, а следом во вторую. Поленья вспыхнули, словно промасленные фитили, и в одночасье их поглотили острые языки пламени.       Затем соколы из стражи зажгли от костров чаны. На поляне, где исчезали последние отблески заката, заплясали тени и всполохи света.       — Неужели они думают запугать нас своим богом пустошей? — шепнула Норико государю на родном наречии. — Несомненно, их бог имеет могущество, однако стихия его — пустяк перед испепеляющим Солнцем. Будьте бдительны, владыка: не дайте чужому идолу сбить вас.       Где-то на краю сознания Гуанмина промелькнуло подозрение, будто Норико говорит за отсутствующего Хуоджина, тем не менее павлин толком не мог разобрать ничего вокруг. Его словно утянуло в морскую пучину, среди клича соколов и орлов, восточного говора чиновников до императора доносился лишь треск сосновых дров, искрящихся мелкими фейерверками в кровавом зареве. Ненасытное пламя гудело, пожирало высокие конструкции толстых бревен, как щепки, превращая их в прах, и приковывало к себе, не позволяя и шелохнуться. На мгновение за взметнувшимися столпами жара, в основании за щелями костров ему почудилось, точно там что-то лежало — продолговатое, белое. Страх застал его врасплох, то, что при упоминании породило в нем смутную тревогу, теперь сдавило горло. Ни вдохнуть, ни выдохнуть он не мог.       При очередном треске пальцы правой руки павлина дернулись и сжались от болевого спазма. Резь в суставах отрезвила Гуанмина, помогла вынырнуть на поверхность, пока его окончательно не засосало в омут. Вселяющее ужас ведение растворилось. Прикрыв веки, альбинос заставил себя глубоко вдохнуть и как можно спокойнее выдохнуть, не привлекая излишнее внимание к своему состоянию. Все в порядке, повторял он себе, все под контролем. Сцепив онемевшие руки под рукавами накидки, Гуанмин отвернулся от зрелища, пытаясь окончательно успокоиться. Только сейчас он ощутил озноб от прошибшего его холодного пота, как ветер кусал влажную кожу на лбу и у висков. Слепо надеясь, что, по обычаю, наткнется на макушку Фумио, Гуанмин неожиданно пересекся взглядом с генералом, отделившимся от массы сородичей.       — Это древняя магия, но в ней нет зла, — выцедил слова балобан, подойдя ближе.       Гуанмин с трудом понял сказанное Тургэном, он распознал лишь участие в низком, рокочущем голосе, отчего почувствовал себя разбитым, — лицедеем, не успевшим залатать перед выступлением колотую маску и судорожно подбирающим иную. В конце концов император выбрал давно привычную, подходящую ему в самый раз.       — Мы никогда не видели ничего подобного. У нас не существует такого понятия, как магия, хотя, быть может, предсказания, которыми ведают наши оракулы, покажутся вам сродни вашим чудесам, хотя все чудо гадателей состоит лишь в правильном толковании движения звезд, — неспешность произносимых фраз и короткие паузы дали павлину время, дабы окончательно вернуть себе самообладание. — Признаться, нечто пугающее в этом есть, но, коли вы, генерал, уверяете, что ваши ритуалы не несут зла, то у нас тем более нет повода беспокоиться.       — Я подумал… — смешался Тургэн, — вашему величеству не по душе обряд очищения огнем.       Гуанмин оборотился к царице, только что закончившей вещать определенно что-то важное, связанное с названным генералом обычаем. Как же досадно! Столько усилий, чтобы попасть в Западные горы, а он не в состоянии сосредоточиться на первостепенных вещах, на правителе дружественного государства.       Дабы как-то выпутаться из неловкой ситуации, император сослался на то, что не совсем понял суть традиции очищения из-за своеобразного говора царицы и попросил генерала растолковать ее речь. Отчасти он не соврал: Западные горы не активно сотрудничали с соседними странами, отчего Мировой язык им был попросту не нужен, а когда потребность в нем вдруг возникла, всей канцелярии пришлось бросаться на поиски языковых источников, оставленных предками, посему из хищников мало кто изъяснялся четко и недвусмысленно. Исключением являлся Тургэн, который часто выполнял роль переводчика.       — Трапеза не начнется, пока не будет умилостивлен дух огня. Сперва гость, приглашенный на пир, и хозяин стола очищаются. Вы подставляете руки воде, а мы проходим около пламени: оно сжигает все нечистое, что может пристать к птице в горах, полях, особенно на курганах. При входе же в жилище гость обязан поклониться очагу, а хозяин поблагодарить очаг за то, что в гнезде есть горячая пища. Так мы спрашиваем позволения взять то, что дает дух. Если занести в дом смрад, духи разгневаются и сожгут гнездо. После в огонь бросается по кусочку из каждого угощения, чтобы он в впредь не покидал гнездо и оберегал его от стужи и голода. Все самое лучшее всегда отдается духу и гостю. — После Тургэн указал на костры: — Сегодня присутствующие должны пролететь через них, взять по кусочку с блюда и кинуть в один из костров. Но ни за что не перелетайте выше «макушки», иначе навлечете беду, — это неуважение к духу, которому вы «отрезаете голову».       — Вы перед трапезой поклоняетесь духу огня, но не возносите молитвы богу? — удивился Гуанмин. — Разве не Ёксёкю посылает вам добычу и урожай?       Тургэн коротко кивнул:       — Это так. Но божественный Ёксёкю не согревает, он владыка на Небе. А огонь — дар Ёксёкю и хозяин на земле. В горах обитают еще духи, но они редко снисходят до смертных, несмотря на разные подношения.       — А водной стихии вы не поклоняетесь? Ее же так мало в ваших краях.       — Нет. Вода переменчива: она сыплет снегом, падет дождем и течет под хребтами. В Западных горах она лишь инструмент. — Ответил генерал и добавил тише, суровее: — Мы относимся к ней с осторожностью и не тратим зря. Священное озеро Умарл Тала — единственное место, где возносят благодарность Небу за спасение от засухи. В Сизых холмах воды в избытке, но даже там ее обожествляют, когда как в Западных горах, имеющих больше, чем Северные равнины, дозволено подставлять грязную голову под рудниковый источник.       — Что вы имеет в виду, генерал?       — Скверна смертного тела не должна мутить чистой воды. Гуанмин был так поражен, что даже позабыл о вежливости и прямо уточнил:       — А чем же тогда в Северных равнинах моют волосы и умываются, чистят крылья?       — На волосы льют кислое молоко обыкновенного оленя, тело обтирают снегом, крылья очищают песком, — просто ответил генерал.       