Руки, дарящие розы, пахнут розами

      Без вожака волчья свора окончательно утратила уверенность в собственной непобедимости, тем не менее остатки вражеской армии бились из последних сил. Особенно с пугающим отчаянием сражались в попытке переломить ход сражения и, быть может, войны, примкнувшие к волкам малочисленные племена ласк и хорьков. Баталия длилась еще четыре дня и три ночи, пока отряд варваров не был полностью уничтожен; с восточного фланга подоспели формирования под командованием главного в те годы военачальника Сизых холмов: они зашли со стороны леса и не позволили сбежать дезертирам разбитого варварского войска.       Той четвертой ночью, удивительно тихой и безмятежной, два лагеря армий Гор и Холмов расположились впритык. Не было слышно ни радостных возгласов, ни торжественных песен о победе птичьей расы; два народа, не понимая языка друг друга, помогали союзникам отыскать тела погибших товарищей, чтобы предать их огню по всем правилам. Тут и там горели погребальные костры, дым которых коптил ясное небо.       Тургэн, оправившись от беспрерывного боя, брал из ковша в рот воды и выплевывал струю на исцарапанные волчьими цепями с шипами голени. Невольно мысли его возвращались к тому странному юноше и его раненной руке. Кто-то из своих обмолвился, якобы у дружественной стороны не было ни травников, ни лекарей; солдаты императора перебивались уцелевшими припасами лекарственных трав и охотно делились ими с соколиными и ястребиными. Рассудив, что, в общем-то, сам он не получил серьезных травм, балобан взял полагающиеся ему за заслуги склянки с настоем из золотого женьшеня, горицвета и с заживляющей мазью из чистотела.       Вот только он не совсем разумел, кого ему искать и как объясняться с другой стороной без Мирового языка. По позолоченным элементам в доспехах, шлеме, украшенном золотыми пластинами и зелеными перьями, надо было полагать, тот юноша имел высокое звание, а значит, его палатка наверняка отличалась от большинства солдатских навесов. Расспросив соколов, побратавшихся с кем-то с востока, кое-как изъяснившись с вояками с помощью жестов — показывая растопыренными пальцами пышный хвост, — кого он ищет, Тургэн очутился напротив шатра, по бокам которого был орнамент, подобный тому, что он видел на перьях хвоста незнакомца. Но из шатра вдруг вышел другой юноша, чуть старше; его гордое лицо, обезображенное свежими рубцами, не понравилось Тургэну.       Когда-то, после объединения Западных гор и Северных равнин, предки балобана породнились с царским гнездом. Прибывшие из степи, они вновь были сосланы на равнину заправлять тамошним аймаком, служащим в те времена центром северных путей, соединяющих прочие селения. Реального влияния в аппарате власти они не имели. С тех пор немногое изменилось: отец Тургэна, согласно наследованию, являлся почитаемым главой аймака, его уважали и старики, и опытные охотники. Дядя же балобана был местным шаманом, умевшим читать по лицам и способным улавливать любое колебание в природе. Низшее существо он подзывал к себе без приманки; ни олени, ни совы, ни мыши не боялись его, а лекарственные травы шаман находил там, где никто не мог их обнаружить. Он обучал племянника всем доступным ему таинствам, и посему Тургэн выслеживал зверя, словно слышал шорох лап по земле на расстоянии крика, и приучался в первую очередь оценивать внешние признаки собеседника, объясняющие натуру оного. Возможно, из-за этого он шуму столицы предпочитал одиночество степи, где был освобожден от невольного считывания лиц, так утомляющего его, и редко когда разбирал в столкнувшихся с ним особах личность, а не набор их качеств. К чему обременять себя общением, задушевными беседами с кем-то, коли тебе и так о нем все известно, стоит лишь вглядеться в лицо?       И в тот раз он увидел единственно черты возникшего солдата: жесткий, прямой разлет бровей, линии у прищуренных глаз, волевой подбородок предупреждали — перед ним птица сумасбродная, нетерпеливая и всегда себе на уме. Юноша с рубцами что-то грубо бросил ему на незнакомом наречии. Не услышав ответа, он в раздражении повторил сказанное на другом языке. Ныне, выучив Мировой и немного восточный языки, разумеется, Тургэн мог перевести сказанное — Хуоджин, а это был именно фазан, вопрошал, кто он такой и зачем кружит у императорской палатки, — но почти тринадцать лет назад балобан не владел и толикой этих знаний. Тургэн вновь распрямил пальцы, как веер, и указал на шатер, на что ему враждебным тоном намекнули убираться восвояси. Он продолжал уперто стоять на месте, даже когда вояка принялся напирать на него, схватившись за рукоять меча.       