Руки, дарящие розы, пахнут розами

      Прибытие его величества в Сияющий дворец выпало на последние числа девятого месяца, незадолго до дня рождения Сына Неба, так что прислуга, корпевшая над подготовкой праздника и уже почти огорчившаяся, что усилия были растрачены зря, воспрянула духом — виновник торжества осчастливит подданных своим присутствием!       Разумеется, памятуя о пожелании хозяина не устраивать пышного пиршества с сопутствующими увеселениями до глубокой ночи, как полагалось в таких случаях, Фумио при организации празднества старался обойтись малым. Так, вместо Главного зала во дворце Срединного неба для чествования императора был выбран Зимний зал дворца Чистых вод. До сих пор иней, не успев выпасть по утру, сразу таял, так что можно было не переживать, что приглашенные замерзнут в открытом помещении, особенно если у накрытых столов поместят маленькие жаровни. Основной расчет же был на то, что придворные смогут там любоваться последними алыми кленами и их двойниками в прудах, что сразу настроит на поэтическое настроение, и излишнего шума получится избежать. Гостей, с одобрения старейшины Тао, Фумио также отбирал скрупулезно: среди соек позвали придворных дам только высших и средних рангов, из чиновников первых, вторых и третьих рангов получили приглашение те, кто положительно отличился за год и преуспел в стихосложении на всех поэтических турнирах, с сановниками, в свою очередь, поступили точно так же. Конечно, важное событие не могло обойтись без старейшин шести Управлений, состоящих при них младших советников и Норико вместе со старшим советником. Между колоннами Зимнего зала развесили шестиугольные фонарики из бумаги бирюзового оттенка, украшенные темно-зелеными, коралловыми и бело-желтыми кисточками. Музыкантов поместили сбоку от выступа, где стоял трон.       Однако первый слуга терзался сомнениями: стоило ли звать на юбилей его величества вещунью Баоцзань и не станет ли ее нахождение в зале досаждать владыке? Согласно ритуалу на тридцатилетие при царственной особе обязан был быть предсказатель, дабы пожелать сотню благ и обрадовать предвещанием долгого правления. Вообще, на тридцатый год от рождения птицы гадатели ободряли надеждами на процветание, независимо от того, что было предписано Небесами ранее, ведь пернатые верили: коли выпадет трудная доля, ее можно облегчить в сакральную дату на вторую половину жизненного цикла обещаниями оракула, — слова оного привлекут удачу и благополучие так же, как недобрый глаз навлекает невзгоды. Но с Баоцзань, любившей подшучивать над вопрошавшими у нее и мёд всякого доброго предзнаменование отравлять ложкой дегтя, не было никакой уверенности, что она соблюдет порядок обряда и не скажет что-то еще, помимо пожеланий. Ведь на визит гостей с запада она нагадала, что все будет хорошо, но при этом «восточный ветер», коим явился Хуоджин, должен был «принести сор и пыль», так и вышло — пир по случаю скрепления союза чуть не прервался потасовкой и скандалом; самому Фумио она напророчила, что нечто тайное станет явным, и он будет тому свидетелем, однако из-за этого кенар угодил в большие неприятности.       «Вот только к чему было ее предупреждение об упавшей птице?» — рассуждал Фумио, пока они с Рен-Рен вели учет и подсчитывали необходимое количество серебра на расходы для обряда, и нещадно теребил кончик банта, волнуясь, как бы с хозяином ничего не стряслось.       Тем не менее его опасения развеялись, когда Гуанмин выступил целым и невредимым из императорского паланкина. Первый слуга церемонно приветствовал господина поклоном, когда в действительности от облегчения хотел кинуться к тому и заключить в объятия. А поскольку император вернулся к вечеру, было решено отчеты о проделанной работе государственного аппарата и введение в насущные дела отложить до утра. В купальне же Гуанмин наконец сам отбросил покров чинности и, прижав к себе ладошки кенара, признался, как в чужом краю ему не хватало маленького друга.       — Я привык к тому, что ты всюду сопровождаешь меня, мой милый Фумио, не покидаешь на длительный срок, что в западном царстве ощутил давно уже не посещавшее меня одиночество, — нежность в бархатном голосе его величества, казалось, растекалась по купальне сладостью фимиама. Фумио был точно одурманен, но, не утратив над собой контроля, он держался на почтительном расстоянии. — Мне так недоставало наших полуночных бесед.       — Ч-что вы, в-ваше величество! С вами же летал Чао; должно быть, он с присущим ему рачением утешал вас в часы тоски по Сияющему дворцу… — щебетал кенар, хотя целый месяц был сам не свой без хозяина.       — Что я слышу! — притворно изумился павлин. — Неужели ты ставишь мне в вину, что я улетел без тебя?       — Нет, мой господин! Как можно!.. Этот ни в чем не смеет обвинять вас и никогда не оспорит ваше решение. Вы придаете слишком большое значение обществу простого слуги. Этот неразумный только думал, что… о вас было кому позаботиться. К тому же наверняка у господина имелась масса иных хлопот и новых впечатлений, которые не позволяли заскучать.       У павлина вырвался смешок.       — О, Фумио, клянусь — в следующий раз я непременно возьму тебя с собой. Это путешествие завершилось успешно, в связи с этим я сделал вывод, что, возможно, чрезмерно переживал, как ты перенесешь путь. Но пока давай отложим этот разговор до подходящего момента. — Далее Гуанмин произнес без тени лукавства, заправив непослушную прядку слуги за ухо и приподняв его склоненную голову: — Так или иначе, я рад вернуться туда, где есть кому ждать меня.       Ведь разве может в мире причинять что-то большую боль, чем возвращение в гнездо, встречающее гробовой тишиной?       Ответом ему было явное колыхание желтых одеяний от дрожи учащенно вздымавшейся груди.       — Но, господин, — кенар вдруг перехватил руки владыки, — у вас такие ледяные пальцы! Неужели в Западных горах и впрямь нестерпимо холодно, что вы так закоченели?       — Не переживай, в тех краях, хотя и звенит воздух от мороза, однако в теплой одежде осень гор кажется не суровее нашей зимы на холмах.       — И все же, господин, вас без промедления нужно отогреть!       Кенар предложил павлину подогретого вина, но тот отказался. Покуда император блаженствовал в горячей воде, слуга ловко расчесывал ему волосы, спутавшиеся пуще обычного. Смывая же с век и верхней губы хозяина киноварь, Фумио обнаружил нехарактерное легкое покраснение на коже, как бывает при наступающем раздражении.       — Господин, Чао ведь достаточно хорошо ухаживал за вами? — вопрошал он, но так, чтобы Гуанмин вдруг не подумал, будто слуга обвиняет в чем-то сослуживца, ведь неизвестно, чем раздражение могло быть вызвано.       Государь, разомлевший от аромата масел и пара, словно припоминая какой-то пустяк, ответил, что, конечно, Чао добросовестно выполнял поручения, в том числе во время омовения, однако на западе было туго с водой и очищающими средствами, поэтому второму личному слуге не удавалось до конца стирать краску; на утро он наносил свежий слой на старый.       — А что такое? — поинтересовался Гуанмин. — Разве так заметно, что месяц я провел в «диких землях»?       Поколебавшись, Фумио все-таки решил не утаивать от павлина появившиеся изъяны. Он взял со столика с принадлежностями для умывания запотевшее зеркало, протер его, и поднес к лицу его величества.       — Видимо, вода в горах была чрезмерно жесткой, господин, поэтому кожа немножко покраснела. Сегодня же я запрошу в Управлении врачевания мазь, а пока на ночь нанесу прохладного масла, и все пройдет за два-три дня. Уверяю, за пудрой и краской никто этого не заметит. Даже сейчас краснота едва виднеется.       — Как же некстати, — вздохнул павлин, отстраняя от себя зеркало.       А разве Тургэн не явился к нему с «амулетом» в тот час, когда Гуанмин уже покончил с умыванием? — пронзило императора озарение. Он неосознанно прикусил костяшку среднего пальца. Как он только мог беспечно забыть, что киноварь не смывалась полностью, и в таком неподобающем виде принять генерала?! Близость с балобаном окончательно вскружила ему голову, раз он потерял бдительность. Утешало лишь то, что Гуанмин ощутил неладное уже на территории империи, а значит, скорее всего, Тургэн не застал этих ужасных пятен, отчетливо виднеющихся на кипенной коже.       