Императору было трудно предположить, что вообще представляло собой молоко; птицы востока вкушали его лишь в младенчестве из груди матери года-два и потом уже совершенно не помнили ни вкуса, ни запаха. Тем не менее новые знания о чужой культуре лишь подстегивали его интерес и влечение к собеседнику.       Тургэн, в свою очередь, никому бы не признался, что, впервые окунувшись в Лань Шан в бадью с нагретой чистейшей водой, в которой плавали душистые травы, натершись морской солью и мыльным корнем, он испытал тогда неописуемое удовольствие. Правда, когда слуги избавились от использованной воды, в нем потаенно заклокотал праведный гнев от свершенного святотатства. Отношение пернатых востока к воде оставалось за пределами его понимания.       Император и его свита не стали пренебрегать чужими традициями; для павлина кинуться к огню оказалось гораздо легче, чем безучастно глядеть на него.       Говоря откровенно, подаваемое кушанье оказалось непривлекательным на вид для искушенных в искусстве приготовления пищи жителей Холмов. Привыкшие к отдельным маленьким порциям морской живности, злаков и фруктов, заключенным в красивую форму, они впали в замешательство перед большими общими блюдами на медной и деревянной посуде, украшенной еловыми ветвями, а обилие мяса странным образом смущало любителей легких закусок. Чего только не было: жаренные бараньи потроха с печенным несладким бататом, бульон из вяленного козьего мяса, копченые желудки, полость которых забивали рубленой дичью со специями и тертыми бледно-желтыми брусками из кислого молока, маринованные в острых пряностях морковь и лопухи, в лопухах же — тушеная баранина, приготовленные на пару шарики теста с мясом и только-только снятые с огня, лоснящиеся от жира и сочащиеся соком ребрышки оленя. Из приборов имелись лишь деревянные ложки, поэтому многие хищники щипали кусочки руками и пили бульон прямо из мисок, а после вытирали пальцы о платки из рогожи, постеленные на столешницах.       — Мы помним, что верой вам воспрещается вкушать мясо, поэтому наши кухарки постарались приготовить для дорогих гостей еду более подходящую, — сообщила царица Оюун, присаживаясь по правую сторону от императора; рядом с ней отвели место советнику Норико, а по левую сторону от государя устроился генерал. — Однако если вдруг решитесь попробовать — скажите, и вам подадут все что угодно.       — Этот достопочтенный и все наши спутники крайне признательны вам за оказанную заботу, — отозвался Гуанмин.       Как и заверила беркут, для гостей нашлось достаточно безобидных угощений, в основном из теста, местных овощей и щуки, выловленной в Священном озере, которыми те могли насладиться, не нарушая табу.       Проходило торжество тоже весьма необычно: хотя мужчины и женщины располагались отдаленно друг от друга, барышни не скрывали лица и свободно обменивались взглядами и улыбками со знакомыми юношами; обсуждения, прерываемые беззастенчивым хохотом, бурлили шумные и эмоциональные; песни запевались внезапно, также неожиданно, когда кому заблагорассудится, соколы и орлы пускались в пляс. Латунные браслеты, ожерелья и наручи посверкивали золотом, отражая всполохи костров. К ночи ощутимо похолодало, но, казалось, за общим весельем никому не было до этого дела, — над пирующими курились клубы теплого пара из разгоряченных ртов и жаровен.       Излюбленные танцы хищников обязательно так или иначе напоминали хоровод, редко когда из двух-трех плясунов не образовывалась цепочка в половину присутствующих на празднике. Неоднократно орлы выходили исполнять танцы с топориками либо с саблями. Ноги их в сапогах двигались впечатляюще резво и порой изгибались в щиколотках в таком изощренном положении, что захватывало дух. Когда же в центре полукруга столов появились юноша с девушкой и начали танец, наклонившись друг к другу непозволительно близко, что почти соприкасались носами, а затем вовсе обнялись за пояса, как сплетаются стебли вьюнка, и закружились под радостный клич зрителей, чиновники императора засомневались — прилично ли им такое лицезреть? При его величестве Гуанси они терпели и не такое, но не знали наверняка, каково суждение нынешнего императора на сей счет.       — Эти отроки — третий сын одного из моих доверенных лиц и единственная дочь главы ближайшего аймака. Недавно они обручились и на днях сыграют свадьбу. Вы попали к нам в очень хорошее время: если удастся, посмотрите не только на царскую охоту, но и на свадебный обряд, — поделилась беркут.       Оглядев как следует собравшихся, Гуанмин вдруг подметил, что, несмотря на светлые тона праздничных одежд хищников, кафтан Тургэна выделялся среди прочих, словно первый выпавший снег на пепле, отчего в груди павлина разлилось приятное тепло. Конечно, не исключено, что генерал предпочел именно этот цвет потому, что в его родном краю белый имеет множество положительных значений, однако альбиносу хотелось надеяться, что причиной выбора наряда, хотя бы отчасти, был он сам.       Воспользовавшись тем, что царица увлеклась разговором с Норико по поводу пошлин, Гуанмин отметил изысканность вытканных узоров на одежде балобана и ввернул невзначай:       — Белый вам очень к лицу, генерал.       Приняв из рук подавальщицы чашу с мутной жидкостью, павлин неожиданно услышал в ответ сиплое:       — Не так, как вашему величеству.       В конце прозвучало родное для императора наречие, слегка искаженное проглоченными гласными.       Император покосился на собеседника, однако Тургэн как ни в чем не бывало накладывал себе в миску варенных желудочков. Должно быть, из-за сегодняшних переживаний ему уже и чудится всякое, решил государь. Или, действительно, бог пустошь искушает его. Так или иначе Гуанмин не остался в долгу:       — Спасибо, — тихо молвил он на языке Севера выученное из словарика. Поспешив же скрыть собственное смущение, павлин попробовал предложенный напиток и чуть не выплюнул содержимое чаши назад: нечто густоватое со сладковато-кислым вкусом опалило горло подобно уксусу.       — Как вам наше зелье? — обернулась Оюун к прикрывшемуся рукавом соседу. Всякий хмель на западе определяли исключительно тем словом, которое с Мирового можно было перевести как «зелье». — Оно гораздо крепче рисовых настоев и коварнее, но вы пейте потихоньку. Что в нем? Оно вариться из кобыльего молока с ячменным настоем. Вот, заешьте лучше бяслагом с медом. — Затем она крикнула девушкам на западном наречии: — Хэй, принесите репейное и еловое варенье! Да баурсаков и курута не жалейте! — и вновь обратилась к императору, посоветовав менее обжигающие настои из забродившей клюквы и брусники. — А эту чашу тогда отдавайте мне: коли гостю пришлось что-то не по нраву, хозяин обязан съесть отвергнутое сам.       