Неожиданно из палатки донесся изможденный повелительный голос. Вояка, готовившийся влезть в драку, обернулся на зов и что-то с почтением ответил, уняв горячность. От последующей же фразы солдат скривился, но, видно, ему отдали приказ, потому далее он небрежно наставил рукоять меча на склянки хищника и задал новый вопрос. Тургэн, интуитивно поняв его, показал, что одно полагалось пить, а второе применять как мазь, нарочно сделав акцент на правой руке и снова указав на шатер.       Солдат с обезображенным лицом долго переговаривался о чем-то с голосом за пологом. Постепенно вокруг них начали собираться зеваки, озадаченные тем, что чужак настойчиво хотел попасть к императору. Пережившие кошмар многодневного сражения солдаты зацепились за этот случай, по-доброму посмеиваясь над смурным северянином и фазаном, объявившим себя охраной августейшей особы. Тургэн, разумеется, догадывался о высоком положении белого воина, однако он даже не подозревал в изящном, словно сабля, юноше, от которого веяло потусторонней жутью, чужестранного правителя, коего знающие товарищи описывали исключительно как отталкивающего наружностью.       Наконец, вояка более не стал препятствовать и разрешил пройти. Когда же Тургэн приблизился к пологу, слабый голос, немного смягчившийся, обратился прямо к нему, — тщетно. Не проронивший ни слова, Тургэн хотел было войти внутрь и уже взялся за ткань, однако выставленная наружу белоснежная ладонь остановила его. Даже будучи покрытой пеплом и пылью походов, притерпевшейся к тяжести оружия, эта ладонь, казалось, сохранила отпечаток какой-то иллюзорной иной жизни — проведенной в достатке и за утонченными занятиями.       Балобан тем не менее, невзирая на крупицы царской крови в его роду, оставался выходцем из глухой степи, потому он без раздумий и церемоний взял чужую руку и вложил в нее лекарства. Из-за полога вытянулась вторая, покалеченная, конечность, плохо обмотанная побуревшим бинтом, чтобы подхватить склянки; спустя несколько суток она распухла до опасного состояния и была согнута в районе кисти под нездоровым углом. Дотронувшись же слегка до поврежденного места, Тургэн уловил по ту сторону напряженный вздох. Его захватил вдруг странный порыв любым способом избавить это сотканное из звездной пыли создание от боли. В воображении Тургэна промелькнуло ведение, как, чувствуя палящий жар на щеках и в груди, он наклоняется и невесомо припадает губами к бинтам. Лишь из опасения оскорбить птицу иной культуры он сдержал поднявшийся в нем шквал.       Руки ненадолго исчезли, затем собеседник пальцем указал в свою сторону, и за пологом послышалось:       «Гу-ан-мин. Гуанмин».       Тургэн понял суть, но слишком смутился, чтобы повторять чужое имя. Собеседник его, кажется, не обиделся, а, напротив, позабавился подобной реакцией — через ткань раздался сдавленный смешок. В ответ балобан процедил:       «Тургэн».       «Ту-гэнь?»       «Ту-р-гэн», — поправил он.       А потом назвавшийся Гуанмином изрек фразу, которую, на каком бы языке она не произносилась, невозможно было неверно истолковать:       «Спасибо, Тур’гэн».       Балобан был разочарован, что ему не удалось вновь увидеть белого воина, тем не менее отчего-то, даже по возвращении в родные края, в лютые морозы его теперь грело звучание причудливого имени.       Война с Волчьими лесами, хотя и нанесла ущерб не столь весомый, как Сизым холмам, однако, многое переменила в царстве хищников. Прежде всего, преобразования затронули верхушку власти: часть членов царской канцелярии была низложена, их места в одночасье заняли выбранные на собрании представителей знати зачинщики смуты в правящих кругах и кое-кто из генералов армии. Кто не имел ни собственного дома, ни богатств, ни земли — усердно проливая волчью кровь, добивался наград и внушительного положения; кто некогда процветал — навязывался в услужение вчерашнему пастуху или оруженосцу. Но и те и другие, так или иначе, в и без того неплодородном и суровом крае насилу справлялись с последствиями набега. Тургэн также не преминул извлечь выгоду из создавшейся в стране неразберихи; пользуясь умом, уважением со стороны командования и открывшимися перед прославившимся воителем возможностями, он остался в Араньварош и благополучно продвигался по службе. С завидной неутомимостью балобан учил Мировой язык, предугадывая, что в скором будущем наречие всех народов понадобится Западным горам или ему самому, если выпадет шанс вновь встретиться с Гуанмином. На то, собственно, и был расчет. Положение в кругу знати могло дать ему право законно посетить Сизые холмы без обвинения в бегстве из родины.       Благодаря находчивости и закрепившимся связям, когда из Восточного ареала стали поступать с послами предложения о заключении союза, Тургэн без возражений был выдвинут на пост переводчика при представителе интересов объединенного государства Западных гор, посла, одного из членов канцелярии. Собрание решило согласиться на разговор с востоком на нейтральных территориях, только балобан тогда еще не знал, что цель встречи состояла вовсе не в содействии сближению.       