И тем не менее, что генерал подумал о нем в сокровенный вечер? Все произошло столь стремительно: Гуанмин, волнуясь, как бы их не застали в недвусмысленном положении, сам толком не успел осознать, как приник к балобану с поцелуем. И этот жест со стороны северянина, назвавшего местный символ любви простым талисманом от снежной бури… Неужели вид павлина без краски и прочих декораций царственного образа отпугнул его, и потому Тургэн, войдя в покои, переменил намерение, выпутавшись из неловкой ситуации придумкой об обереге? Тогда становилось ясным, почему от поцелуя он весь напрягся и закостенел, словно обратившись в гранитную глыбу.       Фумио ополаскивал его крылья, а Гуанмин глядел на собственное отражение в душистой воде, искаженное рябью. Без изящных украшений, краски, акцентирующей внимание на чертах лица, это было не более чем бледное, невнятное пятно без контуров — прореха на полотне природы. И только две алые точки зияли в этой пустоте. Сколько павлин себя помнил, рядом никогда не находилось кого-то, сколько-нибудь походящего на него. В детстве он искал среди родных, сородичей, придворных, прислуги и даже неразумных обитателей дворца хоть намек на незамутненный белый цвет, однако и у представителей цаплевых, имевших белое оперение, кожа не отличалась от кожи других пернатых, как не выделялись волосы и глаза. Белые хризантемы, что росли в саду перед Чертогами, и те держались на зеленых стеблях. Возможно, оттого, что из-за врожденной странности он еще в раннем возрасте изведал оторванность от общества и оказался обречен на кропотливое расчленение собственного духовного мира, в нем не прижились семена гордыни, самонадеянности и себялюбия, которые рискует взрастить всякий, кому предрешена судьба правителя, кто купается во всеобщем обожании лишь за факт рождения в царственной семье. С самого начала явь отвергла его, была враждебна к единственному бесцветному осколку среди мириад ярких, мягких, сумрачных и лучистых самоцветов. Так нужно ли удивляться, что естественная наружность отвращала большинство тех, кто окружал его величество, кто не был связан с ним долгом подданного перед властителем?       «Вот уж действительно — внешность отражает содержание», — злорадствовал двойник.       Гуанмин жалел о поцелуе, жалел, что вышел тогда к генералу. Притворись он отошедшим ко сну или утомленным, все осталось бы, как прежде, но, допустив просчет, Гуанмин в одночасье сломал то хрупкое, что собирал и берег в течение пяти лет. Тургэн, хотя и казался варваром в сравнении с пернатыми Востока, проявил деликатность и дал павлину сохранить лицо своей выдумкой про талисман. Может быть, это и к лучшему, заключил император: больше не нужно искать предлогов, дабы выхватить балобана из сонма послов и провести с ним палочку благовоний наедине, придумывать, чем бы его впечатлить; отныне сердце ему не указчик, и он вправе со спокойной совестью жениться, неомраченный разногласием, что тело отдалось женщине, а душа — чужеземцу. Ведь именно так император и должен поступать: действовать на благо страны и династии Гуан.       Вместе с тем, на родной кровати, гораздо мягче той, на которой он спал в Араньварош, под привычным балдахином, на перьевых и хлопковых подушках, без густого животного запаха, Гуанмину почудилось, что он словно неправильно срезанный кусочек мозаики, который никак не втискивался в пеструю отделку, поэтому был на пробу помещен в изображение сплошь из таких же серебристых, восковых и алебастровых деталей, однако по итогу против здравого смысла оказался насильно вставленным в прежнее место.       Страсть, откуда бы она ни происходила, как и всякая любовь, — неповторима. Между пылкой верностью Хуоджина императорской чете и одержимостью Тургэна владыкой Сизых холмов сродство наблюдалось лишь в том, что страсть их кипела вовне, как, с одной стороны, природное пламя, позволяющее заблуждаться, что оно приручено, греет хозяина походным костром и светит тому свечой над бумагами, а с другой — сухая буря в степях, которая погребает под снегом и льдом все живое и жаждет поглотить зеленеющий юг. В любом случае их чувства находили выход в преображении осязаемого, постоянно были на что-то направлены, в то время как страсть Гуанмина совершенно иного толка — она сосредоточена исключительно в себе, словно сгорающая в собственном жаре комета. Так, стоит звезде прельститься взглянуть на невидную с неба жизнь смертных, изведать их счастье и горе, как она уже летит кометой к своей погибели. Но что она успевает узреть за мгновение до вспышки, за которой наступает смерть?       От Фумио же не укрылось подавленное настроение господина, и слуга корил себя, что сообщил о раздражении не в подходящее время, поэтому, как мог уместно, пытался отвлечь хозяина от неприятности. Он попробовал, напоследок увлажняя веки павлина маслом, склонить государя поверить этому недостойному переживания от посещения Западных гор, но Гуанмин прервал того:       — Не упорствуй зря, — даже когда павлин сидел, а кенар стоял, слуга едва дотягивал до роста хозяина, но и тогда последний не ощущал властного давления, какое обычно исходило на него от приземистого перепела. И сейчас Гуанмин отдал ему приказ прекратить болтать, однако, кенар был уверен, от старейшины эти же терпеливые слова ударили бы как хлыст. — Я действительно устал с дороги, а омовение отняло последние силы. Мне нужно просто отдохнуть. Не расстраивайся, пожалуйста, завтра я охотно расскажу тебе о западных землях. Это поразительный край, чем-то напоминающий сказку — очень древнюю и таинственную…       — Тогда этот желает вашему величеству доброй ночи, — поклонился Фумио.       Слуга сделал шаг, когда император удержал его за длинный рукав.       — Погоди. Не трудно ли тебе сыграть для меня что-нибудь на кото?       — Для вас — когда угодно, господин.       Принеся кото из смежной комнаты, Фумио погасил светильники, кроме одного, в спальне воцарился полумрак, граничащий с темнотой. Настраивая шелковые струны, он попутно перебирал в голове вереницу композиций, которые подошли бы в полуночный час. Сыграв несколько нот, кенар услышал:       — Никогда не повторяешься. Вот бы и господа были такими же усердными, как некоторые слуги.       Прикинувшись чрезвычайно сосредоточенным, слуга не отозвался, не принимая и не отметая похвалу. Он брал то высокую, то низкую тональность, замедляя надлежащий темп музыки, дабы продлить отголосок нужных струн, уподобляя дворцовую мелодию плавно оседающему снегу.       Фитиль в светильнике догорел какое-то время назад. На мгновение прервавшись, Фумио различил мерное дыхание наконец заснувшего хозяина. Из приоткрытой двери пристройки тянуло теплом от раскаленной жаровни.       Привезя кенара в Сияющий дворец, император отвел ее Фумио и распорядился соответствующе обустроить помещение: слуги расстелили там футон и поставили сундучок для личных вещей, которых еще не было. Несмотря на то, что эту комнатку наивно было сравнивать с опочивальней юного государя, Фумио она показалась тогда замечательнее всех тех тесных и отсырелых коморок, в которых ему и матушке приходилось ночевать, а то и пережидать дни. Но поначалу он редко спал там, поскольку его нашли ранней весной, в пору, когда беснуются первые в году грозы, и в ненастье в пристройке делалось страшно. Так, прокрадываясь в соседнюю комнату и подползая под старинную кровать, кенар неизменно заставал владыку лежащим без сна. Император, свесив руку и поманив ею, выуживал его оттуда и затаскивал к себе под одеяло.       «Глупыш, чего ты боишься? Это всего лишь гроза», — твердил Гуанмин.       «А вдруг дом развалится… Он придавит нас. Или бог урагана унесет нас далеко-далеко…»       Свист свирепого ветра за окнами заглушали раскаты грома, от каждого удара земля сотрясалась и гудела под деревянным полом, будто из-под холма пробивалось чудовище, отчего Фумио не переставал трястись, уткнувшись в сильное плечо.       «Здесь ты в безопасности. Я никому не дам тебя в обиду, особенно богу урагана», — доносился шепот, прогоняющий все страхи.       