Однако Гуанмин помешал царице забрать напиток:       — Боюсь, наша свита поймет действие вашего царского величества превратно. Мужчина и женщина в наших краях могут отведать пищу из одной посуды, только если их связывает любовная клятва.       — Вот как, — улыбнулась Оюун, обнажив за пухлыми губами жемчуг крупных зубов. — В таком случае не возникнет ведь никаких неудобств, если вместо меня это сделает генерал Тургэн? Мы одной крови и в равной степени ответственны перед гостями.       Балобан без возражений принял чашу, а беркут между тем, облокотившись на край стола и подперев скошенный подбородок ладонью, отчего взгляд ее был направлен на павлина снизу вверх, не придавая, впрочем, ее облику мягкости, свойственной женщинам Сизых холмов, завела разговор о тренировочном бое.       — Ваше величество обещали не поддаваться мне и сражаться в полную силу. А, к слову, где же ваш бравый воин — военачальник? Я надеялась, он не откажется принять участие в турнире на мечах.       — К сожалению, командующий Хуоджин был вынужден остаться в Лань Шан из-за неотложных государственных дел. Однако мы не бросаемся пустыми общениями и с готовностью принимаем вызов. Этот достопочтенный будет благодарен прославленной воительнице Запада за неоценимый опыт.       — Я почту за честь сразиться с обретенным союзником! — воодушевилась Оюун и стукнулась с Гуанмином новыми чарками. — Особенно с таким, как вы.       — Напор вашего царского величества уже сбивает с ног, — отшутился государь.       — Посмотрим, что вы скажете после поединка. Я билась почти каждым мужчиной из своей свиты и окольных аймаков, славившемся мастерством и силой, — кто бы ни принимал мой вызов или сам напрашивался на бой, в конце концов был сражен царским мечом.       Царица подвинулась, демонстрируя фламберг в ножнах на расписном поясе. Сдержанного вида рукоятку венчал диск с изумрудом, и подначиваемый Оюун Гуанмин тронул гладь металла.       — И что-то обязательно стояло на кону?       — Всего лишь их имущество, земли и верность, — осклабилась беркут. — Но на нашем состязании не будет никаких условий. Считайте это ритуалом перед началом царской охоты.       Отпивая хмельное зелье, Гуанмин вновь украдкой глянул на генерала. Тот, делая глоток за глотком, припадал губами к краю чаши именно в том месте, где отпечатался след императорской киновари. На языке Тургэна следом за терпкой сладостью оседали горечь сандаловых масел помазывающей смеси и металлический привкус.       Уже за полночь, когда окончилось пиршество, Гуанмин самозабвенно предавался молитвам напротив воскуренной палочки благовоний, пока Чао готовил его ложе ко сну. Император сознавал, на какие испытания обрекал свои чувства, отправляясь на запад, тем не менее в месте, где все дышало объектом его извечных дум, чье поведение на торжестве было неосмотрительно двусмысленным, душа Гуанмина пребывала в неописуемых страданиях. Сердце его разрывалось от радости встречи и мучительного отчаяния пташки, бьющейся о прутья клетки. Однако даже если в самом деле в поступках генерала подразумевалось взаимное влечение, император не хотел давать тому ложных надежд. Да и разве мог балобан, хотя и принадлежащий иной культуре, полюбить кого-то, подобного ему? Его величество, конечно, не скрывал своей благосклонности к посланнику Западных гор, но он не помнил, чтобы расположенность эта выходила за рамки дружеских. Посему складывалось так, что Гуанмин внушил себе, будто за мановениями Тургэна скрывался смысл.       Кипенные крылья содрогнулись от удрученного вздоха. Все-таки, вопреки предсказанию, император не сомневался — он был кому-то дорог и любим, а именно прелестным маленьким созданием с золотыми крыльями, однако о более одном исключении уже не могло идти и речи, иначе получалось, что двадцать пять лет назад Баоцзань неверно истолковала его судьбу. А поверить, прожив два с лишним десятка лет убежденным в проклятие Хоодо, будто звезды предначертали ему отличный жизненный путь, он был не в состоянии. Все его привязанности рано или поздно разорвутся, так есть ли толк в том, чтобы надеяться? Тем более что до сих пор пророчества гадалки сбывались в назначенный срок так же верно, как засыхали на сорванном стебле бутоны. Гуанмину оставалось лишь ждать, когда завянет последний лепесток…       С того дня все то время, что император с послами проводили в обители Оюун, было насыщено разного толка дискуссиями и составлением договоров. На картах наметили и утвердили выгодный для обеих сторон путь, по которому прежде всего после окончания строительства перевалочных пунктов и обеспечения безопасности на дороге должны будут сбывать в Западные горы материалы, необходимые для обработки земли и руды, также оружие, бумагу, фимиам, фрукты и рис, а в Сизые холмы — ткани, специи, драгоценности и металлы.       Один из чиновников, успевший на родине изучить подаренные ранее меха, предложил занести в перечень еще и шкуры обыкновенных куниц, но не для того, чтобы шить из них накидки, а затем, дабы заменить в кистях для письма ворс, состоящий из шерсти петуха с шеи и спины. За служебные заслуги чиновнику пожаловали маленький отрезок куньей шкуры — он хотел показать его своим детям, особенно младшей дочери, падкой на мягкие вещицы. Дело происходило в кабинете, птенцы у него были вертлявые, поэтому не удивительно, что кто-то случайно опрокинул на этот отрезок невысохшую тушь. Чиновник решил отдать выстирать шкурку прачке и, пока нес ее, заметил, как ворсинки слиплись в тонкие кончики. На пробу он провел таким кончиком по ладони и был восхищен изящностью получившейся линии. Позднее он отнес вычищенный отрезок мастеру изготовления кистей. Новый инструмент для письма оказался не менее гибким и податливым, так что в качестве доказательства чиновник привез с собой в Западные горы свиток, на котором были выведены образцовые символы нетипичной кистью. В свите государя по достоинству оценили находчивость сослуживца, тем более продемонстрировавшего изобретательность в присутствии союзников, однако пожурили за то, что тот сразу не рассказал о своем открытии. Неизвестно, приживется ли на востоке подобный материал для каллиграфии, ведь это все еще был клочок убиенного животного, но идею поддержали единогласно.       