Руки, дарящие розы, пахнут розами

      Лихорадка, свалившая его величество на несколько дней, спа́ла так же внезапно, как и началась. Лекари неотлучно следили за здоровьем императора, однако высказываться об источнике хвори они не решались, возможно, оттого, что не вполне понимали природу недуга, симптомы коего могли быть причислены к разным болезням. Впрочем, посоветовавшись между собой, они заключили, что, так или иначе, подобного рода заболевание не представляло смертельной опасности, а трудность состояла только в подборе верного метода исцеления. И хотя кризис миновал, выздоровление императора затягивалось. Иглы и прижигание сушеной полынью в акупунктурных точках, а также отвары из женьшеня на краткий срок подавляли копившийся в теле жар, но немного спустя тот вновь разливался по чреслам, будто прорывавший плотину водопад. Из-за чего приступы лихорадки неоднократно повторялись в два-три дня: ближе к полудню в самочувствии его величества наблюдалось улучшение, однако за полночь тот впадал в прежнее беспамятство. Ломота же в суставах кисти, уже к середине месяца отдававшаяся болью вплоть до предплечья, утихала лишь после применения киноварных мазей либо уникальных массажных техник.       В то первое утро, когда Гуанмин уловил сквозь затуманенное сознание нервный голосок слуги и топот множества ног, прежде чем врачеватели-ибисы ворвались в спальню, он успел заложить мешочек с талисманом под подушку. С колотящимся сердцем он мечущейся в ловушке птахой беспорядочно дергал за скользящий по мокрой шее шнурок в попытках снять его, при этом чуть не задушив себя. Он не соображал ясно, почему, но соколиные перья не должны были обнаружить! «Если это лекари… если при осмотре они найдут их!.. — кричала в нем тревога, — решат, будто все из-за него!» Сакральное значение перьев для птиц невозможно преуменьшить, небрежно с ними не обращались даже крестьяне, и что для одного являлось дорогим подарком, для иных могло предстать подложенным проклятым предметом. В бреду, когда сознание вновь стало покидать его, Гуанмин дернул шнур из последних сил и оторвал его от края мешочка, сохранив тем самым свой секрет.       Придворные, заслышав об одолевшем государя недуге, перепугались чрезвычайно! Усугубляло их волнение и то обстоятельство, что произошло все вскоре после празднования юбилея оного и, следовательно, знаменовало неблагоприятное начало нового витка жизни. Сойки то и дело посылали служанок средних рангов справиться у тройки личных слуг о павлине и меж собой за ширмами винили во всем княгиню Киао, которая, связанная родственными узами с владыкой, не удосужилась показаться на торжестве. «Здесь, несомненно, не обошлось без колдовства с ее стороны. С того дня, как родился его величество, Киао возненавидела весь род Гуан. До чего невыносимо было терпеть ее во дворце! И все равно покойный государь Гуанчжу оказывал княгине и всему гнезду Ки высочайшую милость, ведь то были родные его дражайшей супруги. Не будь покойная государыня столь добра, вряд ли княгиня вообще удостоилась бы милости присутствовать в Сияющем дворце. А ныне, по собственной прихоти отлучившись когда-то от двора, она все равно досаждает роду Гуан», — судачили старшие сойки, уверенные, что княгиня намеревалась извести правителя, последнего из династии, и посадить на трон Кикианга. Не питавшие особой симпатии к «предательнице», покинувшей дворец, придворные дамы, уверовав в собственные доводы, исполнились к сестре почившей государыни общей враждебностью.       Старейшины Тао и Хуоджин лично пару раз навещали Гуанмина, но тот не пустил их дальше порога опочивальни, пожелав говорить с кем бы то ни было через приоткрытые створки. А едва оправившись, государь незамедлительно явился во дворец Закона и справедливости, будто ничего не случилось, и, казалось, взялся за прерванную работу с усилившейся рьяностью. За вуалью никто не видел ни воспаленных век, на которых залегла синева, перекрытая алыми мазками, ни заострившихся черт. Ни единой мелочью он не выказывал своего нездоровья. На рекомендации ибисов не утруждать разум и тело сверх меры, император спорил, что, напротив, пребывая в гнетущем бездействии под тяжестью чувства собственной немощи, и тело, и разум чахнут быстрее, как задерживающаяся в земле вода губит корни деревьев. Лекари, в свою очередь, верные клятве, не распространялись о загадочной болезни; в павильонах Золота и киновари, где обитали птицы Управления врачевания, и Тайной мудрости, где целители хранили ингредиенты для лекарств и изготовляли снадобья, они денно и нощно, обращаясь к древним трактатам, пребывали в поисках верного толкования симптомов.       Вместе с тем в благоприятные числа месяца его величество приглашал в помещение для приемов во дворце Ветра и луны монахов из храма Священной птицы читать сутры и заклинания, изгоняющие злых духов, щедро одаривал их и затворялся от мира, пока не заканчивалось молитвословие.       Полуночные же беседы Фумио и Гуанмина прекратились несмотря на то, что маленький слуга переселился в смежную комнату с очагом, дабы предвосхищать припадок хворы хозяина; когда кенар заканчивал с вечерней рутиной, павлин отсылал того отдыхать под предлогом, что хотел бы подумать о многих вещах в одиночестве. А размышлять действительно было о чем. Письмо барышни Мичико император не оставил без ответа: испытывая искреннюю приязнь в обхождении с девушкой, он тем не менее тактично предложил ей до «второй встречи» обмениваться письмами какое-то время, дабы лучше узнать друг друга. Император понимал: в нынешнем состоянии он гораздо меньше, чем прежде, способен добиться симпатии молодой павы, тем более вуаль, сделавшаяся обыденным элементом его царственного облачения, вероятно, породила бы массу подозрений, а то, что скрывалось за ней, отпугнуло бы девушку. Однако нельзя было обвинить его во лжи или лицемерии, — сколь барышня ни была на первый взгляд красивой и толковой, Гуанмин желал хоть самую малость проникнуться птицей, которую прочили ему в жены старейшина Тао и сваха, и рассчитывал, пускай не обрести супружеского счастья, но связать себя и Мичико, по крайней мере, узами дружбы.       Помимо прочего, Гуанмин собрал связки трактатов о пути Феникса, образцы стихотворного искусства в тетрадях и подвесных свитках, предусмотрительно вложил к ним собственные пояснения на Мировом языке и отправил с гонцом генералу Тургэну в Араньварош. В сопровождающем ношу письме павлин, после десятка испорченных листов изысканного серо-голубого оттенка, рискнул аккуратно внести определенности в действия Тургэна. За надлежащими главе государства формальными фразами и доверительными советами, в какой последовательности вернее изучать священные тексты, бегущим, однако не лишенным привычного изящества и благородства почерком значилась пара строк благодарности генералу за подарок и признание, что альбинос почти неразлучен с оберегом. И в довершение павлин, словно невзначай, поместил белоснежное контурное перышко в верхнюю в стопке тетрадь поэтических сочинений как раз меж теми страницами, на одной из которых было начертано: «Я зарекся любить и в потоке свершил омовенье, клятву там закрепив, — но, увы, моленьям моим не внемля, мой зарок отринули боги…».       Коли влечение его безнадежно, рассуждал император, и он по первости неверно воспринял дар генерала, тогда либо сама судьба отвадит балобана от тайного знака так, что тот даже не раскроет книги, либо охотник останется слеп к намеку и не разгадает его. На родине, будто очнувшись от дурмана, Гуанмин уже не был уверен, что правильно истолковал жест вдруг потянувшегося к нему на еловой ветви Тургэна. Чувствовал ли он в самом деле накаленное дыхание на собственных губах? Не обманывал ли он себя, видя, как генерал нарочно припадал к алому следу на кромке чаши? Обличи балобан в ответном послании хоть толику того запала, подбери он слова, пускай самые бесхитростные и прямые, которые обвили бы павлина, как руки в том заснеженном лесу, прижавшие его к стволу — с нажимом, но вместе с тем с таким трепетом, будто охотник старался удержать в мозолистых ладонях солнечный луч, — и Гуанмин…       А что бы он, собственно, сделал? Порвал бы со всем — империей, народом, верным слугой — и сбежал с хищником в неизвестность? Покинул бы страну ради личного счастья, оставив подданных на произвол судьбы, возможно, в кризисе власти и смуте, когда на северных границах еще существует вражеское племя? Или, быть может, подобно слуге двух господ, стал бы изворачиваться и плести сети лжи, дабы втайне от будущей избранницы в стражи свиданья млеть в объятьях иноземного генерала, а затем возвращаться на супружеское ложе и изображать из себя примерного мужа, являя образец семьи для подданных? Тем ужаснее было бы унизить объект его воздыхания, доблестного воина, недостойным клеймом любовника высокопоставленной особы.       