Иногда Гуанмин в преддверии непогоды загодя перетаскивал маленький футон к себе, но, даже если грозовые тучи проплывали мимо дворца, Фумио не прогоняли обратно, и тот исподволь наблюдал, что и в спокойную ночь его величество по целым стражам ворочался в постели либо не единожды просыпался вплоть до утра. Ежели Фумио находился в пристройке, Гуанмин зажигал светильник и работал до тех пор, пока не слипались глаза.       Как-то раз в опочивальне правителя Фумио, чей сон был чуток, разбудили еле различимые стоны. Не услышав более ничего подозрительного, кенар смежал веки, но вдруг протяжные звуки, подобные сиплому плачу, повторились. Во мраке комнаты он не видел, что происходило на кровати Гуанмина, однако по шороху перьев и шелесту атласных покрывал различал копошение. Укутанный по макушку в одеяло кенар подполз к государеву ложу и кое-как забрался на него, путаясь в ткани и спотыкаясь о чужие ноги. Нащупав же большие распушившиеся крылья, которые вздымались рывками, он понял, что павлин с головой укрылся ими. Просочившись под копну перьев, Фумио попытался окликнуть владыку, но тот будто был на дне колодца, в котором утопал любой шум, — дышал он тяжело и поверхностно, холодные лоб, скулы, шея и грудь под сбившимся воротом были покрыты потом, а из горла то и дело вырывались обрывистые вопли.       Фумио, бывало, тоже снились кошмары, и он очень хорошо знал, как страшно не мочь проснуться, когда сознание мучают пугающие образы. Он приложил ладошку к мокрому виску и стал аккуратно гладить. Ему мерещилось, будто из тьмы вылезали демоны-вороны, алчущие навредить его благодетелю и спасителю, что именно они терзают доброго господина. Зажмурившись до боли, он гладил Гуанмина по волосам до тех пор, пока император не обмякал в его ручках.       После подобных ночей восхищение маленького кенара императором было лишь пуще: несмотря на собственную уязвимость, владыка защищал и заботился обо всех без устали. Легко быть героем-знаменосцем в начищенных доспехах, а многие ли осмелятся кинуться в лобовую атаку с брешью в обмундировании, прямо напротив ребер? И кто же равным образом позаботится о государе? Пускай господин Хуоджин являлся примером мощи и отваги, он все же не прилетал к императору среди ночи, не ведал о невидимых врагах оного, — тогда Фумио поклялся самолично защищать хозяина от полуночной нежити.       Поступив же к хозяину на службу, маленький слуга определил наиболее действенные хитрости от бессонницы, которые исподволь применял: например, ничто так благотворно не влияло на господина, как пучки лаванды у изголовья и кедровые или сандаловые благовония, а если его величеству вдобавок сделать массаж головы и стоп с розовым маслом, то павлин не пробуждался до самого завтрака.       Фумио посидел еще немного, карауля сон императора, а затем бесшумно покинул государевы покои и отправился в Управление врачевания.       В час перед рассветом, когда воробьи уже постепенно тушили уличные фонари, он, прилетев за завтраком, застал у кухонь сгрудившихся вокруг Чао слуг-канареек и кухарок-мандаринок. Многие прикрывались зонтиками от падающих с крыш и деревьев капель минувшего дождя.       — Там птицы живут именно так, как и рассказывал господин Военачальник пестрого шлема, повсюду варвары, у которых на уме единственно мясо и кровопролитие, — вещал Чао. — У них нет даже очевидных средств для умывания: ни мыльных корней, ни сажи, ни мочалок, ни тростниковых щеточек. Когда к нам прилетали с визитом царица и генерал — это были совершенные мелочи: от их грузных вояк несет так, будто они выкупались в болоте и неделями убирались в отхожих местах. А узрели бы вы, как они едят! Уважаемые тамошние птицы вытирают жир об стол или одежду. Каких мук можно натерпеться, просто видя это!       Столпившиеся то ошеломленно ахали, то принимались хихикать над чужестранцами. То и дело кто-то восклицал: «И впрямь дикари какие!», «Как же наш государь вынес общество этих грязнуль?», «Что у соколиных может быть хорошо? С самого начала союз казался странным», «Есть исключительно мясо! Надо же!»       Взяв порцию риса и овощей, Фумио присоединился к внимающим Чао.       — Государь, как всегда, был неподражаем и на фоне дикарей выглядел настоящим обитателем Небес. Без воды нам приходилось крайне тяжело, да и по уму местные едва ли сопоставимы с кем-то из наших чиновников самого низкого ранга, однако государь наш сохранял благодушный вид, и вся знать Араньвароша очаровалась им.       «Что же это за страна такая, где одни дураки и неряхи? У царицы и генерала был эдакий важный вид, а на деле оказалось — смех один, а не государство. Понятно, почему их генерал лишнего словечка не скажет: брякнет что-нибудь, и весь лоск спадет! И ходит он хмурый вечно — мозги, наверное, напрягает!» — чирикали слуги сквозь хохот. Те же, кто летал с Чао, сопровождая своих хозяев, во всем соглашались со старшим по рангу.       — Нелепица какая-то! — не выдержал Фумио. — Вы ведь сами были свидетелями в восьмой месяц: генерал Тургэн ни на фишку не уступил военачальнику Хуоджину в партии в го. Когда же господин Хуоджин вызвал его на бой, генерал Тургэн ответил достойнейшим образом. Неужели вы запамятовали об этом?       — Должно быть, то являлось совпадением или поддавками со стороны господина военачальника, — парировал Чао, и канарейки, не сведущие в го и сёги, поддержали его слова. — Я собственными глазами лицезрел, какие соколиные и ястребиные в действительности: у них не в ходу утонченные науки, жилища примитивны — из глины да шкур, а элегантных бесед они вовсе не ведут. Не могу спорить, ведь я, как и все мы, не государственные чиновники, возможно, они хороши в политике и в сражениях, однако в быту рядом с ними невыносимо. Да и кто способен утверждать, что дикари не могут выучиться каким-нибудь трюкам, чтобы пускать другим пыль в глаза? Недаром в народе существует множество притч о невеждах из глуши, которым благодаря удаче или хитрости удается взойти на первые должности, однако итог подобных поучительных рассказов всем известен: рано или поздно проходимца разоблачают.       — Тем более, господин первый слуга, — заявил некто рангом ниже, — генералу Тургэну его величество объяснил правила го непосредственно перед игрой, так скажите: мог ли генерал сходу сравняться мастерством с нашим победоносным командующим? Наверняка это был лишь сговор, дабы гости не выглядели глупцами перед Советом старейшин и советниками.       — Пускай думают что хотят. — Шепнула Фумио Рен-Рен и подмигнула: — Мы-то с тобой в курсе правды.       Под правдой она, несомненно, имела в виду ту прогулку в персиковом саду, на которой Тургэн в разговоре с императором живописал прелести Северных равнин.       — Вероятно, скука смертная в Западных горах была? — любопытствовал очередной сослуживец; вопросы так и сыпались на Чао.       — Не то слово, — сокрушался тот, — благо, под рукой была бива, и за музыкой мы с господином забывали, что находимся в чуждом краю. Гуляя вдоль замка в Араньварош, он говорил мне: «Чао, взгляни, как сухие ветви деревьев усыпаны снегом, словно у них шапки из соцветий вишни, но сравняться ли они с настоящими вешними цветами?» или «Без твоих песен пребывание в сих варварских землях было бы чрезвычайно изнурительным». И долго обсуждали мы с его величеством, какой пейзаж Западных гор выгоднее будет изобразить на веере, только вот окрестности там столь скудны на красоту, что разговор наш затягивался на половину ночи, а прийти к заключению так и не удавалось. Представьте только: повсюду, куда не кинешь взор, серые скалы да тронутые инеем бесплодные поля.       Первый слуга сжал губы до посинения, палочки бессмысленно ворочали последний ломтик редьки. Чао расписывал товарищам, как чудесно он проводил дни с императором в Араньварош, однако из-за его же халатности господин по возвращении впал в уныние.       «А вот если бы одно глупое яйцо не сообщило хозяину о раздражении, возможно, тот бы и не узнал. Кто тебя тянул за язык?» — внушал ехидный голос кенару, очень схожий с тоном Таосюаня.       «В Араньварош именно Чао был ответственен за благополучие и здоровье государя. Он в состоянии что-то сообразить, дабы его величество ни в чем не нуждался. Для него, как и для каждого личного слуги, не должно существовать оправданий», — противился Фумио, хотя и принимал, что винить другого, когда сам не способен быть полезным в нужный момент, не имел права. Был ли он там, где был Чао? Прислуживал в тех же обстоятельствах, в которых трудился Чао? Нет и еще раз нет.       Тем не менее Фумио разогнал пытливых служащих выполнять поручения — дел было невпроворот перед юбилеем императора — и, задержав второго личного слугу, допросил его, как именно тот ухаживал за хозяином. В Управлении врачевания, отдавая кенару мазь, пояснили, что раздражение могло проявиться вследствие разных причин, от неправильной пищи до вредоносных запахов и материалов, и в том виде, в котором его описал слуга, обычно бывает пустячным недомоганием; старейшина и по совместительству главный придворный лекарь обязался осмотреть его величество, коли покраснение не спадет через четверо суток, то есть после празднества. А пока Фумио хотел добиться от товарища, было ли нечто подозрительное, что ел либо же трогал Гуанмин, дабы установить происхождение недуга.       — Этот скромный слуга выполнял работу и каждое пожелание императора в точности до мелочей. Условия, конечно, оказались гораздо хуже, чем представлялось, вы ведь слышали, но этот делал все, на что был годен. Господин не вкушал ничего из предложенного соколиными, что не проверили бы его подданные; день и ночь от него не отлучалась стража, и никто из чужестранцев не смел приближаться к государю, кроме, пожалуй, генерала Тургэна, который имел наглость докучать его величеству после четвертого часа вечера, — покорно отчитался Чао. — А что такое? Хозяин остался неудовлетворен этим слугой?..       — Нет, хозяин не выказывал какое-либо недовольство тобой, поэтому, думаю, ты хорошо справился, учитывая, что был вынужден нести службу в одиночку, однако, — Фумио прочистил горло, — ам… Однако меня волнует вопрос, касающийся масел, рисовой шелухи с золой и мыльных корней, которые с запасом были погружены с вещами императора: вам не хватило очищающих средств?       — Отнюдь, господин первый слуга, средств оказалось более чем достаточно, но из-за перебоев с водой их было затруднительно использовать. Кажется, соколиные истратили на нас все резервы, и все равно это словно капля в море; приходилось бережливо расходовать ее. Простите, к чему вы завели речь об этом? Мне затруднительно понять вас, — идеальные дуги бровей Чао преломились у переносицы, придавая его вечно улыбчивому лицу виноватый вид, так что у собеседника щемило сердце от желания утешить эту сладкую, будто пирожное, пташку.       — Значит, ты так сокращал расход воды на его величество, что даже полностью смывать церемониальную краску посчитал расточительством?       — Зачем.. зачем вы укоряете этого скромного слугу за то, что он старался приспособиться к дикарскому быту соколов и ястребов? — кенар отвернулся, но Фумио углядел, как заблестели от влаги белки товарища. — Смесь киновари густая и хорошо впитывается в кожу, от нее сложно избавиться за одно ополаскивание, вы же и сами знаете. Неужели первый слуга был бы доволен, если бы этот Чао тер нежную кожу хозяина сухим мешочком шелухи и золы? Этот предупреждал императора, и его величество дал согласие не удалять киноварь полностью. Не понимаю, почему первый слуга обвиняет этого в пренебрежении обязанностями, если не присутствовал лично? — Под конец речи голос сослуживца задрожал струной бивы; смахнув рукавом слезинку, Чао продолжил: — Разве этот был когда-нибудь халатен в выполнении приказов или давал повод усомниться в добросовестности? Вы, как никто, должны понимать меня, как другим не терпится оклеветать порядочную птицу за единственную ошибку или вовсе без причины. Возможно, мои слова сегодня об особах с Запада рассердили вас, поэтому вы выуживаете промахи в исполнении этого скромного…       — Поверь, проблема не в твоих словах.       — Тогда в чем же? Не может быть, чтобы вы до сих пор держали на меня зло за назначение Чангпу подавальщиком на пиру! Этот верит, и небезосновательно, что вы вовсе не из тех, кто таит в себе обиды.       — Ситуация на пиру в прошлом, второй слуга напрасно беспокоится, — наконец товарищ повернулся к Фумио. — Но, так или иначе, я вынужден посоветовать тебе, если волей судьбы тебе вновь выпадет одному ухаживать за хозяином, тщательно следить за кожей лица императора.       — Конечно. Этот скромный слуга благодарен старшему за науку, — Чао уважительно поклонился ему. — И за то, что вы снисходительны к моим недочетам. И прошу прощения за неподобающее поведение, мне крайне стыдно, что я накинулся на вас с обвинениями, хотя сам провинился.       Несмотря на то, что конфликт, которого, по сути, не случилось, между Фумио и Чао разрешился мирно, кто-то из служащих, видно, услышал их. Уже к полудню по дворцу разлетелись сочувствующие Чао шепотки вроде: «Надо же, Чао так постарался, а его еще и отчитывают». Тот же, в свою очередь, всячески опровергал нелесные слухи и заступался за старшего, мол, выговор ему объявили заслуженный. Впрочем, покрасневшие очи его не остались незамеченными.       Тем утром Гуанмин пробудился в предрассветных сумерках. Прислушиваясь к стуку утихающего дождя, он не вполне осознавал, где находится и проснулся ли вообще. Произошедшее в путешествии чудилось отголоском зыбких грез. Император поднялся и подошел к стойке с одеянием; из рукава он извлек пучок перьев — неоспоримое доказательство реальности тех волшебных мгновений. Не желая никому показывать крупицу от рухнувших надежд и выпускать на волю тайну несбыточных мечтаний, Гуанмин спрятал талисман даже от верного слуги. Поднеся кончик коричневого пера к губам, его величество поддался охватившему его неизведанному доселе томлению, словно генерал вновь предстал перед ним.       Дабы не повредить подарок, он положил его в парчовый мешочек, который удобно было привязывать к поясу либо носить на шнуре на шее под верхним слоем одежд; Гуанмин не снимал мешочка даже в часы отбоя, заимев за краткий срок в привычку целовать соколиные перья перед сном.       Император был незамедлительно вовлечен в дела государственного аппарата, оставшись довольным выполнением назначенных планов, впрочем, уже то, что Сияющий дворец не пострадал в его отсутствие и никто из чиновников не явился на Совет со следами побоев, приятно удивило его. Совету старейшин была выказана высочайшая благодарность. Итоги же «первой встречи», проводимой в прошлом месяце, осчастливили бы Гуанмина, если бы он был заинтересован в них чуть больше, чем на уровне формального процесса. За завтраком Фумио передал ему письмо от барышни Мичико, которую, разумеется, предусмотрительно предупредили об отлете владыки в западное царство, из-за чего ее послание не сразу попало к павлину. К перевязанному лиловой лентой и начертанному на бледно-розовой бумаге письму был припечатан оттиском сухой стебелек сдержанной красоты гвоздики. Примерная манера каллиграфии, свойственная прилежным ученицам, но чуть витиеватая при написании стиха, показалась государю умилительной, и только.       — Что же ответила госпожа Мичико? — вопрошал Фумио, очень надеющийся на симпатию девушки к правителю.       — Она не возражает против «второй встречи», — не без недоверия молвил Гуанмин, изрядно сократив излияния девичьего сердца, которое пребывало в неопределенных чувствах из зарождающейся симпатии и укоренившегося уважения; барышня писала, что ей была оказана слишком высокая честь в качестве претендентки на роль императорской жены и прочее в подобном духе; в словах ее, как на встрече, проявлялись наивность юности вкупе с благоразумием.       — До чего счастливый день, хозяин! Позвольте поздравить вас! Нужно будет непременно сообщить старейшине Тао. Как было бы славно, если бы впоследствии выяснилось, что младшая госпожа рода Мичи действительно достойна стать супругой августейшей особы. Хозяин?..       Гуанмин не реагировал на поздравления слуги и, кажется, не испытывал ни капли радости от того, что наконец нашлась пава, не противящаяся сватовству. Взор его был устремлен на гардению, виднеющуюся из распахнутого окна; со стеблей ее облетели последние цветы.       