Помимо прочего, среди хищников оказалось немало одаренных птиц, сведущих в общих с Востоком науках и жаждущих обменяться знаниями. Ученые мужи Холмов с удовольствием проводили свободные стражи за беседами с эрудитами здешних краев. Библиотека же Араньвароша, хотя и была не столь обширна, как Государственный архив, впечатляла масштабом и количеством древних рукописей на пергаменте из сушеных шкур. Внутренняя обстановка помещения, обрамленного в камень, было сотворена полностью из хрусталя: полупрозрачные стеллажи и читальные столы сплошь в ромбической резьбе, кварцевая колоннада также покрыта узорами, точно тронутая инеем. У всякого вошедшего в библиотеку складывалось впечатление, будто он очутился в ледяном зале. Единственно кушетки, обтянутые голубой парчой, казались осязаемыми в абсолютном кристальном звоне. Коридоры замка походили на бесконечный лабиринт с винтовыми лестницами: двери отделяли лишь покои, а арочные входы в прочие помещения преграждались шторами из бус; исключениями являлись приемный зал царей Запада и кухни. Всюду разносилось эхо шагов, хлопанья крыльев и лязганья металлических украшений, ножен, доспехов. На мраморных полах и колоннах мерцали в свете подвесных изумрудных светильников стеклянные вставки рядом с инкрустациями из зеленых и голубых самоцветов.       В течение нескольких вечеров кряду Тургэн в присутствии Оюун зачитывал и переводил императору записанные в них предания о великанах, населяющих эти края первую сотню лет с сотворения мира, когда бесконечную ночь стал сменять день, а из лона Луны вылупился божественный Ёксёкю и взмахом исполинских крыльев наконец разделил Мировой океан и сливающееся с ним в эфире Небо. Затем, согласно сказаниям, божество создало сушу из собственных перьев и породило два огня из каждого клюва: из первого, что принадлежало женскому началу, — огонь очага, из второго, представляющего мужскую ипостась, — пламя, заключенное в молниях.       Бытовала и еще легенда о том, как Солнце однажды возгордилось и решило остаться на небосклоне навсегда, вытеснив звезды и Луну в мир теней. Так длилось девять столетий, в конце концов в горах растаяли снег и льды, земля высохла до такой степени, что ни звери, ни птицы не могли отыскать и капли воды, — они выжили лишь благодаря последним великанам, напоивших всех созданий своей кровью. Так появились первые разумные существа, предки всех пернатых и других рас, а титаны, лишившиеся крови и, следовательно, телесной оболочки, превратились в горных духов. Ёксёкю прослышал о том и вернул на Небо порядок, а Солнцу в наказание повелел каждую зиму уступать стражи Луне, так что отныне большую часть года оно восходило позже и заходило раньше. Однако засуха в краях, подвластных богу, оказалась столь нестерпимой, что вновь наполнить исчезнувшие реки и озера не получалось: раскаленная пустыня все впитывала без остатка. Ёксёкю был опечален без меры, от горестных раздумий из очей его в четыре потока полились слезы, они капали и капали, пока не образовали Священное озеро. С веками силами царь-птицы на хребтах опять застучали морозы и возвратились снега и дожди. Но эпоха, когда вновь побегут по степи реки, наступит только через десять тысяч лет.       — А что же тогда есть звезды? — вопрошал Гуанмин, рассуждавший о звездах, как о плененных в вечной мерзлоте душах.       — Звезды… — задумался Тургэн, вспоминая древние тексты и рассказы дяди. — Звезды — это схватившиеся в алмазы части древнего эфира, чье сияние является отражением лунного свечения.       — Почему же они падают?       — А почему бы им не падать? — вмешалась царица. — Эфир сгущается и становится слишком тяжелым, чтобы и впредь плыть в потоке космоса. Разве на востоке есть какое-то другое понимание устройства Неба?       Балобан ничего не ответил, не намереваясь перечить ее царскому величеству. Он и сам когда-то задавался этим вопросом: почему звезды падают с неба, если они созданы из той же материи. Вера хищников не подразумевала иного толкования, нежели то, что дала беркут, однако, узнав в Лань Шан философию учения Жилун о вечной жизни, Тургэн иначе взглянул на мироустройство в целом и наконец нашел для себя ответ. Ни в Западных горах, ни в Северных равнинах ход вещей не рассматривался через призму беспрерывного чередования жизни и смерти — все имело начало и определенный конец, все возникало из ничего и обращалось в ничто. Никакой цикличности. Что-то случалось, потому что должно было случиться само по себе или из-за чьего-то действия, но почему это что-то исчезало, было ведомо единственно Ёксёкю. Если задуматься, в этом аспекте прослеживалось местами общее между двумя культами, и Тургэн, проникшись верованием Восточного ареала, определил для себя, что звезды падают не потому, что становятся тяжелыми, а потому, что гаснут, как бы умирая. В полости алмазов-звезд тускнели грани, сердцевина мутнела, и сияние луны больше не отражалось в них. Они падали и разрушались, чтобы раствориться в космическом эфире, вернуться в первоначальное состояние, а затем вновь сгуститься в бриллианты и засверкать. С этой точки зрения алмазная пыль не исчезала бесследно, словно ее и не было, а недосягаемая материя в какой-то мере приобретала в сознании балобана крупицу одушевленности. Тургэн будто бы обрел подтверждение дыханию небесной тьмы, которое всегда слышал в степи.       Главным образом к такому выводу его подтолкнуло не столько само учение Жилун, сколько чужестранный правитель, следующий данному пути. И хотя миропонимание народа Востока приоткрывало завесу неведения генерала, все же образ мыслей, общая идея культа Феникса отталкивали его мрачностью и безысходностью, какой представлялась суть существования всякого создания.       Но пока генерал не решался обнаруживать перед кем бы то ни было личные измышления: спешить, чтобы с посторонними поделиться своими думами, не было ему свойственно. Он наблюдал, впитывал и накапливал суждения, факты, как истый охотник, выслеживающий добычу и досконально изучающий ее повадки, прежде чем выманить жертву из логова и пустить смертоносную стрелу. Так, каждое произнесенное балобаном слово проделывало долгий путь от многократно перевариваемых измышлений.       