Увы, Гуанмину доводилось слышать о птицах и встречать их, по различным причинам изменивших долгу ли, супругам, однако, пока он не проникся нежными чувствами к Тургэну, ему представлялось, будто никакая на свете сила не была способна сбить его с истинного пути. После гибели венценосного дедушки — императора Гуанга — бабушка Гуанмина приняла монашество под иным, новым именем и удалилась в уединенную обитель, затем принц похоронил царственных родителей, и не осталось более никого, связывающего его с постылым миром. Посему его высочество посвятил все свои достоинства и помыслы империи, которая тогда крайне нуждалась в ком-то, кто сумел бы удержать ее от раскола. С чем бы ему ни предстояло столкнуться, что бы от него ни потребовалось, альбинос поклялся перед погребальными кострами, в которых сожгли тела отца и матери, подчиняться долгу и, если понадобится, ради блага страны и ее подданных преступать через себя и свою добродетель. Гуанмин не назвал бы себя несчастным из-за принятого бремени правления, однако осознание, что он способен принести не единственно горе, вполне удовлетворяло его, и, наверное, в некоторой мере заполняло образовавшуюся внутри пустоту. Так что, представься ему возможность отречься от трона без каких-либо последствий, его величество отказался бы от нее.       И вот, стены крепости его воли, выстоявшие после множества обрушившихся на них испытаний, дрогнули перед союзником. Тем не менее павлин не мог возненавидеть Тургэна — птицу, что отравила его той любовью, которой он никогда ранее не ведал и по вине которой испытывал непреодолимые мучения. Охваченный скорбными думами об изменчивости настоящего и скрытом за туманами будущем, его величество доверился судьбе. Шанс на взаимность чувств генерала — ничтожен, но невыносимо было изводить себя сомнениями. Неважно, как все сложится после — павлин рассудил, что непременно отыщет выход, получи он больше ясности.       За прошедшие недели Фумио ни разу не наведался в бамбуковый домик. Он не покидал хозяина даже в часы отбоя, а днем окружал того такой заботой, которой бы позавидовала самая избалованная принцесса. Ненастным утром кенар с завтраком сразу приводил мастера Хэй, и, покуда массажист занимался ноющими суставами государя, слуга, смущаясь своей дерзости, помогал павлину поесть. В обеденную трапезу, пока рука императора отдыхала от письма и покоилась на подушечке, происходило то же самое: подув на горячие кусочки сезонного блюда из рыбы или рулетики из водорослей с осьминогом и рисом, слуга аккуратно поднимал палочки ко рту господина. Гуанмина так забавляло это, что он не мог приказать маленькому слуге прекратить. К прочему, когда кенар ухаживал за ним подобным образом, павлин съедал чуть больше, вопреки отсутствию какого-либо аппетита. Во время же работы у стола государя теперь непременно стояла среднего размера жаровня, так что поврежденная рука того всегда находилась в тепле, а чай подавался горячим.       — Уверен, мой слуга станет замечательным мужем и отцом, коли будет так же порхать вокруг своих любимых, словно пчелка вокруг цветка, — не удержался однажды от поддразнивания Гуанмин.       «Пусть так», — не перечил Фумио, видя, что хозяина наконец покинули мрачные думы.       Вообще, его величество стал не в пример чаще намекать ему на женитьбу, что кенару пора бы свить с кем-то совместное гнездышко. Император интересовался, нашел ли Фумио, пока он летал в Западные горы, подходящую партию, и настаивал, чтобы слуга не сидел возле него безвылазно, а хотя бы иногда летал с визитами.       — Почему бы тебе не обратить внимания на Рен-Рен? — спрашивал павлин. — Насколько мне известно, она не помолвлена. Или что ты думаешь о семье господина Чана? Ты же бывал у него не так давно, — в роду Ча нет барышень на выданье? Ча не одно поколение служили моей семье, и будет крайне выгодно породниться с ними, выгоднее, чем с кем бы то ни было. У тебя появится крепкая опора.       — Кажется, этот сталкивался с несколькими девушками в доме Ча, но, полагаю, даже при всей благосклонности господина Чана, благородное семейство вряд ли примет в гнезде безродного сироту, — отвечал Фумио, наливая через ситечко принесенный служанкой из павильона Тайной мудрости отвар для господина, который подавался раз в день между приемами основных лекарств.       — Они просто пока не знают тебя хорошенько. Однако приданое, которое я тебе дарую, наверняка покроет этот несущественный недостаток. Не опасайся, что, попав в чужое гнездо, тобой воспользуются новоиспеченные родичи и бросят ни с чем: я оставлю тебе столько золота, которое будет заложено в казне из моих личных средств исключительно на твое имя, что при желании ты сможешь забыть о службе.       — Ха-ха, господин так говорит, будто ему не терпится избавиться от этого ничтожного. Вот что значит — ум стратега: вы просчитываете на десять ходов вперед даже то, что касается слуг… Но, право, не чересчур ли?       — Какие глупости, мой милый: только непроницательная личность пренебрежет тобой. Дело в другом: мир зыбок и непостоянен, а рассчитывать исключительно на одного покровителя — небезопасно для тебя. — Гуанмин принял чарку, в нос ему ударил запах горьких трав. Отпив глоток, он продолжил с сожалением: — У тебя масса достоинств, ты очень добрый и старательный юноша, и при иных обстоятельствах бы не пропал, но, оказавшись здесь… Я привел тебя в жестокий мир, и вся твоя беда в неимении родных. Поэтому мне бы хотелось исправить свою ошибку и предоставить тебе в сем обществе устойчивое законное место, если, конечно, ты еще захочешь остаться в нем.       Не желая расстраивать государя, идти ему наперекор или как-то иначе отрицать необходимость налаживания связей, как он поступал до сих пор, Фумио заверил его:       — Господин, безусловно, прав, и, должно быть, раньше этому было сложно уразуметь шаткость своего положения, пока несколько месяцев назад вы доходчиво не объяснили, что ваш слуга вправе выбирать партнера по сердцу. Сейчас, уверяю вас, этот недостойный имеет своего рода опору, но и впрямь будет благоразумно приглядеться к роду Ча, как вы советуете. Однако этот слуга доволен своим местом, и общество, которое окружает господина, не угнетает вовсе. За целых три воплощения не отблагодаришь вас за доброту и приют.       Под так называемой опорой кенар не подразумевал никого, кроме друга своего Линга. А что касалось семейства Ча, то Фумио ни на миг всерьез не задумывался когда-нибудь посвататься к внучкам господина Чана: если бы не Чао, кенар еще рассмотрел бы такую возможность, однако вступить в их дом было все равно что влезть в осиное гнездо. Дружба с Чао не задалась, несмотря на милые улыбки и объяснения сослуживца, что раньше он заблуждался насчет Фумио из-за привитого в школе для канареек чувства соперничества, да и в визит к господину Чану первый слуга только и надеялся на предлог, дабы избежать тамошнего гостеприимства. Для собственного же благополучия, пока осы не кусали его, ему не следовало тормошить этот улей.       И дабы не быть совсем уж голословным, по окончании службы он вернулся в бамбуковый домик. Его величество уже несколько дней не страдал от жара, притом кенар и сам начинал беспокоиться, что постоянным попечением утомляет хозяина. А поскольку его пребывание во дворце затянулось, Фумио захватил с собой немного угощений из императорских кухонь. Благодаря статусу личного слуги государя и управляющего отделениями он мог пользоваться привилегией и забирать лучшую долю от излишка яств, например, не съеденные на пиру ананасовые пирожные или бруски из соевых бобов, которые заготавливали на сутки для обеденной трапезы высокопоставленных особ. Однако обычно кенар не пользовался властью в подобном, поскольку соблюдал наказ учителя — не есть более отмеренного, но на сей раз случай оказался исключительным: он хотел порадовать друзей вкуснейшими в семи провинциях сластями, которых не купишь даже в дорогой лавке, и блюдом из редкого вида тунца.       К удивлению Фумио, в четвертом часу вечера в бамбуковом домике никто и не собирался отходить ко сну: над очагом кипел чайник, на столике были расставлены пиалы с соусами, а из кухни доносился запах чего-то жаренного и рыбы. Кажется, он прилетел вовремя, довольно подумал кенар о маленькой удаче: у него получится пообщаться с друзьями, прежде чем вновь отправиться на службу. В кругу Линга и Сезара узел напряжения, затягивающийся в нем во дворце, немножко ослабевал; и сейчас, когда в течение недель его мысли были направлены на нездоровье господина, как в свитке, в котором не было ничего, кроме единственного изображения на шесть кэн полотна, он ощущал дуновение облегчения. Оба его соседа имели легкий и отходчивый нрав, и сдержанному слуге недоставало их открытости и непосредственности. Разделяя с ними простой быт и занятия, он не ощущал себя оторванным от жизни, как бывало в Сияющем дворце, который представлял собой город в городе, но будто бы игрушечный — из драгоценностей и шелковых лент, где птицы были точно как на подбор: в платьях без изъяна, с идеальным манерами.       Поставив у столика лакированный ящичек с угощениями, кенар направился на кухню. Не доходя до порога, он услышал:       — Теперь попробуй. Каково, а?       — Сносно, но, мне кажется, не помешает добавить лимонный сок.       — Сносно?! Нет уж, лимонный сок здесь не пойдет: я же не тушу окуня, а варю из него суп. По-моему, ты цепляешься. У самого-то рис чуть не подгорел.       Затем голоса сменились копошением, и Фумио заглянул на кухню, посмотреть, что там делалось: Линг, обогнув препятствующего ему Сезара, шустро влил лимонного сока из чарки в котелок.       — Попробуй и заметь разницу, — предложил Линг, скрестив руки на груди.       Нехотя пес отхлебнул супа, причмокнул для вида и сообщил:       — Сносно.       — Неужели? А хвост господина Сезара, видимо, так не считает, — указал журавль на резво завилявший хвост.       — Враки! Он всего лишь качнулся.       — Разве? Вот же он как задорно вертится.       — Чушь!       И Сезар поспешил спрятать хвост, прижав его сзади к ноге, но Линг все норовил заглянуть ему за спину, отчего моряк был вынужден крутиться, словно волчок.       — Ай-ай-ай, господин ученый, какой вы на самом деле бесстыдник! Может, вы вовсе не на хвост мой хотите поглазеть? Я так и знал, что у вас ко мне личной интерес, — укорял он.       — Как с твоей стороны неблагодарно обвинять меня в подобном! Еще и кидаться такими грубыми словами! — хихикал Линг.       — Тогда, — Сезар прижал к себе журавля за бедра, голос его понизился до гортанного урчания, — не соизволит господин ученый обучить меня каким-нибудь выраженьицам, чтобы я не уступал мудреностью столичным мужам?       Но журавль лишь отмахнулся: «Вот еще», между тем как пальцы его несмело, будто на пробу, тронули оголенные предплечья пса. Тот, вняв невысказанному одобрению, приподнялся на мысках, едва дотянувшись носом до носа библиотекаря, и обнажил острые клыки.       — Если господин учитель сомневается в своем ученике, я докажу, что я очень способный. Правда-правда. Например, я в совершенстве знаю, как пишется и читается на Мировом слово «окорочок». Вы знаете такое, учитель? Мы, едящие мясо, так называем самую вкусную часть туши, вот здесь. Хотите покажу, как оно пишется?       Произнося за фразой фразу, Сезар забрался когтями в щели между полотнищами серого халата библиотекаря под поясом и на ткани верхних штанов начал выводить линии. Крылья журавля трепыхнулись, а тело его прошибла крупная дрожь — слишком много касаний одновременно.       — Я же не ем мясо, откуда мне знать… — пробормотал Линг и, отвернувшись, вдруг заметил, как что-то юркнуло вглубь комнаты. — Что там?.. У Сезара уже почти вырвалось «где?», но тут он почуял чужое присутствие в бамбуковом домике. Он смутно ощутил приближение канарейки еще палочку благовоний назад, однако из-за возни с рыбой у него вылетело это из головы.       — Фумио, — просипел он, вопреки смятению прижавшись ближе к журавлю.       — О, Феникс!       Линг спешно вывернулся из объятий пса, оправляя халат. Как же неловко! Неизвестно, как много успел увидеть друг, но подобное недоразумение отнюдь не помогло бы библиотекарю при разговоре, который он планировал завести с Фумио по возвращении оного. Прихватив три миски и палочки для еды, Линг, овладев собой, вышел в главную комнату, — кенар раскладывал на столике содержимое сундучка. Приветствуя его, журавль старался держаться непринужденно, однако то, с каким тщанием он расставлял миски и покручивал в руках палочки, выдавало его растерянность.       — Откуда ты достал эти изыски? Настоящий пир. Есть какой-нибудь повод?       — Скромный гостинец из дворца, так, без особого повода, — спокойно ответил Фумио. — Конечно, не блюда, которые были на празднике в честь юбилея его величества, но вкус у них превосходный. Я не очень проницателен в правилах соседства и решил: было бы вежливо принести что-то спустя долгое отсутствие. И как знал, что Сезар еще у нас, поэтому набрал побольше. По всей видимости, ты быстро привык к нему, не так ли? В таком случае я рад, что ты нашел кого-то, с кем тебе настолько приятно. От прошлых знакомств, мне казалось, ты выглядел немного подавленным.       — А? М, да-да, ты в чем-то прав. Еще в нашу первую с Сезаром встречу мне почудилось, будто мы старые приятели. С ним поразительно естественно нашелся общий язык, со мной подобное впервые. Ох, и как хорошо, что ты вернулся именно сегодня: я хотел обговорить с тобой кое о чем.       — Хорошо, я к твоим услугам.       Несмотря на то, что Фумио сохранял хладнокровие — даже лицо его едва ли порозовело, — он теперь не представлял, как сядет с друзьями ужинать. Происходящее походило скорее на сцену, к которой часто прибегал ряд нежно любимых журавлем авторов книжиц о любви: между возлюбленными повисало томное ожидание в преддверии выплеска чувств, наступал момент желанной близости, телесной или духовной, и непременно кто-нибудь оказывался свидетелем либо невинных заигрываний, либо сокровенных признаний у одного изголовья. Третий однозначно был лишним в паре воркующих героев. Хотя и жесты, и тон общения, переглядывания и взаимное притяжение между его соседями должны были натолкнуть Фумио, что по итогу все обернется именно так, а не тесной дружбой. Вероятно, он плохо улавливал грань между дружеской симпатией и влюбленностью, тем не менее кенара больше интересовало, как сами его друзья обозначали свою связь. По правде, ему хотелось бы принять участие в свадебной церемонии.       Вечерняя трапеза ожидаемо протекала в напряжении: Сезар набивал рот всем подряд, Линг даже не делал ему замечаний, упершись взглядом в миску и постукивая палочками по ее кромке, а кенар без аппетита ковырял рис с тыквенными семечками.       — О чем же ты хотел поговорить со мной, Линг? — прервал молчание последний.       — О, конечно! — Линг поднялся из-за стола и принес из комнаты за перегородкой ларец со свитком мастера Шухуэя. Ларец он подвинул к Фумио. — Мне не к кому больше обратиться, кроме тебя. Должно быть, я доставил тебе неудобства с получением жетона на проход в Государственный архив, поэтому я пойму, если ты откажешься еще подсобить мне кое в чем. Я заключил, что было бы разумней отдать свиток мастера Шухуэя в Архив, ведь он старинной и крайне тонкой работы, а общественная библиотека — не совсем годится для его хранения. Манускрипт хрупок и может развалиться, если его постоянно передавать из рук в руки, да и в моем здании нет подходящих условий: морской бриз только навредит материалу и краске, тем более что наружный шелк уже достаточно сильно потрепан. Держать же в личной коллекции столь ценное сокровище — эгоистично. А в Архиве о реликвии позаботятся должным образом, следовательно, непревзойденный труд мастера Шухуэя сохранится для последующих поколений в первозданном виде. Кроме того, изначально мастер намеревался преподнести доклад о своем путешествии императрице Гуанюй, не ведая, чем обернется его экспедиция, а значит, свиток по справедливости должен быть в Сияющем дворце. Ввиду всего сказанного, могу ли я просить тебя при удобном случае снести свиток в Государственный архив? Ты бы очень выручил меня. Сезар не против — он сделал с ним все, что хотел сделать; у нас теперь есть своего рода копия пейзажей, и имеется в придачу моя расшифровка.       В поступке Линга был здравый расчет птицы, смыслящей в старинных ценностях и превозносящей искусство над прагматическим подходом к делу, но, в отличие от Сезара, он сознавал роль расписанного рулона шелка в наследии птичьего народа. Неважно, был ли манускрипт действительно создан обезумевшим мастером, — в нем отражался образец канувшего в небытие стиля письма, целая эпоха, заключенная в линиях. Никто уже не изъяснялся так, как описывал увиденное почтенный Шухуэй; используемое им письмо в прямом смысле уподоблялось написанию картины, будто символы составляли продолжение изображенного ручья ли, чудесных существ.       Решить, будто Лингу, готовому отправиться на край самой отдаленной провинции за редким экземпляром живописи и скорописи, ничего не стоило отказаться от уникальной реликвии, мог только посторонний. И, разумеется, Фумио отнесся к просьбе с подобающей серьезностью. Однако у него промелькнула шальная мысль, связанная с содержанием свитка, а именно о сокровищнице демона под Горой Ветров. Коли в ней находится все когда-либо существовавшее в поднебесье, то наверняка там имелся и какой-нибудь эликсир от любой болезни, ведь недаром народ змей веками озабочен способами достижения бессмертия: если есть, согласно их легендам, зелье и плоды, дарующие вечную жизнь, то не может быть так, чтобы никто из мудрецов прошлого не создал лекарство от неизлечимого недуга.       — Но на этом еще не конец, — продолжил журавль, перейдя к главному, ради чего он ждал друга. — Прости, что беспокою вопросами, но в данной ситуации, поскольку мы в равных правах владеем домом, никак нельзя обойтись без тебя. В общем, как бы выразиться, ох… Не будешь ли ты против, если Сезар перезимует у нас? Десятый месяц уже на исходе, да и ощутимо похолодало…       — Я пойму, если ты не согласен, — запальчиво перебил его Сезар. — Пока не выпадет снег, я еще успею пристроиться на какое-нибудь судно или в вашем порту, мне, по сути, без разницы.       — И уйдешь в конце осени? А вдруг зима выдастся чрезвычайно промозглой?       — Не быть же мне у вас нахлебником.       Пес почесывал за ухом, исподволь наблюдая за журавлем, словно из опасения, что журавль немедленно кинется выбрасывать его пожитки из бамбукового домика, когда как Линг, нарочито не шевелясь, говорил весьма выдержанно:       — Отнюдь, ты помогаешь в библиотеке, фактически нанят работником, так что деньги тебе платят. Однако, раз вопрос в их количестве, я не стану насильно удерживать тебя.       — Но меня все устраивает!       — Получается, ты хочешь уйти отсюда?       — Нет же!       — Тогда в чем проблема?       — Я не уйду, если ты хочешь, чтобы я не уходил!       Линг потер переносицу — Сезар его нещадно закапывал перед Фумио — и с натугой произнес:       — Для чего бы я тогда предлагал тебе перезимовать с нами?       — А как же?..       — Подождите! — вскрикнул Фумио и повторил тише: — Подождите. Я не возражаю, чтобы Сезар провел зиму с нами: втроем пережить ее легче, чем вдвоем или в одиночку. И, как понимаю, никто здесь не против оставить все как есть сейчас.       Его ответ, кажется, успокоил обоих, по крайне мере, они за ужин больше не затронули эту тему. Складывая же помытые миски на кухне, кенар приметил груду из вязанок дров почти до потолка и широкий деревянный таз, где плескались окуни и караси, так что он правильно рассудил, что с Сезаром их зимовка пройдет легче. В отличие от пернатых, пес не нуждался зимой в дневном сне, холодный сезон никоим образом на него не воздействовал, да и рубил дрова, заготавливал припасы он гораздо более умело, чем ученый и канарейка.       Тем временем дворец опутывала разрастающаяся тревога. Снадобья врачевателей из павильона Тайной мудрости помогали смягчить острые приступы, но едва ли боролись с ядром болезни. Загадочная хворь не сваливала государя разом с ног, словно удар молнии, однако она подтачивала его здоровье, отчего жизненные силы павлина с каждым днем по капле утекали из него. Очутившись в затруднительном положении, придворные лекари решились посоветоваться с именитыми адептами из Нефритовой иглы, самой надежной и прославленной лечебницы Лань Шан и, возможно, всей страны. Но и совместные их усилия не возымели отличительных результатов.       Старейшина Хуоджин же не упустил случая подметить как бы между делом с первым советником и ее подчиненными, что беда с императором приключилась именно после полета в Западные горы.       — Здесь прямая вина этого чернобрюхого генерала! — скрежетал он зубами, разрубая мечом очередную мишень на тренировке: обломки манекенов то разлетались по полю, то, точно по льду, соскальзывали вниз от единого мановения клинком.       Фумио, напротив, не считал Тургэна виноватым, но в случившемся видел прегрешение не уберегшего хозяина Чао; как он жаждал также, подобно военачальнику, взяться за что-нибудь, да хоть за палку, и отлупить второго личного слугу! Но наброситься на сослуживца с кулаками значило бы уронить собственное достоинство и поступить, не как дворцовая канарейка, а как найденыш с улицы. Драка разочаровала бы господина. Так или иначе, позже он жалел, что не подрался с Чао, ведь тогда, вероятно, Гуанмин из досады не открылся бы ему.       Вслед за неутешительным вердиктом врачевателей его величество решил почтить память предков и помолиться им. Как обычно, Фумио донес подношения и отбился от императора перед входом в алтарную комнату, но неожиданно Гуанмин позвал его за собой. Кенар пал ниц перед гобеленом и не поднимал головы, пока хозяин зажигал благовония и разливал вино по трем пиалам.       — Можешь выпрямиться, — молвил тот, закончив.       Фумио никогда не заходил в семейное святилище рода Гуан, и обилие имен на гобелене, связанных между собой от первого до последнего словно стержнями перьев, впечатлило его сильнее, чем когда он просто изучал по свиткам представителей династии, — имя каждого из них сейчас висело на бесконечном полотне подобно плодам на персиковом дереве. Не догадываясь, разрешено ли ему нарушать тишину в сокровенной комнате, кенар молчал и не спрашивал, зачем господин пригласил его сюда. Морок фимиама был настолько насыщен, что, казалось, он просачивался под кожу.       — Получится ли у тебя представить, что когда-то его величество император Гуанчжу жил в Сияющем дворце? Гулял с придворными в садах, принимал просивших на аудиенциях — немногих, правда, — восседал на троне, который ныне принадлежит мне.       — Этого охватывает трепет от мысли, что по здешним коридорам ходили императрица Гуанюй, государь Гуанси или же первый император — Гуан, но, мой владыка, едва ли получится вообразить в полной мере, что кто-то помимо вас властвовал здесь: дворец устроен по вашим распоряжениям и предпочтениям, — ответил кенар. И, замявшись, произнес еще: — Признаться, иногда этот слуга мечтает хотя бы приблизительно увидеть дворец при прошлом правителе. Должно быть, он несколько отличался?       — Да, конечно, в моих воспоминаниях он совершенно иной.       На павлине не было надето вуали, однако он, невольно или нет, наклонил голову так, что свободные локоны заслонили его профиль.       — В бренном мире от нас остается лишь имя. И даже оно перестает что-то значить, когда исчезают те, кто нас помнил. Настанет час, и о моем присутствии во дворце будет говорить только символ на гобелене.       У Фумио скрутило живот.       — У вашего величества необычный взгляд на подобные вещи. Обычно так рассуждают старики на склоне лет. Не слишком ли вы молоды задумываться о… о своем уходе? Этот понимает, сейчас вам, мой господин, крайне тяжело, но лекари обязательно отыщут верное средство; должно быть, лекарствам врачевателей, дабы они подействовали, необходим долгий период. Вы обязательно выздоровеете, не стоит хоронить себя в расцвете лет. Скажите, чем этот ничтожный способен отвлечь вас от напасти?       Кенар тихонько заглянул владыке в лицо: губы того изогнулись в грустной полуулыбке, а в увлажнившихся белках отразился блик от горящих свечей. «Господин», — шепнул он, сердечно взяв ледяные ладони в свои. Гуанмин в ответ сплел с ним пальцы.       — Что бы я делал без тебя? Ты появился в моей жизни именно в тот момент, когда я больше всего нуждался в ком-то, кто разделил бы мою боль. Поэтому мне было бы спокойнее, окажись и с тобой кто-нибудь рядом, когда меня не станет. — Не дав слуге перебить его, павлин продолжил на одном дыхании: — В конце концов, мне пришлось бы поведать тебе о своем прошлом, и, допускаю, что иных обстоятельств для разговора я не выберу; повернув сейчас назад, я уже никогда не решусь.       День моего первого предсказания выдался одним из самых ужасных, и, наверное, с него начались мои несчастья. Хотя вернее будет сказать, что день, положивший всему начало, случился еще раньше лет на пять, но не будем об этом. На мое пятилетие Баоцзань предрекла мою смерть: судьбой определено прожить мне не дольше отца и умереть от болезни, от которой не существует лекарства. И в войну в сражениях я не боялся ни шальной стрелы, ни наточенных ятаганов волков и бросался в бой без оглядки, поскольку сознавал, что не сложу голову на поле брани. Однако в юношестве меня страшила не собственная смерть, а потеря отца, поэтому я упросил старейшину Тао, еще наставника, найти мне в учителя военного, который бы закалил мое тело, ведь в детстве самыми здоровыми и неуязвимыми мне непременно представлялись стражники и солдаты на демонстрациях. А коли тело станет выносливым, то никакая болезнь не сломит его, а значит, отец проживет еще очень долго. Но это произошло позже, а сперва меня обуяло непередаваемое отчаяние; поддавшись страху и от незрелости лет — можно ли ожидать от пятилетнего птенца здравомыслия? — я поделился предсказанным с родителем в надежде, что, узнав о будущем, он что-нибудь предпримет, и судьба переменится. Родители всегда кажутся детям всемогущими, способными защитить их от любой угрозы, от чудовищ и других птиц.       Гуанмин резко прервался и замолчал на некоторое время, взгляд его ушел глубоко в себя. Фумио читал в мимике его величества незримую борьбу с собой.       — Тем не менее… — в горле кенара встал ком, до того разбитым раздался голос хозяина, — своим несдержанным порывом я не отвадил от него беду, а напротив, приблизил роковое мгновение. Отец имел репутацию почитателя изящных искусств — поэзии, театра, — и наверняка тебе доводилось слышать о его чрезмерной благосклонности к друзьям, неразборчивому кругу придворных: он регулярно устраивал поэтические турниры, на коих обязательно щедро награждал победителей, а всяческие пиршества проводились почти каждые полмесяца. Но после моего рассказа о пророчестве расточительность его отныне не ведала границ: отец надеялся, что очередной праздник порадует меня, и я забуду о печали и унынии. Никогда ни в чем мне не отказывал. Если весь дворец отправлялся на восточные холмы на традиционное любование цветением розовых вишен, то отец приказывал подготовить императорский паланкин отдельно от прочих только потому, что я хотел увидеть белые цветы яблонь на северных холмах.       