Не исключено, что девушка, ведомая долгом перед родителями, не стала отказываться от возможности связать род Мичи, за три поколения ощутимо изменивших свое положение в обществе, в том числе получением титула лордов, с царственной семьей. Хотя сродство с павой, имеющей в родословной воинов и купцов, могло возбудить в народе возмущения по той причине, что происхождение ее являлось отнюдь не благородным, с другой стороны, чистокровные аристократки противились браку с государем. Гуанмин и Тао пришли к выводу, что разумней было бы избрать императрицей ту, семья которой с меньшей вероятностью внесет смуту во дворец, и род Мичи, открыто поддерживающий реформы, так или иначе, их устраивал. Попав таким образом в хроники рода Гуан, родные Мичико могли отныне не беспокоиться о знатности, — так гораздо выгоднее было связаться с теми, кто в чем-то нуждался, и даровать им это, чем разбираться в вечных потребностях тех, у кого есть все.       И можно подумать, что обстоятельства складывались как нельзя лучше, будто до сих пор было действенно предсказанное прорицательницей благословение предков. Однако Гуанмина с тех пор, как старейшина Тао обмолвился о том, что вместо младшей барышни должна была явиться старшая, не покидало чувство, словно ему отдавали девушку в качестве заложницы, как нередко поступали князья в пору Враждующей Дюжины, желая заручиться поддержкой влиятельного клана.       «Будь что будет», — подумал Гуанмин.       До свадьбы предстояло выполнить еще множество традиций, так что переговоры в любой момент могли прерваться. Да и когда старейшина Тао заботился о его женитьбе на знатной особе, молодой император пропускал наставления в любовных вопросах, а ныне спохватываться было уже поздно.       Тридцатого числа девятого месяца целые сутки в столице в монастырях и храмах распевали сутры, а в каждой из провинций империи пернатые отправлялись возжечь благовония к пустующим круглый год алтарям Хоодо. Его величество Гуанмин присутствовал на утренней молитве в храме Священной птицы перед началом торжественной процессии, которая должна была облететь и обойти Лань Шан с севера на юг и с востока на запад во главе с просветленным жрецом и монахами обители. Император восседал под окутанной дымом шестидесяти курильниц статуей Феникса, в церемониальном наряде и с закрытым полупрозрачной вуалью лицом. Вуаль была закреплена на концах шпильки в два сяку под золотым ореолом короны, однако она не считалась атрибутом ритуального платья: когда Фумио прислуживал при облачении государя, тот настоял на ней, чтобы скрыть пятна, которые, казалось, ни на тон не становились бледнее. Священнослужители читали молитвы сперва Птице Солнца, затем — в честь дня воскрешения на земле Лунной птицы; священные тексты сопровождались боем огромных барабанов и колебаниями поющих чаш.       Сегодня Гуанмин не возносил молитвы, а напротив, ему воздавали божеские почести. Тысячи ласточек в торжественных черных и шафрановых одеяниях, оплечьях согласно сану и приближенные распростерлись перед ним на мраморном полу; голоса их наливались трепетом и ритуальным экстазом, отскакивая от расписанных фресками стен зала. Перед входом в храм служки омыли руки павлина водой из источника и обтерли отливающим янтарем бальзамом из ароматной смолы. К алтарю монахи подносили цельные и разбитые плоды граната — символ достатка и плодородия. Перед окончанием молитвословия его величество выпил из сакральной чаши гранатовый сок, дабы укрепить смертную плоть, в которой заточена божественная суть.       Шествие двинулось от храма Священной птицы к обители Искренних намерений, а затем через Мраморный храм на центральной площади на юг города. Звон обручей и колокольчиков на посохах возвещал гражданам о приближении ласточек; от каждого монастыря к процессии присоединялось более половины адептов, отчего переполненные улицы Лань Шан разрывались от гула малых барабанов, бряцанья предметов культа, священных песен и упоенного щебета мирян. Послушники, не сбавляя хода, одаривали всех встречных гранатовыми лентами с пришитыми к ним зелеными и белыми бусинами — знаком удачи и благословения, — которые мастерились ласточками в течение года и очищались в святом месте. Беднякам и бездомным, пернатым или чужестранцам, они давали пшеничные колобки весом в полтора кин.       Его величество облетел три главные обители Лань Шан, соблюдя обряды, и встретился с просветленной процессией на центральной площади, когда те завершали первый круг. От возбужденного народа императора, возвышающегося на лестнице Мраморного храма из ста восьми ступеней, отгораживала стража. Священнослужители вновь пали ниц, за ними же последовали остальные. Предпраздничный ритуал, призванный оросить сии земли божьей благодатью, близился к завершению.       Но тут к императору подлетел начальник стражи Бохай:       — Ваше величество, через стражу пытается пробиться нищенка с птенцом на руках. Пока она одна, но народ подле нее волнуется. Этот страж посчитал, что в сегодняшний день нужно действовать осмотрительно, поэтому испрашиваю вас, владыка: какие будут приказания? Прогнать?       Гуанмин вгляделся в ряды фазанов по периметру храма; у подножия лестницы в самом деле билась о доспехи женщина по оперению из воробьиных. За общим хором верующих едва прорезались ее мольбы к государю.       — Приведи ее, — был отдан приказ.       — Помогите, прошу! — едва добравшись до сто седьмой ступени, женщина в поношенном платье, сандалиях на босую ногу, кинулась на колени, протягивая к Гуанмину сверток хлопковой ткани. Смуглые от пыли щеки ее были умыты слезами, от рыданий слова женщины едва ли можно было понять. — У меня больше нет надежды… Только вы, ваше величество, можете помочь мне! Мое дитя появилось здоровым на свет, а через две недели птенчик перестал нормально дышать… Грудка его раздулась, а личико посинело — ни вдохнут, ни выдохнуть он не может. Умоляю, дотроньтесь до него своей божественной рукой, исцелите его! Я облетела все святилища, что есть в моей деревне, прилетела в столицу в храмы Феникса, последние медяки потратила на сандал, но ничего не помогает! Умоляю вас! Не губите дитя!.. Помогите…       Государь поправил край свертка, открыв маленькую головку. Птенчик, раскрыв рот, сипел и лежал, не шевелясь, будто спал.       — И лекари оказались бессильны?       Женщина ответила не сразу, уставившись на вуаль, она вся задрожала.       — Император задал тебе вопрос, — подгонял ее Бохай.       Слезы потекли по щекам несчастной матери ручьями. Переборов себя, она наконец помотала головой:       — У меня нет серебра на лекаря… Все, что эта ничтожная имеет, так это вера, но даже Феникс отвернулся от меня: он безразличен к моим молитвам о здоровье сына.       — Бедняжка. Сколько тебе пришлось выстрадать, — молвил Гуанмин и погладил детский лобик в пушку. — Утешься же, мы дадим тебе украшения с наших запястий. Забудь, от кого ты их получила, не храни как реликвию — это не более чем металл, а отнеси их столичному ювелиру и обменяй на золото, золото же потрать на лекарей и снадобья для птенца. Феникс не исцеляет, он посылает душевные силы на борьбу и надежду, а избавить тело от болезни не способен никто и ничто, кроме врачевателя.       Женщина просияла уже от того, что император коснулся ребенка, тем не менее она вняла напутствию. Приняв дорогие браслеты, воробей, пятясь задом в бесконечных поклонах и благодарностях, спустилась с храмовой лестницы.       Первое число десятого месяца было ознаменовано одним из масштабных праздников пернатых Сизых холмов.       