И тем не менее на родине генерал Тургэн проявлял куда больше красноречия, чем обычно. Возможно, его раскрепощала привычная обстановка, однако раскованность балобана испытывала на прочность трещащую по швам выдержку Гуанмина, грозящую сдаться перед возникшими соблазнами, главный из которых — позволить открыться тайне его сердца. В молитвах император старался глушить в себе подобные порывы, вспоминая о тысячи тысяч лет в муках ада, которые его ожидали перед следующим возрождением в бренном мире. Без сомнения, его любовь являлась греховной, ведь, обменявшись клятвами с мужчиной, он уже не получит право заключать второй брак с женщиной, дабы продолжить род Гуан: павлин нарушит обет целомудрия. А он, как сознавал владыка, и так уже совершал непростительные поступки и преступал принятые обеты мирянина, чтобы вместо благодати после смерти по Сумрачной реке отправиться в Ад Бесконечного Страдания, а потом еще столетия провести в Обители Скорби Хоодо. Впрочем, даже если, несмотря на раскаяние и молитвы, душа государя была обречена в посмертии на истязания, он не собирался сбрасывать с себя оковы благочестия и без оглядки потакать желаниям, памятуя, что может навредить непричастным, ввергая их в тот же грех.       Вместе с тем, само влечение к мужчине не вызывало в Гуанмине противоречивых чувств. В день предсказания судьбы Баоцзань предупреждала его: покровительство Золотой звезды десятому месяцу велико, стихия металла будет благотворно влиять на натуру принца, наделившая его при рождении упорством и постоянством характера — прекрасными качествами для мужчины. Однако первого числа десятого месяца в тот год стояла полная луна, затмевавшая Золотую звезду, что делало альбиноса подверженным воздействию энергии инь. Из этого следовало, что в Гуанмине не преобладало ни ярко выраженного ян, ни интенсивного инь, натура его была подобна весам, нагруженные чаши которых замерли в равном положении. Потому он и не задавался вопросами о сущности симпатии к представителю своего пола вообще, списывая сию склонность на влияние женского начала. Да и какое Гуанмину было до них дело, коли он пленился не умозрительным мужчиной, а конкретной птицей? Будь Тургэн девушкой, Гуанмин полюбил бы девушку; будь тот обыкновенным соколом, он полюбил бы сокола.       Но обнаруживалась у этой уравновешенности и иная сторона: так, с самого детства Гуанмин был по-девичьи застенчивым, если не сказать ранимым, что, конечно, не подобало мальчику, но ему, как происходившему из императорского рода, семьи образчиков утонченности, излишняя восприимчивость прощалась. Отец-император же на советы кормилицы не потакать детским слезам, напротив, всячески поощрял в сыне чуткость, из-за чего не раз происходили истории, подобные следующей.       Однажды Гуанмину, трехлетнему первенцу принца Гуанчжу, свалилась на рукав гусеница. Упитанное ее тельце, покрытое длинными волосками и коричнево-бежевыми разводами, вяло извивалось под солнышком раннего лета. Приютившись на персиковой ткани, она свернулась в кольцо. Показать гусеницу отцу стало для Гуанмина делом первой важности, так что, невзирая на уговоры придворных дам повременить и подождать, когда закончится Совет, который возглавлял его высочество Гуанчжу вместо отсутствующего императора Гуанга, он заторопился во дворец Закона и справедливости.       «Умоляем, ваше высочество, не бегите так быстро! Осторожней на лестнице, вы расшибетесь! Ваше высочество, императорскому внуку не пристало бегать по галереям! Где же ваши манеры?!» — прикрикивали приставленные к супруге наследного принца придворные дамы, взмокшие от переживаний и беготни.       Киую молча следовала за сыном, подхватывая его иногда на лестнице, прежде чем тот ударился бы лбом о половицы. Распахнув дверцу зала для собраний, конечно, не без подмоги взрослых, Гуанмин замер на мгновение, когда к нему обратились взоры старейшин и чиновников, и кинулся к отцу за трон.       «Радость моя! — ободрился Гуанчжу, что до этого скучающе подпирал кулаком подбородок, и подхватил сына, усаживая к себе на колени. Он был потерян для Совета: все его внимание, урывками перехватываемое отчитывающимися старейшинами, сосредоточилось на первенце. — Что это у тебя? — любопытствовал он, осматривая выставленный рукав детского платья. — Где ты нашел такую милую гусеницу?»       «Она упала, — лепетал Гуанмин, поднимая ручку выше, как бы изображая дерево, — с ветки…ну, может, повыше. Мы гуляли под кленом, хотели потом пойти к… к яблоням, а она вдруг свалилась прямо на меня».       Затем он потянулся к восседавшему подле старейшине Тао, дабы тот тоже взглянул на гусеницу.       «Да, да, хорошая. Но, ваше высочество, нам нельзя более отвлекаться, пусть командующий продолжит доклад. Мы и так сидим здесь уже третью стражу, а еще не были выслушаны отчеты старейшин Управления казны, Управления врачевания и Общественного управления».       «Но прежде мы посмотрим на гусеницу. Я давно не наблюдал такой окраски», — возразил Гуанчжу, видя, что Гуанмин уже протягивал рукав к личному слуге, господину Чану, и остальным старейшинам.       Сановники высших чинов терпели, сколько могли, пока Гуанчжу ворковал с сыном, в конце концов старейшина Тао вновь попытался образумить принца, дабы затянувшийся Совет поскорее завершился:       «Ваше высочество, позвольте этим подданным закончить с докладами. Сиятельный император Гуанг, к сожалению, отбыл из дворца, и этот старик просит вас не пренебрегать государственными обязанностями, которые, так или иначе, когда-нибудь перейдут по праву наследования к вам».       «Коли доклады управлений так необходимы, передавайте нам их через советников. Мы ознакомимся и выскажем наше мнение», — полутоном предложил Гуанчжу Тао, на что получил справедливый негромкий упрек:       «Ваше высочество никогда не читает государственных бумаг».       «Потому что их постоянно присылают не вовремя».       Тем не менее наследный принц снял Гуанмина с колен, пригладив напоследок пряди мальчика за ухом:       «Папа скоро освободиться, а пока иди, солнышко, познакомь госпожу гусеницу с тетей Киао и ее придворными дамами».       «Хорошо, папочка», — прошелестел альбинос, цепляясь свободной ручкой за желтый атлас.       «Ваше высочество, наследника трона нужно приучать говорить „досточтимый отец“. Мальчик так быстро запомнил все положенные обращения и титулы, а вы укореняете в нем фривольную манеру», — поправил Тао, недавно назначенный наставником принца Гуанмина, но его уже никто не слушал: императорский внук просеменил на выход из зала, к дожидавшимся его сойкам, а Гуанчжу, завидев в проеме дверей супругу, томно начал упрашивать: «Дорогая, подойди ко мне, посиди рядом. Я так соскучился о тебе, не лицезреть твоего облика даже чуть более палочки благовоний — пытка для моего сердца. Ну же, я истосковался по твоим милым чертам».       