Казна стремительно пустела, золото и серебро сыпалось, как из прохудившегося мешка, пока в запасах не осталось и четверти от прежних богатств. И вот, когда Волчьи леса прорвали границу Сизых холмов, страна находилась в упадке, почти на дне пропасти; правительству не на что было сооружать новые укрепления и обеспечивать армию оружием, доспехами и провиантом. Я не верил, что будущее настигнет меня так стремительно; за постижением наук и из-за заверений отца в благополучном исходе я потерял счет времени и позабыл о словах Баоцзань. Если бы отец не был обеспокоен мной, в казне нашлось бы достаточно средств хотя бы на срок до помощи от Благословенных лугов или Западных гор, и вражеский отряд не проник бы в Лань Шан. Если бы только я не обременил его своей тревогой и принял судьбу, он и матушка правили бы дольше…       — Но вы ни в чем не виноваты, ваше величество, — запротестовал кенар. — Даже если ваши царственные родители всецело были заняты вами, неужели Совет пребывал в безволии? Нельзя в бедах страны винить лишь одного. Уверен, любовь императора Гуанчжу и императрицы Киую к вам не иссякла и в посмертии, им не за что винить вас; они желали вам счастья, так разве господин отплатил им неблагодарностью? Империя находилась в упадке, но теперь она богаче всех государств на континенте и по ту сторону моря. Вы не испугались ответственности перед народом, — не это ли поступок истинного наследного принца? А предсказание… Баоцзань же возвестила: срок вашего правления продлится, разве не так? Нельзя утверждать, будто сейчас вы нездоровы именно от предначертанной болезни.       — Ты видишь лишь внешнюю сторону зеркала, но несведущ, что заключено за ее гладью, пропускающей свет. Слова Баоцзань лишь означают, что срок мой должен был выйти еще раньше, но по какой-то причине я задержался в этом мире. — А сам Гуанмин подумал: не из-за Тургэна ли? — Так или иначе, надеюсь, ты понял суть. Моя ошибка заключалась в том, что я не был готов встретить смерть, за что и поплатился, посему я рассказал о пророчестве, дабы ты успел примириться с моим неизбежным уходом. Я давно уже покорился своей участи, и тебе советую принять за действительное, что ее нипочем не исправить. Я наблюдаю, как ты переживаешь, изводишь себя и тешишь напрасной надеждой, но, пожалуйста, позаботься наконец о себе и о собственном будущем.       — Как же так?.. Это не может быть правдой, ведь мой господин такой крепкий, стойкий, отличающийся здоровьем — причиной не может быть внезапная хворь. Мы отыщем других лекарей!..       — Фумио, — император стер слезу на щеке кенара, — я прошу тебя лишь об одном: просто будь со мной до конца. Фумио судорожно закивал.       — Вот и хорошо, мой милый. Не говори никому о нашей беседе, толки ни к чему. У меня было вдоволь времени взвесить все за и против, и, вероятно, в последнем распоряжении я назначу правопреемником на трон Хуоджина, коли прямой наследник так и не родится; Кикианг хоть и племянник мне, но слишком зависим от княгини Киао, и доверять ему империю — все равно что самолично уничтожить воздвигнутое. К прочему, Совет к нему не столь расположен. А военачальник, несмотря на то, что в некоторых вопросах у нас возникали противоречия, в целом придерживается схожего со мной мнения и умеет организовывать и единомышленников, и оппозицию. В возникнувших условиях династия прервется, однако, с другой стороны, так скорее удастся избежать смуты и раздора в Совете. И вот еще что, — покрутив слегка под горловиной шнурок, Гуанмин извлек мешочек из-под слоев ткани и показал слуге, — при подготовке монахами тела перед сожжением этого мешочка, должно быть, на мне не будет, однако, умоляю, любым способом улучи миг и надень его на меня обратно. В нем крайне дорогая для меня вещь, но, прошу, не расспрашивай о ней.       — Да, ваше... ваше величество. Я сделаю это.       После откровения в алтарной комнате его величество пребывал в воодушевленном настроении, словно груз, давивший на него, чудесным образом испарился, однако кенар был будто в воду опущенный. Он глядел на суетившихся по утрам сослуживцев, обменивающихся домашними заботами, жалобами на порванное платье, ненастроенные струны кото, переживающих из-за трудностей с записками хозяйки для какого-то вельможи, и все хлопоты казались ему бессмысленными. Он не брал в толк, почему окружающих занимали какие-то мелкие неурядицы, когда у них под носом медленно увядал император? Конечно, они пребывали в неведении об истинном самочувствии владыки, однако неужели их не беспокоило участившееся затворничество того из-за приступов лихорадки? Зачем ему отныне искать гнездо, в которое он мог бы прибиться, если без государя ему нет смысла служить во дворце? К чему тогда связи и покровители? Им овладела такая оторопь, словно крылья сковали цепями, что старейшина Тао, отчитывающий кенара за высокомерие по отношению к товарищам, а особенно к Чао, испытал недоумение, не добившись угодной реакции, и вовсе позабыл о гневе. Фумио мнилось, будто у него разом отняли то немногое, что он имел и чем дорожил пуще всего, а затем бросили на развилке. Однажды он уже очутился на пересечении дорог, где на сотни ри не сыщешь ни души, и вновь вернуться в пережитый кошмар слуга был не в состоянии — все что угодно, но только не это! Вряд ли ему опять повезет, и его подберет какой-нибудь сердобольный господин. Однако сравнится ли какая другая птица с хозяином? Никто иной, кроме Гуанмина, ему не был нужен.       Не до конца поверив, будто хозяин неизлечимо болен из-за пророчества, а не по причине умышленного вреда, Фумио посетил с Рен-Рен павильон Тайной мудрости, где под предлогом поручения от государя попросил старшего лекаря продемонстрировать процесс изготовления снадобий для августейшей особы. В ингредиентах, их обработке и заполнении отваром амфор, из которых потом наливали лекарство в специальную емкость с длинным носиком, а затем сквозь ситечко процеживали больному в чарку, не оказалось ничего подозрительного. Императорский дегустатор отведал изготовленный напиток, но не обнаружил следов яда, как и во всех подаваемых последний месяц кушаньях. Единственное, что смутило кенара, что после того, как дегустатор отхлебнул из чарки, тот протер кромку своим платком. Он заставил отведывателя чая и еды снова попробовать отвар, однако признаки отравления не проступили. Подозревая, что дегустатор мог натренировать свой организм принимать яд, Фумио доверил Рен-Рен заранее прилетать в павильон Тайной мудрости перед стражей принятия господином лекарства, дабы врачеватель — обязательно один и тот же — наливал снадобье исключительно в принесенную канарейкой чашу, а дегустатор обтирал край сосуда только платком Рен-Рен.       Со вторым императорским отведывателем чая и еды Фумио устроил внезапную проверку кухонь, кладовок и подвалов; он перевернул каждый ящик, осмотрел кувшины, все полки и закутки, однако и тут не нашлось даже намека на отраву. Тем не менее напоследок он приказал служащим кухонь вывернуть карманы фартуков и рукава, вследствие чего во дворце появилась новая тема для толков. Позже Фумио забирал с Чао комплект новых одежд государя из павильона Тутового дерева; когда они сворачивали ткань, из рукава Чао вдруг высыпалось с десяток зернышек ячменя. «Ох, прошу прощения, этот скромный проголодался немного. Господин первый слуга не имеет ничего против? Слышал, в сем году поля пострадали от саранчи — ну просто напасть! Но этот же не нанес вред запасам на зиму?», — молвил тогда Чао, ловко подбирая упавшие на циновку зернышки, а со стороны ткачих послышались смешки. Интуитивно Фумио уловил, кого предназначалось уколоть шпильке, пущенной сослуживцем, тем не менее он не был расположен к словесной перепалке: «Твое дело», — отмахнулся первый слуга, озадаченный ерундой, с которой к нему обратились.       Последнюю надежду, как бы странно это ни звучало, слуга возложил на одеяния павлина: вполне вероятно, в подкладке, между слоями парчи пояса мог быть вшит или пришпилен проклятый либо же пропитанный ядом предмет. Убедив его величество, будто бы на орнаменте одного из халатов, но кенар точно не помнил, какого именно, появилась зацепка, Фумио собрал все надеваемые хозяином осенью накидки, халаты, штаны, пояса и нижние одежды и снес во флигель-«шишку». До рассвета он расправлял парчу, сатин, разнообразные шелка, прощупывал подкладки, вороты, выворачивал наизнанку рубашки и проводил по тканым узорам. Расписанные всевозможными цветами, колесницами, волнами и насекомыми, расшитые золотом, жемчугом и серебром материи раскинулись по полу, словно прибой затопил берег, а вместе с ним и маленькую канарейку. Все наряды оказались чисты, а нити прошиты до того надежно, что не нашлось даже выдуманной зацепки. Если бы причиной являлось нечто земное, понятное, что возможно было бы уничтожить, перебороть, то беда была бы преодолима, однако, как противостоять тому, что предопределено свыше? Уткнувшись в длинные рукава, Фумио дал волю отчаянию и разрыдался.       