Тургэн, конечно, не обольщался, что свидится с Гуанмином в ближайший срок, поэтому его удивило, что клин послов и солдат Сизых холмов вел именно белый воин. Его вверг в еще большее потрясение объявленный титул Гуанмина — его сиятельное величество. С павлином был и тот «страж», ныне в доспехах с отличительным орнаментом хризантем на наплечниках. Разместившись за низким походным столом в огромном шатре, балобан начал переводить члену канцелярии все выгоды от союзнического договора, которые излагал чужеземный правитель, подкрепляя речь доводами о том, что после войны обоим государствам приходится бороться с неурожаем и ранней зимой.       Одновременно Тургэн прибегнул к мастерству чтения по лицу, разглядывая павлина в мирной обстановке, когда черты не затуманены посторонними эмоциями. В обрамлении посиневших век он видел под поволокой в чужих глазах искру, изучая бескровный рот, потомок шамана засматривался на глубокую впадину верхней губы, а гладкая линия носа с горбинкой казалась ему безупречной. В правителе сочеталась уйма положительных черт, в тех же вытянутых мочках, отягощенных непримечательными бусинами, читалось внушительное терпение; вообще натура Гуанмина, судя по признакам, оказывалась романтичной, чистой, но крайне замкнутой. Тем не менее Тургэн не позволил себе впасть в заблуждение: павлин принадлежал к такому типу птиц, что были решительны в своих поступках и при этом подвластны сильным переживаниям, чужие чувства они пропускали через себя. От подобных личностей стоило держаться подальше. Те, кто руководствуется разумом, опасны, поскольку способны из черствого расчета поступиться моралью, благом другого; те, кто подчиняется чувствам, настораживают непредсказуемостью. Впрочем, при умеренном соотношении здравомыслия и пылкости в природе птицы соблюдался баланс, не позволяющий ей впадать в крайность. Те же, кто следует гласу разума и сгорает от чувств, несомненно, притягивают других обаянием и здравым смыслом, но, как правило, и себя, и своих почитателей они неочевидно ведут к гибели, поскольку не может быть так, чтобы в смертной, подвластной земным страстям натуре согласно уживались два противоборствующих свойства: разум всегда подавляет чувства, а притесняемые эмоции в конце концов затапливают сознание до помутнения. Если Тургэн не хотел, дабы этот рок задел и его, нужно было отказаться от странного влечения.       В какой-то момент член канцелярии махнул рукой на переговоры, что, вероятно, и было задумано изначально — отвергнуть предложение союза. Он потребовал у балобана перевести следующие слова, полные ехидства:       «Скажи этим ряженым, пускай себе помогают. Мы в них не нуждаемся и никогда не допустим, чтобы Восток имел хоть какое-то влияние на наших землях. Что было в войну — лишь одолжение, и мы не желаем под предлогом великой помощи отдавать свою независимость и становиться подданными чуждой страны. Коли Восток в таком бедственном положении, пусть сами жертвуют суверенитетом. Без нашей армии Сизые холмы уже превратились бы в аймак Волчьих лесов, так что мы не намерены соглашаться ни на какие обязательства со стороны Западных гор».       Испытывая неловкость перед императором, Тургэн пересказал речь, избегая едких замечаний, так что тирада сократилась до сухого отказа.       Гуанмин перевел проницательный взгляд с балобана на представителя Запада, будто догадываясь о неточном переложении фраз. Меж тем его вежливая улыбка в уголках рта не дрогнула.       «Коли так, мы не будем вмешиваться в дела Западных гор. Однако народ Сизых холмов никогда не забывает о благодарности за добро. Это долг чести. Поэтому, сколько бы лет ни прошло, мы всегда откликнемся, если вы когда-нибудь передумаете. — И добавил, обращаясь исключительно к балобану: — О вас мы также всегда будет помнить. Знайте, в Восточном ареале у вас есть друг».       Невольно Тургэн метнул взор на правый бок того. За наручами, обвивавшими кисть, белела исцеленная рука.       Возвращаясь же в Араньварош, Тургэн тяготился потребностью прибить посла от канцелярии.       «Кретин, — мысленно, подобно трескающемуся льду, сокрушался балобан. — Ему на латунном блюде преподносят почти на безвозмездных условиях шанс ускорить восстановление страны, а он печется о независимости, на которую никто не посягает. Гордец, тщеславный увалень. Это не он будет обеспечивать население Запада дичью, шкурами, рудой да глиной, — это Умарл Тал будет выжат досуха. Все в Араньварош, все в Западные горы. Чванливый соколишко. Будь он из Северных равнин, то пораскинул бы мозгами, на что обрекает степи. Нашлют ватаги охотников, заберут все без остатка, а равнинам ничего не отдадут взамен».       