Киую лишь улыбнулась и покачала головой. Однако перед тем, как служанка закрыла створки, Гуанчжу успел вымолить у жены подождать его на балконе на том же ярусе дворца.       «Матушка, я к тетушке Киао», — предупредил Гуанмин мать серьезным тоном и поцеловал ее в щеку, как делал всегда, когда отлучался от нее, даже если ненадолго, дабы та не подумала, будто ее бросают.       Топ-топ-топ-топ — мелко затопали ножки в белых туфлях. Крылышки в пухе то и дело поддергивались в такт, под верхним платьем выпирал еще не оперившийся зачаток хвоста. За павлином поспешили, приподняв подолы, три дамы, самые молодые и выносливые. На последней ступеньке Гуанмин все-таки оступился и бухнулся на колени. Сойки ахнули, все трое ринулись поднимать маленького принца, но тот встал как ни в чем не бывало, осмотрел уцелевшую гусеницу, переложил кроху в ладошку и помчался дальше.       Прибежав в чайную беседку к музицирующей Киао с придворными дамами и в компании служанок из гнезда Ки, Гуанмин положил на деку ее кото гусеницу. Корпус кото из павлонии был очень схож с окрасом насекомого, к тому же павлин решил, что на деревянной поверхности гусенице будет лучше. Но Киао смахнула личинку с инструмента, а бывшие рядом сойки отшатнулись, прижав к себе эрху и бивы.       «Фу, гадость какая!»       «Что вы говорите! — возмутились три сойки. — Его высочество Гуанмин с такой старательностью нес к вам эту гусеницу».       «И сбил нам всю мелодию. — Голос старшей сестры принцессы Киую был ровен, однако на обворожительном лице, причиняющем немало терзаний влюбленным в госпожу Киао мужчинам, морщинками у крыльев носа залегло раздражение, граничащее с ненавистью. — Откуда вообще эта тяга к жукам, мотылькам, жабам и ящерицам? Что за дурной вкус с самого детства?»       Не упустила она случая уколоть и трех прибежавших барышень, только поступивших на службу, чьи средние слои с узором волн не гармонировали с верхним оранжевым платьем: «Коли так продолжиться и впредь, то, не ровен час, придворные заключат, будто подобное тянется к подобному. И кого в этом обвинят? Конечно, придворных дам, что демонстрировали свой ужасный вкус».       Гуанмин, не обращая на слова тетушки никакого внимания, как бронзовое зеркало отражает лучи света, поднял насекомое и попытался обрадовать им других соек, но те отнюдь не горели желанием знакомиться с мохнатой личинкой.       «Уберите уже кто-нибудь эту мерзость», — приказала Киао.       «Она не мерзость, она будет бабочкой», — пробурчал Гуанмин.       «Некоторая мерзость так и остается мерзостью. Мне кажется, она, скорее всего, вообще никогда не станет бабочкой, а если такое и произойдет, крылья не сделают ее менее отвратительной».       «Неправда…» — красноватые глаза его маленького высочества вмиг увлажнились.       Тут старшая служанка подскочила к павлину и принялась увещевать его отнести гусеницу в сад, чтобы та и дальше ела травку и листочки, пока не окуклиться. Гуанмин послушно вложил ладошку в ладонь канарейки и вышел с ней из беседки к кустам можжевельника. Однако он не хотел оставлять кроху на солнцепеке, и тенек ему казался тоже непригодным — темным и сырым; они долго выбирали в кустах и цветах подходящее местечко, где личинка могла бы спокойно ползать. В итоге они положили ее под ирисами.       «Она ведь красивая, правда?» — прошептал Гуанмин.       «Для обыкновенных птичек она точно привлекательна», — ляпнула служанка, которой насекомое тоже не очень-то понравилось, но, с другой стороны, совесть не позволяла ей сказать птенцу «нет».       «Для птичек?»       «Да, они любят кормить своих деток жучками потолще и посытнее».       Губы его высочества затряслись.       «Но я не хочу, чтобы ее съели!»       «Как же, ваше высочество: птичкам тоже нужно кушать, иначе их птенчики умрут от голода», — утверждала практичная служанка.       «Я не хочу, чтобы птенчики умирали!» — хотя Гуанмин еще не совсем представлял, что означало «умирать», само звучание сего слова опечаливало его.       Соленые капли градом покатились по пунцовым от расстройства щекам. В панике канарейка, желая успокоить принца, то предлагала спрятать гусеницу в траве, то, наоборот, переместить ее на камень, дабы птахи скорее ее нашли, но и от того, и от другого плач был лишь горше. На всхлипы подлетели придворные дамы и тоже начали утешать Гуанмина, не замечая, что чрезмерным вниманием лишь сильнее смущали его и заставляли стыдиться собственных слез, которые никак не прекращались.       В итоге решили позвать наследного принца Гуанчжу. Вскоре сорвавшийся с Совета павлин явился вместе с супругой. Отведя сына в сторону, так, чтобы их никто не слышал, он попросил его рассказать о причине рыданий. Через время Гуанмин притих, отец взял его на руки, и чета Гуан удалилась обратно во дворец Закона и справедливости. Следующую стражу маленький принц дремал на отцовских коленях под монотонные речи сановников. А через день он щедро рассыпал пшено напротив веранды Чертогов Белых хризантем; соловьи, воробьи, белоглазки и кедровки облюбовали его плечи и макушку, словно жердочки, а на внутреннем дворе некуда было ступить, чтобы не наткнуться на щебечущую пташку.       В день накануне начала царской охоты гости с востока стали свидетелями очередных местных обрядов. Те народы, что думают, будто Сизые холмы увязли в церемониале, никогда не бывали в Западных горах. Удачный день охоты избирал шаман, как благие даты определял предсказатель, лучшие охотники царства накаляли стрелы в ритуальном огне и публично клялись перед пламенем пожертвовать духу обрезок первой попавшийся добычи. У многих охотников, снаряженных луками и кинжалами, силками и ловчими корзинами, а также приманками для зверя и птицы имелся помощник — прирученный обыкновенный сокол.       Помимо прочего, неотъемлемой традицией являлись предварительные потешные бои: участие мог принять в них каждый желающий, чаще всего противниками выступали птицы из соседних аймаков или выдающиеся воины страны. На голом поле очерчивали огромный круг, в котором те бились до тех пор, пока кто-нибудь из соперников не переступал за линию. Вытеснивший всех противников из круга объявлялся победителем и главарем охотников: ему выпадала честь вести клин и выделялась на первый вылет лучшая территория для травли зверя. Император и царица условились, что победа или проигрыш ни на что не повлияют, сражение будет считаться за показательную тренировку.       