Что вы скрываете от меня профессор

Проходили дни. Зима медленно уступала место ранней весне, и даже в подземельях Хогвартс воздух стал менее тяжёлым. Сквозь узкие окна пробивался рассеянный свет, ложился серебристыми полосами на каменный пол, на ряды котлов, на чёрную фигуру у преподавательского стола. Я всё чаще ловила себя на том, что жду уроков зельеварения. Сначала это казалось случайностью. Мне действительно нравился предмет: точность, аккуратность, почти алхимическая красота процесса. Но вскоре я поняла — дело не только в зельях. Дело в нём. Профессор Снейп говорил негромко, но его голос всегда заполнял класс. Низкий, глубокий, с лёгкой хрипотцой, он звучал ровно и спокойно, даже когда слова были пропитаны сарказмом. Я слушала не только смысл, но и интонации, паузы, то, как он произносит латинские названия ингредиентов — будто заклинания, понятные только ему. Иногда я забывала записывать. Я просто смотрела. На то, как он движется между рядами. Как длинные чёрные рукава мантии скользят по воздуху. Как его пальцы — тонкие, бледные — аккуратно касаются края котла, проверяя температуру. Как в тёмных глазах вспыхивает раздражение, если кто-то допускает грубую ошибку. И в какой-то момент осознание пришло неожиданно и бесповоротно. Я влюбилась. Не в образ строгого преподавателя. Не в декана факультета. А в человека — сложного, закрытого, раненого. В Северуса Снейпа.

***

Осознание это не принесло облегчения. Скорее, наоборот. Я пыталась быть разумной. Он старше меня на двадцать лет. Ему тридцать семь. Мне — семнадцать. Он мог бы быть моим отцом. Он — мой преподаватель, декан Слизерина. Между нами не просто разница в возрасте — между нами правила, запреты, границы. И, самое страшное, я не была уверена, что для него я — кто-то больше, чем раздражающее напоминание о прошлом. Ведь он ненавидел моего отца. Об этом знали все. И пусть он никогда не говорил этого прямо, в его словах и взглядах это чувствовалось. Иногда мне казалось, что он презирает меня. Его язвительные замечания, сниженные оценки, бесконечные отработки — всё это легко можно было объяснить неприязнью. Но были и другие моменты. Те, о которых я никому не рассказывала. Как он однажды прижал меня к стене в коридоре, слишком близко, слишком резко — и в его глазах не было ненависти. Было что-то иное. Глубокое, почти болезненное. Как в подземельях его руки легли мне на талию — нерешительно, словно он сам не до конца понимал, что делает. Как на уроках он иногда задерживал на мне взгляд на долю секунды дольше, чем следовало. Я пыталась убедить себя, что всё это — плод моего воображения. Что я просто ищу подтверждения своим чувствам. Что это всего лишь игра света и тени, случайные совпадения. Но его глаза... Они не были бесчувственными. Он мог сделать лицо каменным, мог говорить холодно и строго, но в глазах жила совсем другая история. В них была усталость. Боль. И — иногда — такая мягкость, что у меня перехватывало дыхание.

***

Я начала замечать, что ищу его взгляд. В Большом зале, за преподавательским столом, я будто невзначай поднимала глаза. И часто — слишком часто — встречала его взгляд в ответ. Он отворачивался первым. Иногда на его лице мелькало раздражение — словно он злился не на меня, а на себя. Это придавало моим надеждам новую силу. «Если бы он действительно меня ненавидел, — думала я, — он бы не смотрел так». Ненависть проще. В ней нет сомнений. Нет этих коротких пауз, нет едва заметного смягчения черт, когда никто не видит. А я видела. И от этого было ещё страшнее.

***

Ночами я лежала без сна и прокручивала в голове каждую деталь. Каждое слово. Каждый жест. Что, если я ошибаюсь? Что, если он просто проверяет меня? Играет? Или, наоборот, борется с собственным презрением? Что, если однажды я решусь признаться — и он посмотрит на меня холодно, как на глупую девчонку, увлёкшуюся своим преподавателем? Мне было страшно оказаться смешной. Страшно разрушить даже ту хрупкую неопределённость, что существовала между нами. Иногда я представляла, как всё могло бы быть иначе. Как он однажды останавливает меня в пустом классе не для того, чтобы сделать замечание, а чтобы сказать что-то другое. Личное. Тихое. Но фантазии — это одно. Реальность — совсем другое.

***

Особенно тяжело становилось на уроках, когда рядом со мной садился Драко. Он был внимателен, обходителен, иногда даже слишком. Многие девочки смотрели на него с восхищением. Я знала, что со стороны это выглядело бы логично: Драко Малфой и Лора Поттер — ровесники, однокурсники. Всё просто. Но когда я чувствовала на себе взгляд профессора, стоящего у своего стола, внутри поднималось странное чувство — смесь тревоги и... ожидания. Его взгляд становился жёстче, когда он смотрел на Драко. И мягче — когда переводил его на меня. Это не было откровенной ревностью. Он слишком хорошо владел собой. Но в этих микроскопических изменениях интонации, в том, как он резче делал замечание Малфою, я чувствовала скрытое напряжение. И от этого сердце начинало биться быстрее.

***

Однажды на уроке он рассказывал об Амортенции — самом сильном любовном зелье. Он говорил, что каждый чувствует в его аромате то, что притягивает сильнее всего. Я почти не слышала слов. Я смотрела на него и думала: если бы он вдохнул пары этого зелья — что бы он почувствовал? Запах старых книг? Холодный камень подземелий? Или... меня? Мысль была смелой и пугающей. В тот день, когда он отпустил меня с отработки, я долго думала, почему. Он сказал это спокойно, почти равнодушно. Но в его голосе чувствовалась осторожность. Словно он боялся остаться со мной наедине. И это осознание пронзило меня неожиданной надеждой. Если бы ему было всё равно — он бы не боялся.

***

Я всё чаще замечала в нём усталость. Глубокие тени под глазами. То, как он иногда задерживается у окна, глядя в темноту за стеклом. В такие моменты мне хотелось подойти и просто коснуться его руки. Сказать, что он не обязан быть сильным всё время. Мне было его жаль. И в этой жалости не было снисхождения. Только желание быть рядом. Но я не знала, имею ли право.

***

Иногда я спорила сама с собой. «Ты просто придумала это. Он не может любить тебя. Это невозможно. Неправильно. Нереально». А потом вспоминала его взгляд — тот самый, в подземельях, когда он стоял слишком близко. В нём не было ни ненависти, ни презрения. Только борьба. Я понимала: если он чувствует хоть часть того, что чувствую я, ему тяжелее вдвойне. Он — взрослый. Он осознаёт последствия. Он связан правилами, обязанностями, прошлым. Я — всего лишь ученица, которая влюбилась. И всё же я не могла остановить это чувство. Оно росло тихо, медленно, как пламя под котлом — сначала едва заметное, затем устойчивое, ровное, согревающее. Я боялась признаться. Боялась разрушить всё. Но где-то глубоко внутри жила упрямая надежда. Что его взгляды — не случайность. Что его сдержанность — не равнодушие. Что за холодной маской скрывается не ненависть, а страх. И если это так... Я готова ждать. Готова терпеть неопределённость, случайные прикосновения взглядов, недосказанные фразы. Потому что впервые в жизни я чувствовала не просто увлечение. Я чувствовала любовь. И пусть разум твердил, что это невозможно, сердце упрямо шептало: «Это взаимно. Просто он боится так же, как и ты».