В глубине души Тургэн любил весь Северо-западный ареал, но испытывал непреодолимое презрение к Западным горам, воспринимая их исключительно как завоевателей, которым были нужны дополнительные источники сырья. И хотя Северные равнины являлись небогатым краем, каждый месяц оттуда сбывали телеги и кибитки, груженные тушами обыкновенных северных оленей, лисиц, зайцев, хорьков, домашнего скота и прочего. Умарл Тал никоим образом не развивался, жил лишь за счет добытого и с трудом выращенного на мерзлой земле. Он находился севернее Волчьих лесов, и потому каган Хунбиш направил долю войска на юго-запад, к Араньварошу, намереваясь захватить две птичьи столицы разом. Безусловно, на Запад, в сравнении с равнинами, пришелся основной удар вражеской армии, однако около ста тридцати тысяч славных мужей Умарл Тала также сложили головы в той войне, мужчин, без которых женщины и птенцы остались беззащитны перед природными испытаниями севера.       Отныне для балобана не существовало преград. Союз с Восточным ареалом позволил бы если не избавиться от гнета Западных гор, то нести меньшие потери от их аппетита, и Тургэн задался целью во что бы ни стало потворствовать его заключению. Так, словно подкравшийся со спины убийца, он без шумихи, заговоров, действуя напролом и, где нужно, окольным путем, пробился вплотную к монаршей особе, царице Оюун, и получил титул главного генерала и статус правой руки государыни. Тургэн под любым предлогом отстаивал интересы народа северной части страны. Памятуя о роке, он впредь размышлял о Гуанмине не иначе как о посреднике между нынешней обстановкой в царстве и будущем Умарл Тала без нужды.       И вот, спустя семь лет, поздней весной Тургэн летел на официальные переговоры в Лань Шан. То, что он видел, было подобно чуду. Застава, от которой, когда через нее продвигались отряды Гор, распалась на руины, ныне встречала его отделанными железом высокими воротами и смотровыми башнями. В долинах и лесах, где раньше дымили пожарища, прорастала молодая трава и тонкие деревца. Бесчисленные реки разливались паутиной по изумрудному ковру полей и цветущих лугов, оплетая холмы, украшенные розовыми и белыми благоухающими деревьями, словно горными шапками снега. В столице же генерала и сопровождавших его шестерых стражников приветствовали изящные птицы в расписных нарядах, танцовщицы, на которых, казалось, был накинут один слой сатина, и другие плясуньи, чьи многослойные платья с орнаментом цветов, шелестели морскими волнами. Повсюду, куда ни поверни голову, струились знойным ароматом чайные розы, камелии и уже почти сбросившие лепестки соцветий вишни, яблони и персики, развивались пестрые ленты и тканевые подвесные ширмы, на которых чередовались золотые хризантемы и павлиньи глаза. На каждой ступени перед центральным дворцом выстроились маленькие прислужники с вырезанными из нефрита лотосовыми чашечками и живыми стеблями белых лилий. Перезвон колокольчиков и бубенцов перекликался с высоким щебетом птах в саду.       Когда же к послам спустился на площадь император, Тургэн усомнился: а не подводят ли его зоркие очи? В величественно выступающем молодом мужчине не было ничего от сломленного юнца, которого он повстречал на прогалине. Подданные при виде его величества согнулись в низком поклоне, и балобан чуть сам не преклонил колено, — настолько завораживали ореол сияния вокруг Гуанмина, его распушившегося хвоста, затмевающий Солнце, ровное мерцание рубинов за бесцветными ресницами и исполненные степенностью жесты, что невозможно было поверить, будто перед ним земное существо.       В окружении восточных богатств, хрупких предметов и миниатюрных обитателей дворца Тургэн ощущал себя неудобно. Чего стоил прием в тронном зале, когда его усадили за лакированную столешницу о резных ножках и подали кушанье на один укус и пару палочек. Он буравил взглядом то государственных чиновников, некоторые из которых даже подавились от пристального внимания, то палочки в надежде, что до него снизойдет озарение, как ими пользоваться, пока император не спросил его:       «Вам не нравится угощение, генерал Тургэн?»       Не дождавшись ответа, владыка поднялся с трона и приказал снести столик вниз, к балобану; фазаны перетащили мебель, а слуга с рыжеватыми волосами, что вечно прятался за спиной господина, переместил блюда. Устроившись подле, павлин в течение трапезы посвящал того в детали местного этикета.       Помимо напряженных переговоров, на Тургэна давил здешний церемониал, без которого не обходились даже в речи: уловить и успеть верно перевести все до единого обращения и вежливые обороты, не упустив суть, было для него равносильно испытанию. Духота же сводила с ума, воздух в Лань Шан был густым, словно кислое молоко, а пестрота убранства, длинные и долгие монологи чиновников, невозможность снять кафтан, чтобы не показаться дикарем среди обряженных в сто слоев знатными особами, от которых зависел союзнический договор, и влажный бриз с моря усугубляли маету от жары. Голова накалялась, точно обложенный углем чайник. Когда же его приглашали окунуться в купальню, балобан сидел в воде до последнего, дабы побыть в тишине и одиночестве. За дверьми гостевых покоев его беспрерывно караулили слуги — канарейки, готовые исполнить любую просьбу, за малейшим его действием во дворце следили фазаны-стражники.       