Оюун обнажила волнистый клинок. Руки ее были облачены в перчатки, обшитые мелкой кольчугой, великолепное платье сменил кафтан до колен с зауженными рукавами, а волосы — собраны косами в пучок под меховой шапкой.       — Не опасаетесь, что не успеете извлечь меч? — спросила она, когда Гуанмин вошел в круг с мечом в ножнах.       — Так сразу станет ясно: выиграем мы или проиграем, — молвил государь.       Медленно обходя поле, бойцы притирались друг к другу.       — При первом взгляде на ваше величество так и не угадаешь, что вы одолели волчьего вожака, однако сейчас, взявшись за оружие, вы имеет совершенно иной вид.       — Он был уже на склоне лет. Победой мы обязаны его старости. А оружие кого угодно делает опасным, — сухо ответил Гуанмин.       Совершая широкие шаги, ноги его чуть сгибались в коленях. Их обтягивали широкие сумахового цвета шаровары, под ними же выглядывали плотные носки, обвязанные плетеными сандалиями — солдатская обувь, в которой государь привык сражаться в пору войны. А поверх нижних дымчатых слоев он надел дорожный наряд в серо-лиловую клетку и укороченную коричневую накидку. Кружились редкие снежинки, под ногами мягко хрустел свежевыпавший снежок.       — Так ли это? — лукаво прищурилась царица и замахнулась на императора. Гуанмин молниеносно вытащил меч левой рукой, перехватил рукоять в обе, разворачивая лезвие к противнику, и, пригнувшись, ринулся навстречу, целясь беркуту в живот. За мгновение до столкновения та расправила мощные крылья и увернулась от атаки, перекувырнувшись над мечом в воздухе. Шапка слетела в снег. Тут же Оюун нанесла рубящий удар со спины, отчего павлин едва успел отразить выпад, однако соскользнуть гладкому острию с ребристого фламберга не удалось — оно застряло во впадине. До того, как царица выбила бы из его рук оружие, он отскочил назад, опасно близко к границе круга.       Посыпались неистовые удары, царица атаковала и атаковала, не позволяя возникнуть заминке между выпадами. Гуанмин легкой поступью уклонялся от рубящих взмахов, следя, чтобы меч опять не попался в захват. Стили боя двух правителей кардинально разнились: Оюун, хотя ее движения не были лишены грации, действовала грубо, она вкладывала в размах всю силу, при этом ей хватало гибкости и ловкости в любой момент переиграть ход и сменить угол нападения, одновременно устрашая соперника разлетом крыльев, в то время как Гуанмин, имевший уже дело с порывистым стилем Хуоджина, однако менее произвольным, чаще отступал, для перевеса массы тела использовал хвост и старался целиться в открытые места, заставляя оппонента отклониться и сбавить темп.       Со стороны зрителей величественная царица в бою раскрылась как птица, которая в действительности способна наводить ужас на врагов, однако павлин, с кожей подобной отполированному опалу, поразил хищников безжалостностью маневров, которые в одночасье могли разрубить соперника, будь тот чуть слабее, чем беркут. Не смыслящие в сражениях могли предположить, будто беркут в этой схватке однозначно превосходит мастерством и ведет игру, но опытные вояки не были столь уверены в исходе турнира: император отвечал на атаки царицы с не меньшей ловкостью, мнимым отступлением внушая ей двигаться в угодном ему направлении.       Наконец Оюун разгадала тактику Гуанмина, но было уже поздно. Обманным маневром, словно он хочет вонзить меч в бок, павлин вновь рванул на беркута. Та предсказуемо извернулась и набросилась на уязвимого оппонента, рассчитывая, что так заставит его выйти за круг. Вопреки ее ожиданиям, государь не отступил и принял ее удар, вовлекая в круговорот новых атак. Морозный воздух обоим резал легкие от учащенного и глубокого дыхания, тем не менее ни один не уступал другому. Наконец все кончилось — Оюун приставила фламберг к шее открывшегося Гуанмина.       Разгоряченная битвой, она обратилась к такому же возбужденному альбиносу:       — И что теперь? Как вы выпутаетесь сейчас? Путей отхода у вас нет, признайте поражение.       — Мы склонны не спешить с выводами, — не согласился государь.       Беркут нахмурилась, залихватская улыбка ее померкла. Мгновение колеблясь, она все же отвела пристальный взгляд от соперника и опустила его вниз. Сжав губы, она не могла поверить увиденному: стопа ее левой ноги полностью вышла за очерченные границы, а правой — на половину.       — Будь это настоящий бой — вы бы уже умерли, — не унималась Оюун.       — Но турнир подразумевал иные правила, и согласно им победа за нами.       Правители расцепились под недоуменное молчание толпы. Взмахнув мечом, будто каллиграфической кистью, Гуанмин вогнал его обратно в ножны, почтительно придерживая за рукоять.       — Однако ваше царское величество правы: то положение, в котором мы оказались, — смертельно и безвыходно, поэтому не сочтите за неуважение, но нам кажется, что в этой битве поверженных нет.       — Вынуждена согласиться, — усмехнулась беркут и прокричала что-то на западном наречии соратникам, те, впечатленные представленным искусством фехтования, выпустили скопившееся напряжении в восторженном кличе.       Заместитель же главного военачальника Изаму колебался, стоит ли ему вносить в отчет командующему Хуоджину безрассудство владыки.       После наступил черед охотникам блистать своей удалью и бороться за единоличное обладание территорией, кишащей дичью. Тут результат уже не был скрыт мороком неизвестности, когда участником соревнования стал Тургэн: генерал не имел себе равных ни в Западных горах, ни в Северных равнинах. К тому же балобаном двигало желание сопроводить императора по самым живописным уголкам Араньвароша и окрестностей, найти для него разнообразной добычи, например, оленьи рога, из которых изготавливают прекрасные украшения и лечебные снадобья, песца или металлического оттенка перья глухаря. Он застрелит любого, на кого укажет перст его величества.       Между тем Гуанмин с мечом разбередил в памяти Тургэна неувядающие воспоминания. Война вообще запомнилась балобану сумбурно: отряды постоянно передвигались с точки на точку, соединялись и вновь разделялись, сонмы соколиных и ястребиных непременно направлялись куда-то, куда-то на восток, везде кровь, изувеченные тела и оторванные крылья, и все это тянулось, оседая в душе тягостным ощущением… привал, бой, привал, бой… Но в смешавшейся веренице событий ему врезались в память несколько суток перед полным поражением волков. Генерал отчетливо разобрал фразу, сказанную Оюун императору о гибели виновника разорения птичьих государств, однако, в отличие от беркута, он был свидетелем казни волчьего вожака.       