Календарь ознаменовал наступление зимы, пришло время малых снегов, однако подернутая инеем мертвая трава еще не полностью скрылась под белой пеленой. О смене времен года красноречивей погоды заявляли переменившиеся наряды пернатых: вместо ярко-голубых, темно-фиолетовых, лазурных и красно-оранжевых оттенков с гвоздиками, хризантемами и клевером на сукне в Лань Шан облачались в цвета сушеной рисовой соломы, льна, коричнево-желтые и бледно-лиловые слои в сочетании с черными и приглушенными изумрудными акцентами, на которых облетали листья гинкго и лепестки камелий или рисовался модный узор сетки плетенной корзины.       Двое сидели в беседке напротив пруда. Ветви ив и сосен были темны от пролившейся накануне мороси, и с многих деревьев еще падали мелкие капли. Снег падал редкой крупой и тут же растворялся в недвижимой глади; сквозь матовое небо не прорезывался ни единый лучик солнца, и казалось, словно в пруд опрокинули тушечницу, окрасившую всю воду в черный. Слабый ветерок, бывало, задувал под крышу беседки, и тогда россыпь снежинок собиралась на бордовых от сырости перилах и цеплялась за рыжую пушнину на вороте мантии первого личного слуги. Гуанмин, положив пальцы поверх рукавов на обмотанную плотной материей керамическую грелку, в которой тлел дубовый уголь, созерцал пустынный без пышных пионов и роз пейзаж. В сем уголке сада разносились лишь писк обыкновенных воробьев в кустах да голос читающего книгу Фумио.       — В Западных горах за время нашего визита едва ли выдался один пасмурный день, — проговорил Гуанмин. — Если там нет буранов и вьюг, то непременно стоит ясная погода, словно летом, а солнце настолько яркое, что слепит глаза и снег сверкает голубым, особенно он искрист на пиках гор. У нас такое бывает отнюдь не часто, все больше подобная серость, даже когда заметет двор, тем не менее есть в ней нечто очаровательное.       Первый слуга, прервав чтение, внимательно выслушал господина. Его величество, как и обещал, поделился с ним впечатлениями от полета на родину союзников, и услышанное лишний раз убедило Фумио, что Чао крайне пристрастно отзывался о соколиных и ястребиных. Кенар перевел взор на павлина, — в уединенном месте тот снял вуаль, и без посторонних обнаружилась его печаль по красоте непостоянного мира. Сколь бы ни был тернист земной путь, переполненный страданиями и жестокостью, обратив внимание на трогательное в четырех сезонах, ощущаешь счастье от каждого вздоха. И неужели император заслуживал того, чтобы лишиться даже этой радости — радости жизни? Вновь зацветет слива, реки выйдут из-подо льда, заколосится пшеница, застрекочут цикады, и колесо совершит очередной оборот, но только для владыки этот круг разорвется. Он вернется в бренную пыль в новом воплощении, однако второго Гуанмина уже никогда не будет.       Двумя-тремя днями ранее Фумио последний раз наведался к старшему лекарю, он спросил: «Как долго государь продержится на снадобьях, неужели его состояние безнадежно?» На что старейшина Управления врачевания, с видом завсегда независимым и невозмутимым, отвел его в укромный закуток, где отстаивались в амфорах лекарства, и предупредил: «Не вздумай проговориться, иначе обоим нам грозит темница; ты можешь знать более других лишь потому, что являешься доверенным старейшины Тао. Гармония в энергетических потоках тела его величества не восстанавливается, и, боюсь, нашему владыке осталось год-полтора, пока болезнь не высушит его. Так что передай старейшине Тао совет от меня: мужское начало императора еще в порядке, он вполне способен произвести на свет здорового наследника, поэтому не откладывайте с поисками императрицы, пока не стало слишком поздно. Мои помощники трудятся в поте лица, исследуя природу болезни, но, вопреки первичным прогнозам, я не могу теперь ручаться за исход».       — Что-то не так? — обратился Гуанмин к чересчур долго молчавшему Фумио.       Кенар не расспрашивал хозяина о пророчестве, не напоминал о беседе в святилище рода Гуан, однако и без того Гуанмина словно не волновало плачевное его положение.       — Тут сложный символ. Мой господин, не подскажете этому неразумному, как его прочесть? — ответил маленький слуга.       Павлин растолковал якобы незнакомый ему символ, и потом, продолжив чтение вслух, Фумио прикидывал, как быть после смерти хозяина. Кто бы из благоволивших ему господ взял бы его в услужение?       Военачальник Хуоджин? В отсутствие его величества во дворце слуга проводил вечера с фазаном, который никогда не отвергал его общества, не брезговал им. Вдвоем они полировали клинки в оружейной Хуоджина, разок ему даже доверили подержать макет корабля, когда старейшина приделывал к корпусу мачту. Однако фазан не нуждался ни в танцах, ни в пении, ни в цветочных композициях, — с кенаром он разглагольствовал исключительно о политике, тактике в логических играх, хотя и не предлагал сыграть партию, что, в общем-то, было очевидным. Это не являлось той работой, к которой привык и которой учился Фумио.       Между тем Фумио осознавал, что со старейшиной Тао он вряд ли уживется: коли перепел не вышвырнет его из дворца сразу же после погребения императора, то в дальнейшем он не услышит более ни одной отзывчивой, утешающей или поощряющей фразы. Разумеется, за свою скверную работу он не заслуживал невзыскательного отношения государя, тем не менее, испытав однажды доброту, погревшись в ней, как весенний цветок купается в ласке щадящего солнца, он не хотел расставаться с этим чувством и всячески цеплялся за него.       Так, у маленькой канарейки не осталось более сомнений в том, что он обязан был сделать. Коли сотворенное смертными оказалось бесполезно, тогда следовало обратиться за помощью к божественному, или, вернее, демоническому. Пускай Линг и Сезар посчитали изображенные мастером Шухуэем чудеса северного края всего лишь сказками и древними преданиями, Фумио же был готов поверить во что угодно даже ради призрачного чаяния спасти хозяина. Неважно, на сколько лет продлит жизнь его величеству некий волшебный эликсир либо же чудодейственный артефакт, главным для кенара являлось избавить императора от мучений, сопровождавших болезнь.       План созрел у него не сразу, для начала было необходимо обрисовать все так, будто от кенара требовалось срочно отлучиться из Сияющего дворца на продолжительный период до нескольких месяцев. Однако он сразу же столкнулся с проблемой: для осуществления замысла ему придется соврать хозяину и как можно правдоподобней, посему этот шаг он обозначил последним. Свиток же, который Фумио обещался журавлю отнести в Архив, он оставил при себе, чтобы использовать его в качестве карты; позаимствовав у друга перевод манускрипта, кенар переписал отрывки, касающиеся хода путешествия мастера, игнорируя лишнее. Далее было важным позаботиться о снаряжении, — как он читал в приключенческих романах, странствие обречено на провал, коли путники не подготовлены как следует к дороге. Для этого слуга был вынужден посоветоваться с Сезаром, заядлым скитальцем, и коротко признаться ему в намерении улететь за пределы Сизых холмов.       — Ты серьезно поверил в бред сумасшедшего?! — воскликнул пес.       — Умоляю, потише! — нервничал кенар. — Кроме тебя, о моих планах никто не в курсе. Если Линг прознает, то либо мы поругаемся с ним, либо он непременно отправится со мной, следовательно, и ты за ним, а я не хочу никого подвергать опасности. Это сугубо мое дело и мое решение, и только мне нести за себя ответственность. Устав от бойких препирательств, Сезар чесал-чесал затылок, кумекая, как еще отговорить кенара от заведомо обреченной затеи. Не связывать же его, в конце концов?       — Но путь твой ляжет через Волчьи леса. Уверен, что справишься, еще и в одиночку? Мало того, что там колотун, так в придачу и волки, который не очень уж жалуют твой народ. Может, тогда я с тобой, что ли, пойду, один пропадешь ведь.       — Я трезво оцениваю свои шансы минуть Волчьи леса, однако у меня есть крылья: днем я буду высоко над землей, так что волки и ласки меня не достанут, а на ночлег обустроюсь на каком-нибудь дереве, например на ели, и засяду там до утра, а с рассветом снова пущусь в путь. Тебе же со мной идти не стоит: если нам не повезет, и мы оба сгинем, то Линг потеряет сразу двух близких друзей. К тому же мне все-таки нужно, чтобы кто-то знал в Лань Шан о моем настоящем походе; я буду писать тебе письма в дороге и сообщать, как обстоят дела, а в случае, если через месяцев восемь я так и не вернусь — ты снесешь письмо его величеству Гуанмину, в котором этот недостойный слуга признается в своем проступке и не просит о прощении, поскольку не заслуживает его, однако умоляет о снисхождении к принесшему дурную весть, то есть к тебе. А если… если этот ничтожный не воротиться до того, как во дворце произойдет непоправимое, то… — Фумио шмыгнул носом, а затем твердо прошептал: — Быть мне проклятым сорок четыре воплощения подряд. Я всего лишь канарейка, и от меня не требуется ничего иного, кроме как развлекать хозяина, но я обязан ему жизнью, и долг велит мне отплатить тем же.       