Не расставаясь с вуалью, его величество вышел из дворца Ветра и луны в сопровождении личных слуг, солдат, что несли в белых занавесях паланкин и флаги, символизирующие власть императора, и старейшин в парадных одеждах, с богато украшенными мечами. Музыканты играли на щипковых, духовых и струнных инструментах весь путь процессии до дворца Срединного неба и еще до тех пор, пока государь не оказался на троне в Главном зале. В сам зал допустили лишь сановников и чиновников первых трех рангов, остальным было разрешено по мере почетности ранга разместиться перед входом в зал и до восточной части площади перед дворцом. Когда вновь зазвучала мелодия, первые подданные из старейшин принялись, трижды упав ниц, кланяться по три раза, выказывая почтение и заверяя в верности. Затем император принимал от них поздравления с тридцатилетием и с проведением церемониального празднества. После выступили выразить почтение и поздравить сановники, за ними — высокопоставленные государственные мужи. Придворные сменяли друг друга перед троном владыки более двух страж. Каждому Гуанмин отвечал фразой благодарности.       — Сей день — единственный, когда я искренне сокрушаюсь, что во дворце так много служащих в управлениях, — шепнул император Фумио.       — Но они собрались, дабы разделить с вами этот счастливейший день.       За вуалью губы павлина тронула хрупкая улыбка, плечи его слегка расслабились. Утром, когда Фумио раньше других поздравлял Гуанмина, тот в шутку обронил, что слуга пребывал в предвкушении юбилея хозяина больше, чем сам виновник торжества, на что получил сбивающее с толку заверение: «Этот не способен оценить степень своего воодушевления по такому важному событию, однако, разве того, что сего числа вы осчастливили мир своим рождением, недостаточно, чтобы сердца наши исполнялись радостью так же, как при первой песни соловья по весне?»       Император на миг задержал дыхание, ощущая теплое покалывание в пальцах и между ребер; как никогда ему было тяжело совладать с переполнявшими его эмоциями. Маленький друг постоянно доказывал делом, как для него ценен хозяин, однако слышать, что его рождению рады… Гуанмин совершенно забыл, каково это. Кто в последний раз ему говорили нечто подобное?       Растроганный, он тем не менее вернул себе самообладание и воспользовался положением: «Тогда и ты порадуй меня, мой милый. Сколько бы связок парчи, шелка и сатина, а также всевозможных украшений из серебра, нефрита или золота, я не дарил тебе — на Новый год, твой день рождения либо же Праздник Красных хризантем, — ты так ничего и не надевал, кроме случая с поцарапанными запястьями. Поэтому я хочу, чтобы сегодня ты был хотя бы в трех моих подарках».       — Господин, — краснел кенар, — этому не положено по статусу носить то, что вы изволите дарить. Вы тратите серебро из личных средств совершенно напрасно.       Однако Гуанмин оставался непреклонен, и Фумио пришлось принести из флигеля самые скромные вещицы, дабы хозяин лично выбрал украшения. Так, ощущая себя крайне скованно и нелепо, первый слуга подле трона привлекал внимание сослуживцев нежного оттенка лентой с серебряной вышивкой в волосах, тонкими браслетами с цепочками на щиколотках и кружевом из капель опаловых бус, тянущихся от шелкового ободка на шее вдоль крыльев. Зато его величество доволен, утешался кенар.       Далее его величество отправился во дворец Чистых вод выслушать поздравления придворных дам.       Праздник справляли хотя и скромно, но с положенным императорскому двору вкусом. В Сияющем дворце правили высокая лирика и персиковое вино, а за пределами Красных врат вовсю развернулось гуляние: над переулками парили куклы на тростях в виде обыкновенных павлинов, длинные их хвосты поддерживали меньшее шесть птах для каждой куклы; лакомством дня были пряники в форме полумесяца — их сметали с прилавков, угощали ими друзей и родных, — а также засахаренные цветки хризантем; кувшины сливового вина подвозили на телегах к храмам, часть отдавали божеству для пира в царстве Солнца, а остальные разливали по чаркам всем желающим. Перед Красными вратами дворцовая охрана установила четыре стойки с закрепленными на них широкими свитками, на которых обученные грамоте имели возможность начертать пожелания правителю; обычно то были птицы, так или иначе связанные с науками и не стесняющиеся своего почерка, хотя осмеливались запечатлеться и те, кто корявыми линиями выводил бесхитростные «процветания» и «наследников».       Двадцать девять подарков, которые были преподнесены его величеству двадцатью девятью избранными подданными, сложили на специальном столике, оформленном наподобие алтаря, рядом с троном правителя. Его высочество Кикианг, к огорчению владыки, не сумел сдержать обещание и прилететь в столицу, однако юный князь прислал шкатулку из красного дерева с четками из тридцати шести нефритовых шариков и цвета зеленого чая кисточкой.       — Разумеется, появление здесь Кикианга уже было бы отрадой для меня, но, признаться, он не прогадал с подарком, — делился Гуанмин с Фумио, изучая выгравированные символы на четках. Теперь, каждый раз придаваясь молитвам, он будет вспоминать племянника. — А где же твой подарок для меня?       Павлин повернулся к кенару, подперев подбородок поставленной на подлокотник трона рукой.       — Будете ли вы, мой государь, столь великодушны, что позволите этому ничтожному вручить его вам по окончании праздника? — сцепив под крыльями руки, кенар нервно ковырял на указательном пальчике заусенец.       — О, приготовил что-то особенное?       — Вы даже не представляете… — пробормотал слуга, расцарапав заусенец до крови.       Тем временем, пока государь и личный слуга мило щебетали между собой, старейшина Тао, восседая рядом с военачальником Хуоджином, опрокидывал в себя пиалы вина с несвойственной ему поспешностью, чем изрядно забавлял фазана по соседству, который восклицал: «Нам надобно брать с вас пример, старейшина! А ну-ка, выпьем еще чашу за нашего великого государя!», и прочих членов Совета. Перепел всегда всячески осуждал про себя чрезмерное пристрастие покойного императора Гуанчжу к выпивке, однако сегодня он распробовал прелесть затуманенного хмелем разума — так ум избавлялся от тяги работать, бесконечно перемалывать знания, домыслы, задачи, вопросы и раз за разом бередить в памяти зарубцевавшиеся раны. В его сознании наконец замедлились жернова мысли.       Подумать страшно: двадцать два года назад он справлял, как и сегодня, тридцатилетие императора Гуанчжу, носившего тогда еще титул наследного принца! В зале Чертогов Белых хризантем Гуанчжу пировал с доверенными особами, то есть со старейшинами, со всеми придворными дамами, даже низшего ранга, высокопоставленными особами и друзьями из аристократов. Само собой, присутствовали тогдашние император Гуанг с императрицей и семейство Ки. Правда, гости веселились большей частью сами по себе, Гуанчжу же почти не отлипал от супруги. Публично обнимая жену и тесно прижимая ту к себе, он ворковал любовные признания, будто десяти элегантных стихотворений, сочиненных для нее до полудня, было мало; он целовал ее ладони, неприкрытую воротом шею, не замечая никого и ничего, кроме павы. Друзья же Гуанчжу дивились между собой произошедшей с их приятелем-ловеласом перемене: красавец-павлин, пользуясь статусом царственной особы и редкостной утонченностью, обольщал и менял девиц чуть ли не каждые полмесяца, и любая из его любовниц чем-нибудь да выигрывала в сравнении с нынешней супругой принца, а тут дамский угодник прикипел к кроткой молчунье и ныне не отступал от нее ни на шаг, позабыв прежние узы и отменив свадьбу с прошлой избранницей в разгар церемонии.       А подле родителей, с беспристрастным видом следя за пирующими, сидел восьмилетний Гуанмин. Нижняя часть лица его была прикрыта веером. Приближаясь к помосту четы Гуан, дабы выпить с принцем, гости вставали несколько в сторонке от юного господина и не глядели на него лишний раз. В середине вечера Гуанмин по традиции исполнял для отца детский танец «Росток пиона», благодарность венценосному родителю за жизнь. Было заметно, что юный принц волновался на публике, где-то поспешно взмахивал связкой желтых ленточек, где-то поворачивался чуть резче, чем нужно, но, в целом, Тао, обучавший его танцу, гордился выступлением подопечного. Гуанчжу же восторженно аплодировал и чуть ли не ронял слезы умиления. Подошедшего к нему сына он поцеловал в лоб, а затем воскликнул: «Клянусь, на всем свете не сыскать такого же чу́дного дитя!»       «Вы согласны со мной, ваша светлость?» — спросил принц у Киао, которой по статусу определили место у помоста. А поскольку она приходилась сестрой нареченной принцессе и княжной, то не скрывалась за ширмами подобно придворным дамам.       «Очаровательно, ваше высочество!»       Гуанчжу был доволен, а вот Гуанмин насупился и отвернулся.       «Юный господин, помните о благодарности», — наставил того Тао, слегка растерявшись от грубого жеста ученика.       Гуанмин быстро поблагодарил тетушку за признание его потуг в плясках и поспешил вернуться на свою подушку и спрятаться за веером.       «Ваше юное высочество, в чем дело? Вовремя выразить благодарность — крайне важно в высочайшем обществе. Вы запамятовали? Прошу вас отныне бдительнее следить за собой».       До сих пор Тао не доводилось сталкиваться с серьезной обидой ученика. Венценосный воспитанник поделился с ним на ушко: «Почему я должен благодарить тетушку, если она врет? Я не хочу быть таким же обманщиком и притворяться, что верю ей. Это некрасиво».       Старейшина затруднялся предполагать, что послужило безмолвному разладу между маленьким принцем и княжной Киао. Уже несколько лет перепел наблюдал, что Гуанмин предпочитал семье по линии Ки родных по линии Гуан; юный господин ладил исключительно с членами правящей династии и самим учителем, отказываясь в иных признавать друзей, а к посторонним относился настороженно, особенно к тому, что те говорили. Бывали и такие дни, когда павлин пробовал подружиться с кем-то во дворце, и обычно его выбор падал на стражей или слуг-уборщиков: первые кое-как из почтения принимали его своеобразные подарки, благодаря которым альбинос старался понравиться, но поддержать разговор с ребенком не умели, а вторые боялись испачкать светлые наряды принца, поэтому держались на расстоянии, и вообще опасались наказания за дерзость поднимать взгляд на наследника трона. «Маленьких друзей», которых Гуанмин находил в саду, он прятал в рукавах, поэтому нередко во время каллиграфии на бумагу или выползал рогатый жук, или выпархивали мотыльки.       Невзирая на то, что к юному принцу был приставлен в компаньоны по урокам мальчик из знатной семьи, а именно первенец Тао, Тайо, возрастом чуть старше Гуанмина, который, по сути, подходил на роль товарища, альбинос не общался с Тайо вне учебной комнаты и после занятий сразу убегал искать отца. И так всегда: куда Гуанчжу — туда и Гуанмин, словно маленькое перышко большого хвоста.       Те времена, по-своему безмятежные для наставника, увы, остались в прошлом. Что же нынче сохранилось у старого перепела? Первенец обречен на каторгу в рудниках до конца жизни, второй сын опозорил род Та бесстыдным поведением и сбежал, жена почила, император и императрица погибли по вине его отпрыска, а признанный им достойным служить династии Гуан личный слуга подал в отставку. Есть единственно его величество Гуанмин, его ученик и владыка. Но кто окружает императора — бесшабашный вояка, полчища иноземцев, фанатики, мнящие его возрождением Хоодо, да слуга-пройдоха. Обоими потомками перепела был нанесен вред гнезду Гуан, оба оказались птицами ничтожными и презренными, и как отец Тао взял ответственность за совершенные ими проступки и преступление. Потому, приняв в ученики «саранчу», Тао не должен был допустить очередной ошибки и обмануть доверие государя, благоволившему ему вопреки обрушившемуся на старика бесчестию. Тао, конечно, также доложили, что Фумио притеснял Чао без видимой причины после возвращения оного. И хотя старейшина не относился к тем, кто бездумно верит сплетням, из принципа он не допускал, будто найденыш не имел скрытого дна, отчего цеплялся за пустячные кривотолки, как за доказательство своей правоты. А досадней всего было то, что эта «саранча» выступила на экзамене лучше, чем тот же Чао.       Тао в качестве старейшины был вправе придраться к танцу, пению либо проведению чайной церемонии Фумио так, что у того не нашлось бы и мизерного шанса получить подвеску личного слуги, но не дала ему это сделать пресловутая совесть. Саранча отлично показал себя, невозможно было и представить, что это — бывший дикий зверек без манер, к тому же с появлением во дворце кенара его величество вновь научился улыбаться, разрешил устраивать поэтические вечера и даже отменил указ о запрете фейерверков. Тем не менее допущение, что саранче хватило навыков превзойти канареек, которые с малолетства готовились в личные слуги, выводило старого перепела из себя. И сегодня этот оборванец, после того, как раскритиковал сослуживца, на месяц занявшего его место, был увешан с подачи императора драгоценностями и даже не поднес положенного хозяину дара.       — Защищаешь его, да? — Тао перехватил кувшинчик вина у военачальника и качнул головой в сторону трона. — Поверяешь ему свои делишки, еще и обо мне не забываешь помянуть. Рассчитываешь, он поможет тебе продвинуть твой проект пути в Кипарисовое море?       — Неужели без побоев господин старейшина чувствует себя неудовлетворенным, если решил достать меня старческим брюзжанием? — фыркнул Хуоджин и, забрав обратно кувшинчик, стукнул им о столешницу.       — Ничем он тебе не поможет, болван. Из-за него-то наверняка император и отклоняет твои рапорты о достижениях в кораблестроении псовых, ведь, коли государь займется морским путем параллельно с торговлей с Западными горами, то он совсем забросит своего наперсника. Его величеству куда полезнее окажется Чао, который не болеет, стоит в помещение проникнуть сквозняку. А ты, дурень, выкладываешь ему все свои замыслы, заблуждаясь, будто он твой союзник.       — А отчего тогда сам господин старейшина не поддержит меня на Совете? — прищурился фазан.       — Мне-то псовые зачем? Собак, обезьян, соколов — всех бы изгнал из Сизых холмов. Меня беспокоит, что ты, бравый командующий и стратег, покровительствуешь кукле, водящей тебя за нос.       — Благодарю за заботу, злобный старик, — протянул Хуоджин, поднимая пиалу.       — Безмозглый вояка, — проскрежетал Тао, выпивая в паре с военачальником. — Будь мои сыновья хоть на треть подобны тебе, я избежал бы родительского разочарования. Истинное утешение, что венценосный воспитанник мой перенял исключительно добродетели своих предков.       Затем оба договорились переместиться после праздника в павильон Стрекоз.       Когда же на небе зажглись звезды, на ярус к императору взошла провидица Баоцзань. На плече ее перебирал когтистыми лапками ворон, коего жрица подкармливала подаваемыми блюдами.       — Что ты можешь поведать нам, всевидящая Баоцзань? Поделись же мудростью светил, — возвестил император начало ключевого момента церемонии.       Обручи со вставками сердолика забренчали у висков склонившей голову жрицы. Повисла пауза, в течение которой Баоцзань исподлобья пристально изучала сокрытые черты за вуалью.       — Врать недопустимо для оракула. Ничего нового я не скажу тебе, мой повелитель, властитель земли и неба.       Баоцзань разговаривала с императором тихо, так что в зале, кроме Фумио, никто не улавливал ход церемонии. Кенар нахмурился, он так и полагал, что ритуал не завершится без проблем.       — Совершенно ничего? А разве светила и духи предков не обещают помочь трудной судьбе? — Гуанмин в нетерпении постукивал аккуратными ногтями по подлокотнику.       — Не тем, у кого судьба уже предрешена и вытекла из множества протоков в одну реку, — тон провидицы сделался жестким и грудным, словно рокот моря. — Ты избрал ее такой, когда тебе представился выбор: ты погрузился в смертную пыль, отринув святую обитель, поэтому не жди покоя. Однако звезды посылают тебе, мой повелитель, добрую весть: срок твой продлится, хотя не дано луне обогнать закатившееся светило.       — Это все?       — Да, мой повелитель, — Баоцзань скрестила ладони на груди и уперлась лбом в пол. Гостей заминка несколько взволновала, но никто не осмеливался прерывать вопросами ритуал. Чао и Рен-Рен, что были поодаль от трона и не слышали гадалку, также недоумевали.       — Мудрейшая толковательница знамений Баоцзань посулила его величеству императору долгое правление! Звезда милостивейшего императора далека от закатившегося светила прежних правителей! — громогласно объявил Фумио, пытаясь выкрутиться из щекотливого положения.       — Ваше величество, кажется, гадатели порой сами затрудняются определить правильно знаки свыше, — приободрял он государя после ухода оракула. — Да и что плохого она поведала? На ваших плечах бремя правителя, потому нет ничего удивительного в том, что жизнь ваша далека от безмятежности монастырей, если этот верно определил смысл понятия «святая обитель».       — Давай уйдем во дворец Ветра и луны. Ты хорошо потрудился с проведением праздника, но я уже пресытился изящными речами.       Император покинул Зимний зал, позволив гостям праздновать без него сколько заблагорассудится.       Постепенно близилась глубокая осень, и пить на чай на террасе в эту пору было уже зябко. Гуанмин, освободившись от половины слоев наряда, церемониальной краски и укутавшись в накидку, ожидал отлучившегося за подарком слугу. Оказавшись наедине с собой, он впервые за пару дней задумался о том, что ему уже тридцать; не верилось, что когда-нибудь он достигнет этого возраста, ведь за обыденной рутиной, планами и сердечными переживаниями павлин упустил из виду неотвратимый ход времени. Минуло уже пятнадцать лет, половина той жизни, что канула в небытие. Замечаемые невзначай изменения не воспринимались столь серьезно, нежели внезапно нахлынувшее осознание собственного возраста, — так не замечаешь оброненную на циновку булавку, пока не уколешься об нее. Два дня народ чествовал Гуанмина, веселился и восторгался, однако павлин не чувствовал ничего, кроме саднящей тоски.       Сзади зашуршали мелкие шажки. Теплый свет фонаря выхватил красные листья кленов на половицах террасы.       — Господин, — позвали робко.       Гуанмин хотел было повернуться, но кенар остановил его:       — Пожалуйста, попробуйте угадать, что это.       — Столько загадок. Ну хорошо.       Император обратился в слух. Вот по звуку стукнуло дерево вроде открывшейся шкатулки, зашуршала бумага, затем короткий вдох…       И внутри все оборвалось.       Под стать завыванию заблудшего в кленовых кронах ветра запела окарина. Мягкая и чуть шипящая ее мелодия обволакивала подобно нежным объятьям, почти невесомым, будто готовым внезапно исчезнуть. Кенар играл «Восход солнца над долиной маков», однако Гуанмину звучание едва напоминало яркость занимавшегося рассвета над кричащими цветами — то было неуловимое мгновение чистого счастья зимнего утра, когда в его спальню зашла матушка, от которой веяло прозрачным, колким морозом, и разбудила поцелуем, пряча за спиной окарину-гусенка. Шелест музыки слился с чутким женским шепотом. Голосом, который, он думал, уже позабыл…       С замиранием сердца Гуанмин надеялся, что Фумио выбрал в подарок окарину по невероятной случайности, но, закончив играть, кенар положил скромную коробочку ему на колени, и павлин достал из нее ту самую окарину-гусенка. Осколки свистульки с шестью отверстиями были соединены золотой клейкой смесью, отчего казалось, словно серенький гусенок расписан золотой паутинкой.       — Зачем ты проник туда?       По тону Фумио не понимал: хозяин разозлен, расстроен или потрясен?       — Этот… этот ничтожный был в Чертогах не из-за дурных умыслов. Сначала этот лишь полагал отыскать там какую-нибудь подсказку, которая натолкнула бы на подарок для вас, но не нарочно мне попались черепки окарины… Этот просто хотел вернуть то, что было дорого хозяину, — оправдания с трудом сорвались с губ слуги.       — Запрет распространяется на всех без исключений, и ты нарушил его. Несоблюдение указа нельзя оправдать какими-либо намерениями, пускай и такими невинными. Но, поскольку сегодня особенная дата, я не буду наказывать тебя. Поклянись, что впредь подобное не повториться. Чертоги Белых хризантем — древнее здание, которое не приводили в порядок с десяток лет, и неизвестно, безопасно ли там находиться. Ты запросто мог провалиться под фундамент.       В итоге Фумио поклялся не нарушать табу, Гуанмин же захлопнул шкатулку и удалился в покои, отослав слугу во флигель.       С ветвей опала листва, даже в императорском саду деревья оголили стволы. При взгляде на них непременно чувствуешь себя зябко. День ото дня море штормило все чаще, и джонки вместе с иностранными судами качались у порта Лань Шан в выжидании погожей погоды, дабы сбыть остатки крупных партий товара до конца промыслового сезона. Гнезда были заранее приготовлены к встрече зимы, так что некоторые пернатые без тревог позволяли себе подремать среди дня, чего не скажешь о служащих в лавках и забегаловках, которых, чуть они осоловеют, тормошили хозяева. В период холодов наряду с замершей природой империя Сизых холмов словно впадала в легкую спячку: птах и змей одолевала непреодолимая сонливость. Оттого волчьи стаи и избрали позднюю осень для активной атаки границ и вторжения в страну, рассчитывая на уязвимость народа. Сдержать первые натиски врага помогла тогда армия из западной провинции, состоявшие в основном из тигров.       После первого числа Фумио старался быть как можно незаметнее, но в достаточной мере вести себя непринужденно, чтобы не досаждать императору унылым видом из-за провинности. Он понимал, на что шел, склеивая осколки свистульки, потому поделом ему, тем не менее маленький слуга предавался чаяньям, что возвращенные тому хорошие воспоминания о былом облегчат нагруженную болью и страданием чужую ношу. Почему именно хорошие? Фумио не ведал, какими являлись для Гуанмина детство и отрочество, но по складываемым в одно целое деталям догадывался — даже капля той любви, которая была у юного принца, доставалась отнюдь не каждому.       Между тем его величество стал тяжелее просыпаться: если раньше, в какой бы то ни было месяц, принося завтрак, Фумио заставал того уже вне постели, то с недавних пор требовалась меньшее палочка благовоний, чтобы государь хотя бы приподнялся с подушки. С сумерками, как правило, работа императора не заканчивалась, однако по вечерам его стали беспокоить несильные головные боли, как если бы над ухом пищал комар — это несущественно, но создавало помехи, отчего нарастала усталость, и отдельные дела приходилось откладывать на потом. Недомогания появлялись настолько медленно, притом павлин продолжал быть величественным и деятельным, что Фумио не сразу обратил на них внимания, списывая состояние хозяина на сезонную вялость. К прочему, его волновала проблема весомее: красноватые пятна не исчезли ни через четыре дня, ни через девять суток. Старейшина Управления врачевания проверил здоровье владыки и назначил новые лечащие мази, проведя заодно иглоукалывание от головных болей.       И поначалу состояние императора будто бы улучшилось, однако процедуры лекаря никак благотворно не повлияли на аппетит господина — тот продолжал есть совсем чуть-чуть, пережевывая вкуснейшие блюда, будто пресные бобы. На кухнях все извелись и негодовали друг на дружку в подозрениях, что кто-то портит блюда, ведь впервые им возвращали почти нетронутые кушанья. Случайно же касаясь лба Гуанмина при расчесывании волос, личный слуга отмечал, что кожа была неестественно горячей. Он вопрошал: беспокоит ли что-то хозяина? чувствует ли тот себя в здравии? А павлин неизменно отвечал — все в порядке, просто накопилось непредвиденно много дел, к тому же приближение зимы не обходится без сложностей. На всякий случай Фумио попросил в управлении трав от жара и в надлежащее время заваривал целебный чай господину.       Однажды, где-то на одиннадцатое число десятого месяца, когда кенар привычно исполнял мелодию на биве для занятого отчетами и указами Гуанмина, вдруг упала кисть и покатилась по полу. Фумио подскочил поднять ее, а вручая обратно хозяину, всполошился: у его величества случился приступ ломоты в суставе; резь была такой, что у павлина все потемнело перед глазами. Уронив голову на здоровую руку, тот до выступивших желваков стиснул челюсти и шумно задышал через нос. Откинутая для удобства чтения вуаль соскользнула и накрыла его. Поверхностного навыка массажа первого слуги, разумеется, не хватило, и потребовалось срочно позвать мастера Хэй.       Подобным образом минуло около тринадцати дней с праздника, пока пасмурным утром Фумио не обнаружил Гуанмина, бившегося под балдахином в лихорадке.