Его отряд двигался по нейтральным территориям вдоль Желтой реки, именуемой народом востока рекой Се. И хотя Тургэн являлся тогда солдатом, отличившимся за военные заслуги, балобан все еще был слишком далек от нынешнего своего положения и приближенного круга командующего наступательным отрядом, но даже так он слышал, что основная часть армии Западных гор летела соединиться с центральным подразделением войск Сизых холмов. И теперь они тоже направлялись к границе империи, дабы окружить слабеющие стаи волков.       Постепенно среди его товарищей стали ходить слухи, распространяющиеся примкнувшими солдатами, о восточных пернатых, мол, сражаются они чудно́, не едят мяса, а новый их правитель на редкость юн и уродлив ликом; и уродлив не потому, что изувеченный или кривой, а потому что то ли демон в него вселился, то ли рожден был от кровожадного духа. Тургэну же было не до сплетен: если союз с Сизыми холмами поможет истребить волчьи полчища, ему безразлично — нежить правит соседним государством или нет. Была середина зимы, но на востоке едва ли снежный покров мог сравниться с сугробами севера.       Когда же объединенная армия пернатых прорвалась в сердцевину волчьего племени, опрометчиво сгруппировавшегося на территории Сизых холмов вместе с вожаком, в голове балобана не осталось ни единой мысли, кроме навязчивого и оглушающего, словно рокот барабана, призыва «Убить!». В Тургэне будто пробудилось нечто животное, отвергающее трезвость ума, рассудительность; все то, что когда-то содержалось в разумном существе, скопилось в ком незамутненной ненависти, уподобляя его низшему созданию без логики, без сочувствия. В пылу сражения он выхватил здоровую фигуру вожака — кагана Хунбиша, виднеющуюся вдали на склоне перед лесом. В предрассветной мгле не представлялось возможным углядеть сразу за всем: и за набрасывающимися на балобана волками, и за каганом, но Тургэн настырно пробивался через врага, не думая покидать сородичей в опасности, и постоянно оборачивался на склон.       Вдруг Хунбиш скрылся в лесной чаще, а через мгновение там же исчезла белая вспышка. Балобан, минуя неприятеля, полетел к склону, но был остановлен волками, ловившими пернатых за ноги цепями. Отбился он от них только тогда, когда сквозь сосны просочились солнечные лучи. По следам он вылетел на прогалину и оторопел. Над исполинским телом кагана, в измученной, сгорбленной позе опираясь на клинок, пронзивший грудь в добротных мехах и украшенную цинично разноцветными маховыми перьями, возвышался белый воин. Стоило Тургэну приземлиться, незнакомец вытащил меч и в оборонительной стойке воззрился на чужака. Сердце Тургэна словно пронзила стрела. Он увидел отражение собственной жестокости, заключенное в зарнице глаз, юных чертах, искаженных гневом и страхом. Распушившийся в устрашении хвост был орошен кровью, так и на лице растеклись ее капли.       Признав в Тургэне «своего», странный юноша опустил острие и, покачнувшись, осел в снег. Балобан не решался приблизиться, но и уйти не мог. Утершись внутренней стороной рукава, где не было доспехов, юноша поднялся, неверным шагом он обошел мертвого кагана, возле головы которого от шеи разлилась алая лужа. Только сейчас балобан заметил, что воин перехватил меч в левую руку, а правую, кровоточащую, лишенную защитных пластин, завел за спину, и не сразу обратил внимание на действия того. Незнакомец замахнулся и полоснул лезвием по шее волчьего вожака. Потом еще и еще, пока голова в конце концов не отделилась от туловища. Доселе Тургэну не доводилось видеть, как калечат тела погибших, даже врагов; на севере убивали и более не прикасались к трупу, поэтому совершенное воином показалось ему дикостью.       Отрубив голову, тот подцепил ее непослушными пальцами поврежденной конечности за спутанные в колтуны с проседью волосы. На морде кагана Хунбиша замерла изуверская гримаса, из разинутого рта вывалился окровавленный язык, задев клыки. Вновь обратившись к Тургэну, юноша попытался улыбнуться, мол, смотри же — враг повержен, скоро все закончится, однако улыбка эта вышла кривой, неестественной. Он не разглядел в другом отклика подобному чувству, которого в нем самом не было и следа, потому истлела напускная радость, и проступило то, что Тургэн никак не ожидал увидеть в этом создании, подобному потустороннему явлению, — неизбывная печаль и раскаяние. В лучах восточного солнца белый юноша был неотличим от тускнеющего, заходящего в утренний час месяца.

***

Сноски для тех, у кого не открываются "вопросы" (они опять не влезли в комментарии): 1. Яп. мера длины: 1 сун = около 3 см. 2. Аймак — в монгольских языках первоначально родоплеменное подразделение (род, племя и даже народ); в феодальную эпоху крупное владение, удел, иногда ханство. 3. Яп. мера длины: 1 кэн = около 1,81 м. 4. Как и в случае с Фениксом, у Ёксёкю есть прототип: это царь-птица из якутской и долганской мифологии, представляющая собой двух- или восьмиглавого орла, орла-оборотня, защищающего всех птиц. Ничего общего, помимо имени и облика, первоисточник и описываемое в данной истории божество не имеют. 5. Здесь имеется в виду обыкновенный картофель. 6. Бяслаг — монгольский сыр, готовившийся на молоке яка или коровы; в данном случае — яка. 7. Баурсак — мучное изделие из пресного или дрожжевого теста, которое жарят в казане, готовят по особым случаям; традиционный десерт алтайцев, ногайцев, башкир, бурятов, монголов и т. д. 8. Курут, курт — белые шарики из козьего, коровьего или овечьего молока; кисломолочный продукт кочевых народов Центральной Азии. 9. Автор никогда не трогал петуха, но теоретически шерстью у него называют длинные перья, которые растут от шеи вдоль спины. 10. Поскольку во многих религиях существуют общие «заповеди» благочестивого человека, автор позаимствовал из буддизма, помимо упрощенной концепции, пять обетов мирянина: не убий, не укради, не лги, не прелюбодействуй, не употребляй дурманящих разум веществ. 11. Название «Ад Бесконечного Страдания» взято из реального именования одного из ярусов японского ада (последнего), а точнее из Восьми Жарких Адов. 12. Каган — титул главы государства у многих тюркоязычных народов (раннее средневековье), впервые упоминавшийся по отношению к правителю древнемонгольского племени жужан, хан ханов.