Общество императора тоже попервости представлялось ему отягощающим, лучезарность правителя слепила, уподобляя оного второму светилу, отчего Тургэну казалось, будто он задохнется от зноя. Однако когда выдавалось немного свободного времени, как правило, стража после полудня, Гуанмин приглашал его в беседку у пруда среди чайных роз и угощал восточным чаем. Четко выражая свою позицию в переговорах, наедине с павлином балобан терялся, язык не слушался, и ни единый звук не срывался с губ, тем не менее Гуанмин не вовлекал генерала насильно в беседу. Обмолвившись о чем-то, тот чинно приступал к чаепитию, давая компаньону тоже насладиться напитком. В такие моменты свечение императора словно ненадолго меркло, превращая божественный ореол в обод луны. Жара точно отступала, груди становилось легче дышать, и в висках переставало гудеть. Если бы не стража, бдящая по углам беседки, то обстановка была бы идиллической, но владыка, хотя и мог, не приказывал фазанам отдалиться.       Балобан повернулся к пруду, по глади которого плыли бледно-розовые лепестки. Иногда выныривали с оранжевыми пятнами карпы и заглатывали их, принимая за снедь. «В ясный день небосвод безмятежным сиянием залит — отчего ж и теперь, ни на миг не зная покоя, облетают вешние вишни?..» — процитировал Гуанмин, глядя на осыпающиеся деревья.       В тот миг Тургэн был сражен красотой восточного наречия, но, сколько б он не слышал сей язык после, в иных устах терялось туманное очарование. Так, шли годы в усилиях убедить государственную канцелярию принять выдвигаемые Восточным ареалом условия договора. Тургэн прилетал в Лань Шан два-три раза за год, плавно обзаводясь соратниками с той стороны, ведь оказалось, что даже в Сизых холмах идея объединения стран пернатых сталкивалась с сопротивлением большинства старейшин и чиновников, зиждившись сугубо на инициативе государя.       С Гуанмином Тургэн продолжал держаться в некоторой степени отстраненно, уж слишком много открытий он совершал в одной птице, и это его настораживало. Павлин напоминал ему воду, такую же изменчивую и непостоянную, но неуклонно сохраняющую это состояние подвижности. О чем-то подобном говорил император, излагая генералу учение Жилун. На удивление чужая вера захватила балобана, он заимел решимость любопытствовать о культе Феникса, отмечая при этом начитанность и осведомленность Гуанмина в неочевидных аспектах. В краткие визиты генерала у них обнаруживалось не так много удобных случаев для отвлеченных бесед, но каждая отпечатывалась в сердце Тургэна и против воли, против зарока не связываться с павлином по иным причинам, кроме союза для пользы Умарл Тала, заставляла тянуться к императору ближе.       В очередной подобный визит его величество провел генерала в отдельный зал с низкими потолками во дворце Срединного неба; за исключением подушек для двух особ, помоста, за которым была развернута ширма, расписанная сосновыми ветвями, и светильников перед выступом, ничего постороннего в помещении не наблюдалось. Они заняли места, и сразу из боковых раздвижных дверей выплыли музыканты и цапли: кто в доспехах, кто в костюме сановника, кто в скромном женском платье, кто в одеяниях крестьянина — и все с разукрашенными лицами, а пара вошедших и вовсе скрывались за масками. Впервые Тургэн узрел волшебство театра и искусство актеров. Император специально пригласил лицедеев во дворец, дабы не пришлось хлопотать о вылете в город с чужестранцами.       Признаться, единственными развлечениями Тургэна с детства являлись лук, трехструнный чанз и любование звездами. Иного досуга он не ведал, да и в степи никогда не проезжали балаганы, — их генерал увидел лишь в Араньварош незадолго до получения места при царице. Ему, по сути, всегда было достаточно и этого, на звезды, перебирая струны чанза и извлекая какую-нибудь простенькую мелодию, пускай и бессмысленную, он смотрел чуть ли не всю ночь напролет. Став старше, он улетал далеко от аймака к Священному озеру и наблюдал под гул промозглого ветра небесные огни в отражении воды. Поэтому сцены, изображаемые актерами, воспринимались им не как приятное времяпрепровождение, а как шаманские ритуалы, которые проводил его дядя, но Гуанмин заверял его, что никакой магии в театре нет, и на сцене разыгрываются выдуманные сюжеты или события истории.       