В конце концов Сезар сдался, но известил еще, что на границе, где находилось поселение псовых, у заставы Ожидания, у него имелись приятели, с коими он однажды сблизился в восточный провинции — те как раз от Лун Чи направлялись в земли Нин Чжоу. Пес написал им письмо и заверил, что, передай кенар от кого оно, то на заставе с переходом границы проблем не возникнет. Однако он не ручался, будто собаки не задержат канарейку из благих побуждений и так просто отпустят на растерзание волкам. Затем вдвоем они разлиновали на купленной карте скорейший маршрут до северной границы и отметили, как легче всего будет его преодолеть, где можно отдохнуть на постоялом дворе, а где получится сэкономить средства на ночлеге, чем и где выгоднее запасаться в пути. По их расчетам, учитывая скорость полета кенара и его хрупкое здоровье, прибытие к заставе Ожидания выпадало приблизительно на середину-конец двенадцатого месяца, а сам поход до Горы Ветров и обратно должен был занять около трех-четырех месяцев.       — И ни в коем случае не носи серебро в одном мешочке, тем более на виду, а рассуй по связкам в шесть-семь монет в разные кармашки. Всегда держи ухо востро, — предостерег напоследок Сезар и отдал собственную сумку, в которой раньше держал скудные пожитки. — Не гляди, что потрепанная чутка, зато удобная и практичная, воришки такой мешок не сразу разрежут. Она служила мне пять лет верой и правдой, послужит и тебе.       Между тем выдумать причину, почему первому слуге срочно понадобилось улететь в северную провинцию, не составило особого труда, ведь цитируемые Лингом короткие новеллы дали ему благодатную основу для фантазии, но вот, чтобы озвучить ее, Фумио потребовалось применить все выработанные им за годы театральные навыки. Он угадывал, на чем необходимо сыграть, дабы у императора не возникло подозрений на его счет, в той же степени, в какой был сведущ, как и какие струны нужно тронуть для извлечения из инструмента желанной мелодии. Могло показаться, будто наперснику императора было легко что-то попросить у господина, да и государь ни в чем бы не отказал ему, однако опека Гуанмина над маленьким другом, что само по себе уже являлось нетривиальным для его статуса, имела категоричное свойство — при малейшем несовпадении павлин запретил бы кенару под каким бы то ни было предлогом покидать дворец.       — Ваше величество, — привлек Фумио внимание хозяина, параллельно нанося пудру на белое оперение.       — Мгм.       Гуанмин, подогнув под себя ноги и прикрыв глаза, перебирал подаренные Кикиангом нефритовые четки. С закатными сумерками у павлина сдавило в висках, он принял полагающееся снадобье, чашка от которого стояла опорожненная на столике, но от горечи лекарства головная боль словно бы усилилась. Поочередно оглаживая увесистые бусины и очерчивая ногтем на каждой выгравированные символы сутры, он старался перетерпеть недомогание, со стороны же он выглядел погруженным в медитацию.       — Этот недостойный никогда ни о чем не просил вас, мой господин.       Кисточка с пудрой застыла над кроющими перьями, а затем мелко-мелко замахала по одному и тому же месту. Кенар облизал вдруг пересохшие губы, и не мог вымолвить дальше ни словечка. А если в данный момент его долг заключается совершенно в другом — остаться подле императора, как тот того и просил, а не идти на поводу туманных сказок об эликсирах и плодах исцеления? Будь Фумио по-прежнему в неведении, перед ним не стоял бы подобный выбор, однако Гуанмин открылся ему, тем самым обрекая вместе с собой пребывать в тягостном ожидании смерти, при том заведомо подавляя и в себе, и в слуге какое-либо сопротивление провидению. Маленький слуга не возненавидел хозяина за это, разумея, что подвигло его величество так поступить, и тем горше ему становилось от понимания, каким, в сущности, одиноким являлся государь, раз единственным, кто мог выслушать его сокровенную тайну, был призренный прислужник. Тем не менее Фумио пуще возненавидел бы себя, упусти он возможность помочь.       — Звучит крайне серьезно, — отозвался Гуанмин тоном, предназначенным обычно для старейшин на собраниях, но сквозь деловитость просочился смешок. — Все потому, что ты прав. О чем ты хочешь попросить меня?       — Этот некоторое время назад признавался вам, что имеет в определенном роде надежную опору, — запинаясь, бормотал кенар. — Наверное, это не совсем то, что имел в виду господин, но лучше иметь хотя бы ветку, прикрывающую от дождя, чем без ничего мокнуть под ливнем. Это хотел сказать, что… что…       Его величество обернулся через плечо к слуге, вжавшемуся в его пышные крылья подобно одуванчику, затесавшемуся в гуще белоснежных пионов.       — Сказать о чем?       — Заранее прошу простить этого ничтожного, что сообщаю новость господину в такой неподходящий момент, но до сих пор и я сам пребывал в сомнениях — а не сон ли? — а после случилось несчастье с вашим величеством, и этот уже не смел тревожить вас по пустякам. Однако затянувшееся молчание лишь усугубит все, посему, — Фумио отодвинулся и уперся лбом в пол, — ваше величество, будьте великодушны, умоляю вас о милости оставить на время службу и свидеться с семьей.       — С семьей? Ты произнес «с семьей»? Неужели?.. Поднимись скорее! — Гуанмин схватил Фумио за локти и притянул к себе. — Откуда же?       — В подобное совпадение немыслимо поверить, но еще в седьмом месяце, перед прилетом гостей из Западных гор этот решил присмотреть ткань для нового халата, ведь и этому подданному хотелось не отставать от других во дворце и привечать царицу в обновленном наряде, пусть и прислуги. Так вот, в лавке, куда этот залетел, оказался мужчина, с виду напоминающий странствующего воина. У него прохудилась мантия, и он зашел туда купить новой, поскольку, вроде бы, нанимался к кому-то князю в стражники и желал предстать в достойном виде. Тут воин как раз и заметил, будто цвет волос этого Фумио напоминает ему о некоем кенаре, тоже с рыжеватыми локонами, но гораздо старше годами. И, разумеется, я не сразу узнал встреченного мной господина — это был один из тех искателей убежища, которые взяли меня в попутчики тринадцать лет назад и подвезли до тропы к моему селению! Не буду донимать вас, мой господин, подробностями, но суть в том, что так, шаг за шагом, связавшись с тем, потом с другим, я наконец выведал, что, оказывается, у матушки моей имелся брат, и все ее родные выжили в той войне. Из южной провинции они перебрались было на восток, где мнилось безопаснее, но связь с моей матушкой и ее семьей они утратили, всех разбросало по стране кого куда, поэтому мы с десяток лет не могли найти друг друга.       — Ты уверен, они действительно родные твоей матушки?       — Конечно, мой господин. По особым приметам, которые они мне поведали и которые я сам у них спрашивал, получается, что они настоящие мои родичи.       — Но почему же ты молчал и тогда, когда убедился, что тебя не обманывают? Чудесная новость! Вот и прояснилось на небе, — павлин, не сдержав чувств, заключил Фумио в объятия, так что кенар почти упал на хозяина. — Я так счастлив за тебя.       Фумио сглотнул. В отличие от императора, радости он не испытывал ни капли, напротив, он ненавидел себя как никогда. Схватившись за императорские одеяния покрепче, словно за спасительную соломинку, он продолжил врать:       — Этот не рассказал вам, ваше величество, оттого, что родные матушки живут нынче в Нин Чжоу, почти у границы, и они не могут прилететь ко мне в столицу из-за старых бабушки и дедушки, которые, узнав о том, что я жив, почти лишились чувств, и дядя страшно испугался за них. Он попросил меня в последнем письме самому прилететь в Нин Чжоу, где мы могли бы заодно решить, как поступить: переселиться всем в столицу или же и впредь лишь обмениваться письмами. Сколь бы ни было желание стариков свидеться со мной, им уже не под силу преодолевать большие расстояния, поэтому бессердечно было бы с моей стороны заставить их перелететь почти целую империю. А согласиться на предложение дяди, значило бы бросить вас, мой господин, когда этот поклялся быть с вами, тем не менее как я могу не исполнить сыновнего долга и не воссоединиться с семьей?.. Дядя настаивает, коли я согласен, отправляться немедленно, пока не наступили большие снега.       — Улететь? Сейчас? — глухо молвил Гуанмин, будто голос донесся со дна колодца.       Слезы градом хлынули по щекам Фумио, он уткнулся в колени павлина и затараторил: «Простите, простите, простите этого презренного! Господин, я так перед вами виноват! Простите, простите! Клянусь, я не покину вас, никуда не полечу!»       «О, Феникс, пожалуйста, — взмолился мысленно кенар, — пускай хозяин сейчас воспротивится, и я брошу безумную затею! Пускай он разозлится, запретит улетать, накажет как угодно, и я не ослушаюсь его приказа!»       — Родные считали тебя погибшим на протяжении десятка лет, не заставляй же их тосковать понапрасну, — утешал император, поглаживая Фумио между крыльями. — Лети, не мешкай. Я подожду тебя.       — Но вы, как же вы, ваше величество?..       Хотя кенар и утирал слезы рукавами, насквозь промокшими, пелена застилала ему глаза, и он не видел выражения лица государя.       — Ты заслуживаешь быть с семьей, а обо мне не беспокойся. Я лишь надеюсь, что они порядочные птицы и позаботятся о тебе. Звезды благоволят тебе — не упускай их подарка. Быть может, приказать кому-нибудь из стражи сопроводить тебя? Старейшина Хуоджин не обеднеет, если у него одолжить одного подчиненного.       — Нет, не нужно, ваше величество! Этот ничтожный долетит сам: первую половину пути со мной пролетит друг, а вторую — дядя; мы условились встретиться в городке в провинции Чжун Мяо. А явившись с императорским стражником, боюсь, я только вызову неодобрение у вновь обретенного семейства: видано ли, чтобы канарейку сопровождал фазан в серебряных доспехах? Они извещены о том, где этот служит, однако, дабы не смутить их, лучше будет привезти им полезные подарки.       Перед разлукой император и его маленький друг не могли оторваться друг от друга еще уйму страж, однако жестоко скоротечным показалось им промчавшееся время, и вот уже им пора расставаться. «Этот слуга вернется как можно скорее, не успеете вы выпить и чашку чая», — заверял Фумио, а у Гуанмина не зарождалось и ростка сомнения, ведь всякому слову верного слуги он верил безоговорочно. Одно его удручало, что со всякой встречи начиналась размолвка, и опять в Сияющем дворце наступит безмолвие.       Прежде чем покинуть дворец, Фумио предстояло в довершении уладить свою отлучку со старейшиной Тао. Выразив почтение, он объявил, что вынужден улететь по личным делам и передает обязанности первого слуги Чао.       — Меня не волнует, что у тебя стряслось, — прохрипел учитель. — Что бы ни случилось, меня терзают подозрения, что это нисколько не важнее услужения его величеству государю. Тринадцать лет твоя родня жила без лишнего рта, и тебе следовало бы забыть о них: отныне ты принадлежишь дворцу, своему господину, а равно и наставнику.       — Разумеется, господин учитель, но его величество подписал документ, дающий мне право временно оставить обязанности.       Кенар достал из рукава перевязанную бумагу, отмеченную печатью императора, положил ее перед перепелом и согнулся в поклоне. В паре сун от его головы пролетела тушечница, окропив циновки черными пятнами, словно брызгами от резаной раны, с грохотом прокатилась по полу и стукнулась о стену позади.       — Тогда какого демона ты пудришь мне мозги, если в обход меня уболтал государя?! Неблагодарный наглец! Катись на все четыре стороны, но прежде приберись тут!       Ноздри старейшины с шумом вдыхаемого воздуха расширялось и сужались, нижняя, плотно сомкнутая челюсть сотрясалась от исступленной ярости, а желтоватые, словно мутная вода, белки наполнились кровью. Фумио поднял тушечницу, протер ее и поставил на прежнее место на столешнице. Перепел развернул длинными ногтями мизинца и безымянного пальца документ и окинул его уничижительным взглядом.       — Замыслишь сбежать, — заскрежетал Тао, впившись ногтями в челюсть кенара и направив его опущенную голову на себя, — я не приму тебя обратно, когда одумаешься. Но прежде, не воротишься через четыре месяца, я пошлю за тобой ищеек Хуоджина и лично выпорю так, что три шкуры с тебя сойдет. Возомнил, будто вне Красных врат ты чего-то стоишь? Ничуть, цена тебе — два медяка. Нигде ты не нужен, и заменить тебя легче, чем выбрать цветок для композиции. Государь погрустит и забудет, как о потерявшейся игрушке. А, возможно, и хорошо, если сбежишь: перестанешь наконец позорить имя учителя своими выходками.       — Этот ученик лишь устроит семейные дела и непременно воротится обратно в условленный срок. У этого никогда не возникало даже тени намерения сбежать от вас и хозяина, — Фумио уже некуда было отступать, и угрозы расправы учителя пугали его в сравнении с вероятностью опоздать и не спасти императора в той же мере, в какой пичугу страшит высота.       Когда с последними приготовлениями было покончено, Фумио посоветовался с прорицателем, в какую дату и в каком направлении следует пускаться в путь. По рекомендации того кенар изменил маршрут, выбрав северо-восточное направление, но уже через два-три дня от востока можно было бы спокойно лететь на северо-запад, то есть в Чжун Мяо и затем четко на север в Нин Чжоу. По дороге в бамбуковый домик он купил короткий простенький нож со скошенным концом и припрятал за пазухой.       Ночью, накануне отбытия, он отворил створки ниши, где находилась статуэтка Феникса, сложил на миниатюрном алтаре нож и платок со следом от киновари государя, зажег сандаловую палочку и соединил ладони в молитвенном жесте. Огонек свечки отражался в острых гранях ножа, и сталь словно сама была объята пламенем. После безобразной лжи, которую Фумио внушил хозяину, учителю и друзьям, у него не было иного выбора, кроме как попасть в лоно Горы Ветров и добыть желаемое. Если он окажется в плену у волков, и ему не удастся сбежать, то кинжал послужит избавлением от позора слуги, посрамившего честь господина. Если кенар вернется во дворец с пустыми руками, то он будет умолять его величество о смерти от собственного ножа, дабы, пройдя через адские муки, возродиться и в новых воплощениях исправлять прегрешения перед хозяином. А коли спасенный владыка все равно не захочет его больше видеть — и совершенно справедливо, ведь сказанная ложь о том, что для Гуанмина являлось святым, равна предательству, — Фумио или опять же попросит о милости совершить ритуал самоубийства, который считался менее влияющим на загробную жизнь, чем смерть от обезглавливания по обвинению в чем-либо, или же затаится в какой-нибудь глуши. Даже прикажи его величество опуститься слуге перед мечом палача, кенар был готов безропотно понести заслуженную кару. Нож он убрал в сумку, к теплым вещам, мешочкам с провиантом, огниву и долоту, а платок вложил в пришитый к обороту внутренних одежд кармашек, чтобы не терять присутствие духа в нелегком походе.       Перед рассветом Фумио спустился вниз и, надев поверх обернутого вокруг ног до колен бумажного полотна из ротанга тканевые туфли, замешкался у дверей. Действительно, под силу ли ему одолеть это путешествие? Тринадцать лет он не выбирался в большой мир; столица и так мнилась ему обширной, где запросто потеряться, а за ее пределами и вовсе все казалось исполинским, беспредельным и угрожающим. Рядом не будет господина, способного защитить его; столкнувшись с опасностью, он не сможет спрятаться под крышей дома или флигеля.       — Давай останешься, а? — сонно пробурчал Сезар, приподнявшись на матрасе.       Фумио покачал головой.       — До скорого, Сезар.       — В добрый путь, дружок.       Выпал пушистый, сухой снег, занеся улочки, крыши гнезд еще не пробудившихся горожан, покрыв деревья и бамбук на холмах. Когда затянутое облаками небо просветлело, Фумио присел на ветку сосны и оглянулся посмотреть на Сияющий дворец: виднелся его размытый в дымке тумана силуэт, совсем крошечный, и золотые, разноцветные крыши почти что сливались в общей серо-белой массе. Ему казалось, будто он навсегда покидает обретенный кров. Не вынеся более печальной картины, Фумио поправил надетую на плечи над крыльями сумку и вспорхнул ввысь.

***

1. Помимо лекарственных веществ растительного и животного происхождения, медики в Древнем Китае активно использовали минералы, например, ту же киноварь/ртуть, золото, железо, серу, сурьму и т. д. Так, например: «Золотой раствор и перегнанная киноварь (хуаньдань; цзинье) — основные алхимические средства обретения бессмертия в даосизме»; иначе говоря, эликсир бессмертия. Подробнее об этом можете почитать здесь, если интересно, но, пожалуйста, не пытайтесь повторить это дома: https://www.abirus.ru/content/564/623/626/14338/15651/15656.html В этом аспекте автор не изобретает велосипед и берет за основу опыт древних китайцев. 2. Стихотворение неизвестного автора; из «Собрания старых и новых песен Ямато». 3. 21:40–23:40. 4. Яп. мера длины: 1 кэн = около 1,81 м; т. е. здесь около 10-11 м. 5. Здесь Гуанмин говорит о так называемых волшебных зеркалах, которые изготовляли в Древнем Китае. Суть в том, что такие зеркала, когда на них направлен солнечный свет, проецируют изображенный на оборотной стороне литый узор. Автор не упоминал о подобной вещи в работе ранее и никак не уточнял, какими именно зеркалами пользуются в Лань Шан (кроме того, что они бронзовые), но, допускаю, что разница между теми зеркалами, которые используются пернатыми на повседневной основе, и теми, что применяются для обрядов, единственно лишь в полировке (обычное зеркало не отполировано полностью, до привычного нам отражения). 6. Ри – яп. мера длины, равная около 3,9 (4) км. 7. Перефразированная яп. пословица: «Встреча — это лишь начало расставания». 8. Яп. мера длины: 1 сун = около 3 см.