В итоге Тургэн так проникся разворачивающимися действами, повествующими о реальном бравом воине, который повстречал на мосту девушку и влюбился в нее, однако, был вынужден пройти через превратности судьбы, дабы женится на незнакомке, что в момент сцены, когда к воину подкрался со спины предатель с ножом, генерал выхватил кинжал и вскочил на ноги, дабы помешать вероломству и пролитию крови. Император Гуанмин едва успел удержать балобана. Фазаны-стражники вдоль стен отмерли и взялись за рукояти мечей. Только актеры являли образец хладнокровия и продолжали играть на сцене, будто проживая давно минувшие события. Для них это оказалось самой лучшей похвалой, что их искусству поверили, о большем они и не мечтали в тот день.       Словно прирученный сокол охотника, Тургэн послушно опустился назад, несмотря на то, что на помосте, как он подумал, могло бы произойти настоящее убийство. Его напугала такая покорность чужой воле. Ненароком перед глазами вплыло воспоминание о замахивающемся над телом кагана павлине.       «Что вы, генерал Тургэн? Это все не по-настоящему. На сцене даже казнь будет бескровной», — улыбнулся за веером император, а у балобана все похолодело внутри. Утонченные пляски, лирические песни, стихи и трепетная проникновенность не вязались у него с жестокостью по отношению к мертвым, даже самым злейшим врагам и обычаем устраивать представление из трагедии.       Вопреки, однако, его настороженности и внушению самому себе не поддаваться чарам чужестранного правителя, на родине Тургэн перестал ощущать себя своим среди сородичей и товарищей. Шумиха, грохочущие кличи соплеменников по поводу и без опостылели ему, все чаще он выбирался за пределы Араньвароша, взлетал на вершины хребтов и подолгу в задумчивости сидел на уступе один, взирая на горные просторы очами, полными потаенной страсти. В метель ему чудился кипенный силуэт альбиноса. Любуясь падающими звездами, он рассуждал о повторяющейся вечности, о стране сладострастного зноя, мужчин и женщин, усыпанных цветами, что угасла и загорелась новым огнем жизни. В ряби лунной дорожки на поверхности Священного озера охотник сознавал собственные чувства к императору, которого он зрел, слышал, однако которого не мог коснуться, не в силах прижать к себе бесцветное тело. Лишь с ним он ощущал прохладу в жару, умиротворение, не находясь при этом в одиночестве, лишь с ним он наслаждался пением соловьев и разговорами, коих раньше избегал. Отныне Хребты Алмазных Копий, озаренные лучами рассветного солнца, напоминали ему позолоту крыш белоснежного дворца и пунцовость цветущего города-сада.       Ночуя как-то в родовом гнезде в Умарл Тале, Тургэн окинул убранство скромного жилища, обтянутого в круг войлоком и разбитого на три части: одна женская половина, где хозяйничала его мать и бабушка, а вторая — мужская, также разделенная пополам между отцом и сыном; дядя жил на окраине аймака, как и полагалось шаманам. На ночь три деления занавешивались коврами. Для степей его семья являлась зажиточной: матери и бабушке всегда хватало материала для ткачества, чтобы украшать гнездо коврами и обивками на новые подушки, ткать себе наряды для больших праздников; благодаря ловкости отца и сына в доме непременно да была дичь. Тем не менее все указывало на жизнь кочевников, задерживающихся на месте не более, чем на пару лет. Невозможно было и вообразить, чтобы в подобном жилище очутился его величество Гуанмин.       Проведя по жесткой парче покрывала на тахте, Тургэн попытался представить на ней Гуанмина. Как бы тот лежал: раскинувшись и заведя в томной позе руки за голову или же завернувшись в крылья и подтянув одеяла до подбородка? Снял бы он тогда нефритовые заколки и бесчисленные слои одеяний? Что бы открыл распахнутый шелк? Сгорая от внутреннего жара, балобан сжал до побелевших костяшек валики, уткнулся носом в подушки и с трудом сдержал мучительный стон. Если бы ему только хватило дерзости похитить владыку Востока! Склониться перед ним и расцеловать сначала его ступни, а затем каждое перо великолепного хвоста. Однако, к сожалению, Тургэн успел понять, как император дорожил своей страной, ведь без истинной любви, империя после разрухи не пестрела бы буйством красок и не полнилась счастьем народа, — вряд ли разлука с родиной осчастливила бы его…       Ныне генерал научился усмирять свою жажду, а потому без задних мыслей вел его величество по лесу, куда они отправились раньше рассвета охотиться. За ними на расстоянии следовал Изаму. Они переступали с ветви на ветвь прямоствольных исполинских красновато-бурых сосен и кедров с заснеженными кронами. Звенящую тишину разрезали то скрип деревьев, чьи верхушки покачивались от ветра или тяжелой птицы вроде обыкновенного глухаря, то эхо стука обыкновенного дятла, долбившего чешуйчатую кору. В прозрачном воздухе смешались запах смолы и мороза. И хотя балобан с павлином были на царской охоте, генерал не спешил пристреливать какую-нибудь зверушку, несмотря на то, что в пути им подвернулись олени, пощипывающие голубой мох, тетерев и рябчики.       — Зря, наверное, генерал, вы взяли нас на охоту, мы, должно быть, мешаем вам, — извинился Гуанмин, внутренне довольствуясь, что они никого не поймали. Разумеется, его величество осознавал, что охота являлась средством выживания хищников, однако он меньше всего хотел видеть убитых существ и полетел на зверобойный промысел единственно из уважения к традиции, поэтому он был рад в некотором роде, что Тургэн, замечая добычу, не вынимал стрел.       — Нет… нет, — отозвался Тургэн, сняв с плеча лук и доставая стрелу. — Хотите оленьи рога?       Гуанмин оторопел от этих слов, не понимая, в чем дело, пока не обнаружил внизу, за хвоей, преграждающей обзор, оленя с раскидистыми рогами, роющего копытом снег.       — Нет! — повысил голос павлин и схватился за направляющую тетиву руку охотника.       Олень повел ушами, трусливо озираясь, и ускакал за кустарники.       — Вам его жалко? — спросил балобан, сосредоточившись на двух рубинах напротив; в нем не двинулся ни единый мускул.       — Да, — выдохнул тот. — Если вы спросили меня, перед тем как стрелять, то вот вам ответ: я предпочел бы рога на живом олене. И вообще.. Боюсь, со мной вы сегодня потеряете титул лучшего охотника.       — Но его убили бы не вы — а я.       — В этом нет никакой разницы. Если я могу помешать смерти, я сделаю все от меня зависящее. Наверное, мне, действительно, не стоило лететь с вами.       Тургэн ослабил хватку и убрал стрелу в колчан, а затем снял кожаные, обшитые внутри пухом трехпалые рукавицы и протянул их Гуанмину:       — Возьмите. Руки замерзнут.       — А как же вы?       — Ничего, — прохрипел охотник, завороженный тем, как плавно чужие пальцы вошли в отверстие рукавиц, словно кончики песцовых хвостов скрылись в норке.       Пуховое нутро в одночасье согрело покрасневшие на стуже ладони.       Они пролетели основательную часть предоставленной им территории, миновав чистый сосновый бор и углубившись в смешанный лес, где с елеями росли березы и рябины. Вдалеке синели гребни гряды. Вдруг Тургэн жестом дал знак гостям замереть, тут же отрываясь от ветки и падая камнем вниз. Когда же император и его страж спустились на землю, генерал, сидя на корточках, баюкал в руках ком шерсти и что-то шептал ему. Потом он поднялся и поднес павлину клубочек, у которого оказались вытянутые серые уши, маленький дрожащий носик и раскосые черные глаза-бусинки. Пойманный заяц, еще не успевший полностью сменить серую шерстку на зимнюю шубку, смирно сидел, подобрав задние лапы, в руках охотника. Почесывая его за щекой, Гуанмин отметил, что очень уж поджимавшиеся иногда ушки и трепетавшая грудка напоминали ему о Фумио, чьи плечи вечно учащенно вздымались от волнения, а крылья плотно прилегали к телу. Как же императору недоставало маленького слуги, чем больше дней он проводил в Западных горах, тем сильнее он начинал скучать по кенару.       Однако вскоре Тургэн отпустил зайца, заслышав клич ручного ястреба, что-то несшего в когтях. Прежде чем зацепиться за плечо балобана, ястреб скинул тому дохлого хорька с растерзанной шеей.       — Это вы не могли предотвратить, — процедил генерал, подвязывая тушку к поясу.       — Конечно…       — Не выносите крови? — последовал вопрос.       — Да, пожалуй, не выношу. Мое происхождение как-то не подразумевало, что мне придется иметь дело с чем-то подобным. А для вас вид крови естественен, не так ли?       — Вы правы. Я рожден в роду охотников, и убивать для меня — все равно что летать.       — Однажды один юноша заявил мне примерно то же самое: «Многие годы я примирялся с чуждым мне призванием. Нащупав нечто отдаленно близкое к истинному предназначению, я убедился, что смысл моего существования — убивать. И я умру, убивая». Однако и вы, и тот юноша, невзирая на ужасное звучание этих слов, по сути, исполняли свое предназначение, не переходя за обстоятельства, вынуждавшие вас убивать. Вы занимаетесь промыслом, дабы прокормиться, он же никогда не намеревался губить невиновного или безоружного…       — То есть убийство в вашей вере возможно оправдать?       Гуанмин ответил не сразу, печально наблюдая за алеющей грудкой хорька.       — К сожалению, не отрекаясь от мира, невозможно неукоснительно выполнять все заветы. Но нарушение нравственных канонов, что бы к этому ни привело, остается исключительно на совести согрешившего, и не смертному решать — оправдан он или виновен.       — Но если решение выносится высшими силами, то, коли я в них не верю, есть ли разница, живу я для себя или для всех существ? Получается, совесть моя остается незапятнанной, — любопытствовал Тургэн, как всегда, когда разговор так или иначе касался веры; с павлином они вновь взлетели к кронам.       — Тем не менее разве не Ёксёкю создал все живое на земле, по крайней мере на Западе? Судя по тем древним приданиям, что вы читали мне, созидание было первым деянием вашего бога, а когда его творение начали терзать жарой и уничтожать, разве он не предотвратил смертоубийство и не покарал виновника? И наказал Ёксёкю не смертного, а светило, принадлежащее иному миру. Так может быть, чтобы не воздавалось за грех в потустороннем мире?       — Если воздается за каждое убиенное создание, то какова же будет моя расплата за грех согласно вашему учению?       — В вашем случае искуплением будет раскаяние, — павлин поправил зацепившийся за колючки ели хвост. — Но если вас так интересует учение Жилун, я мог бы в следующую нашу встречу предоставить вам некоторые из наших древних текстов. Если бы я знал раньше, что вы сколько-нибудь владеете нашим наречием, и у вас есть возможность обучаться ему, то давно бы отдал вам особенно ценные для понимания культа Феникса сутры.       Убирая хвост в сторону от других изогнутых ветвей, Гуанмин оступился, промерзший сук сломался, и павлин сорвался вниз. За ним устремился Тургэн; подхватив того за пояс, он помог его величеству сориентироваться и приземлиться на соседнюю ель. Потревоженное дерево сбросило на них снежную лавину. Прикованный взглядом к раскрывшимся в удивленном «ох!» губам Тургэн возжелал вновь ощутить их горький вкус. Его рот уже обожгло чужое дыхание, когда прижатый к стволу император вывернулся из тисков объятий.       — Ваше величество, вы в порядке? — подоспел заместитель военачальника Изаму.       — Не стоит переживать, командующий. Все обошлось благодаря генералу, — беззаботно откликнулся государь, смахивая с волос и плеч россыпь хлопьев.       Вечером накануне отбытия гостей из Восточного ареала в покои императора постучались. Чао спешно открыл двери, — за порогом возник балобан и справился, может ли государь принять его.       — Что привело вас с столь поздний час, генерал? — поинтересовался павлин как ни в чем не бывало, будто совершенно не догадываясь о намерениях охотника в лесу. Без лишних пояснений тот вручил государю пучок из махового и двух кроющих перьев, перевязанных бордовой нитью. По цвету и ржавого окраса дугам по контуру было нетрудно угадать, кому принадлежало это оперение.       — Зачем же?.. — его величество потерял дар речи.       — Просто талисман. Чтобы вы не попали в метель по дороге домой.       — Чао, — позвал император, — попроси у стражи принести еще дров, кажется, нам не хватит до утра.       Кенар не смел ослушаться и вышел доложить соколам, чтобы те передали куда надо о дровах. За этот краткий миг Гуанмин приник к Тургэну и поцеловал, словно одарив касанием пера, его смуглый висок. Когда же возвратился Чао, Гуанмин, не гладя на балобана, спокойно сказал:       — Мы благодарны вам за столь щедрый подарок. Но, кажется, уже поздно, и вам пора, генерал.       — Ваше величество, неужели вы не хотите погостить у нас подольше? — упрашивала царица Оюун, провожая императора к паланкину.       — Увы, нам очень жаль, но уже скоро второй месяц осени, и нас ожидает много незавершенных дел.       — Понимаю. Если бы только вы посетили нас раньше, уверена, у вас было бы больше времени. Но вы правы, не стоит откладывать вылет: погода нынче уже непредсказуема, в любой день может начаться снежная буря. Но как же досадно, я рассчитывала, что вы попадете на свадьбу тех юнцов и посмотрите на наш красивый обряд. Знаете, у нас есть трогательная традиция: новоиспеченные супруги в знак верности обмениваются пучком перьев из своих крыльев. Вы, наверное, видели, что у нас много женщин и девушек носят такие пучки в украшениях.       — Вот как… — у Гуанмина сперло дыхание.       — Уверены, что не хотите остаться? — настаивала Оюун, приняв заминку императора за обдумывание ее предложения.       — Нет, нет, к сожалению, более отлет не потерпит ожидания.       Последующие стражи Гуанмин был будто сам не свой, отрешенный, пребывающий в унылом расположении духа. Щебет Чао в дороге его никак не занимал, и даже скорое возвращение в родовое гнездо, к Фумио, едва ли его радовало. В сумерках, с выплывшей из-за гор ущербной луной, почти превратившейся в месяц, его величество извлек из рукава подаренный «талисман». Внутри что-то кольнуло его и разлилось оттягивающей болью, будто там застряла заноза с раков ус. Он рефлекторно провел ладонью вдоль запа́ха, но это не унимало рези в груди. Чао уже спал на нижней платформе паланкина. Тихонько, чтобы не разбудить слугу, император раскрыл на сун створку, обреченно глядя на удаляющиеся хребты.       «О, Феникс, Хоодо, позвольте мне еще раз узреть здешние просторы!..» «Каждую встречу На нить драгоценную жизни Спешу нанизать. Так могу ли думать без страха, Что разом все оборвется?» — в печали повторял он строки, и непрошенные слезы проливались на коричневые перья.