Единственный | 某某

«Вы специально, да???»

Разве я не окрикнул тебя в критический момент? Ещё и злобу надо из-за этого держать? Шэн Ван какое-то время прожигал взглядом последнюю строку и хотел сразу бросить стикер обратно. Однако из уважения к знаниям, подняв, он опустил руку, заново распрямил скомканную записку, достал телефон и сделал фотографию шагов решения. Он только сунул телефон назад в стол, как Цзян Тянь уже вернулся из кабинета — ещё и с увесистой толстой книгой в руках. Название было не рассмотреть ясно, Шэн Ван лишь прицельно выбрал момент, когда он вернулся на место, и кинул комок бумаги назад. Цзян Тянь стоял у парты и, очень высокий, отбрасывал тень. Он мимоходом уронил книгу на стол, взял комок стикера и развернул посмотреть — и увидел, что за надпись добавилась внизу: «И сдалось мне это твоё решение?» Он окинул взглядом изломанные — словно собака ползала — слова, скатал бумажку и бросил в стол. Затем отодвинул стул, сел — и сказал равнодушно в определённый затылок: — Тогда зачем ты достал телефон? Он договорил, и белые кончики ушей человека впереди медленно покраснели. Блядь. Шэн Ван, стараясь сохранить прекрасные манеры, закрыл глаза, всем существом ощущая, что лицо его уничтожено. В момент крайней неловкости всегда есть такой ангел-другой, что придёт выручить. Ангела звали Гао Тяньян, он только закончил трапезу поточного банкета и трусцой подбежал к столу Цзян Тяня: — Ты наконец вернулся, скорее, дай мне взглянуть на последнее задание по физике! Пока сверялся со всеми, получил три разных ответа, никто до конца не уверен, что там с последней частью. Его крики призвали группу людей, и те волна за волной отважно устремились к Цзян Тяню. Класс «А» имел в целом высокий коэффициент правильных ответов; если А не мог решить задание, то мог Б, если Б ошибся, то А, безусловно, сделал правильно. В обычной ситуации двое учеников могли сверить билеты и уже определить верный ответ. Такие задачи, как эта, заставляющая колебаться целую группу, в самом деле были слишком трудными. Однако Шэн Ван ощутил также отличие в их словах… Прежние учителя тоже задавали олимпиадные задачи, решивших в итоге было меньшинство, и Шэн Ван как раз принадлежал к этому меньшинству. Но в этом классе голосили только о последней части, что сразу показывало — по крайней мере с двумя первыми вопросами большинство справилось вполне успешно. Шэн Ван подвинул стул, уступая дорогу хлынувшим валом одноклассникам, и про себя подумал: «Как и следовало ожидать от класса “А”, чей средний балл по физике — сто четыре». Едва он закончил вздыхать, эта ватага учеников класса «А» застенала: — Я ебал… Ну нет, уже четвёртый ответ! Гао Тяньян держал экзаменационный билет, весь в терзаниях: — Так мне исправлять или нет? — Как хочешь. Пусть Цзян Тянь и был охуенным, но во всём классе из сорока с лишним человек к такому ответу пришёл только он один, вероятность ошибки действительно была высока. Сумевшие войти в класс «А» ученики, из которых любой, окажись он в другом классе, стал бы сюэба, были в известной мере чуть самодовольны. Запросто отвергнуть собственное решение для них было всё же сложновато. Таким образом, прихлынувшая приливом толпа минутку полаяла, споря, и утекла, что отлив, изменивших ответ не набралось и десятка. Цзян Тянь ничуть не заботился, что его решение не получило признания, однако ему явно не нравилось быть окружённым людьми. Толпа разошлась, и его нахмуренные брови наконец слегка расслабились. Прежде чем вернуться на место, Гао Тяньян взглянул на книгу у него в руках: — «Руководство по лирическому письму»? Ты купил? — Зачем бы мне это покупать, — даже не пролистав, Цзян Тянь сразу запихнул её в стол. — Получил в кабинете. Гао Тяньян недоумевал мгновение и вдруг понял: — А, Манэки дала? Названной им «Манэки» была слегка полноватая круглолицая учительница, обучающая класс «А» китайскому. Поскольку по форме губы её всегда казались улыбающимися, очень напоминая Манэки-нэко, она и получила столь богатое прозвище. — Зачем она дала тебе это? — спросил Гао Тяньян. Цзян Тянь был совершенно не настроен болтать и закрыл тему двумя словами: — Не знаю. Гао Тяньян издал «О» и смирно вернулся на место. На этом году у них было по пять уроков до и после полудня, сегодня утром у класса «А» было две математики, химия и два китайских. Во второй половине дня же — физика и английский с физкультурой между ними. Кроме физики, что уже проходила на вечерней самоподготовке, на других предметах главным образом обсуждали работы с еженедельного экзамена. На первых трёх занятиях Шэн Ван и Цзян Тянь оба покрасовались на славу; первый — благодаря супермощной способности к самообучению, второй — благодаря реальной охуенности. В этом еженедельном экзамене по трём предметам — математике, физике и химии — у Цзян Тяня в общем вычли всего лишь три балла: в химии был пропущен один вариант в вопросе, где нужно было выбрать из предложенных, и в математике недоставало одного «решения». Двое учителей хвалили их при каждом удобном случае и нахваливали при любой возможности, больше ста тридцати минут упорно заливая супом забвения. Только когда настал черёд Манэки, преподавателя языка и литературы, ситуация переменилась. По большей части перемена случилась со стороны Цзян Тяня. Манэки велела первым ученикам каждой группы передать экзаменационные работы дальше, а сама, опираясь о кафедру, подвела итог обстановке с еженедельным экзаменом: — Общий балл по китайскому — сто шестьдесят, средний балл нашего класса на этот раз — сто девять, понимаете, что это значит? Именно то, что это лишь на пять баллов больше, чем ваш результат по физике, оценивающейся в сто двадцать баллов. Вы издеваетесь надо мной? Весь класс затих, как цыплята. Эта толпа сюэба, свирепо скалящих зубы и выпускающих когти в точных науках, едва сталкивалась с Манэки и Ян Цзин, только и могла, что поджать хвосты. На самом деле, как у ведущего, у класса «А» вовсе не было серьёзного перевеса в сторону отдельных предметов, иначе общий балл никуда не годился бы. Однако если сравнивать, то их успеваемость по китайскому и английскому была не такой впечатляющей, как по трём другим дисциплинам, и время от времени они могли довести учителей до того, что те дымились от гнева. — Да, на этот раз экзаменационные билеты действительно быть чуть сложнее, в сочинении было легко отклониться от темы, за второй текст для чтения балл в среднем низкий у всего года, оценка поэзии… Ладно уж, в оценке поэзии у меня и не было никаких надежд на вас. Но ведь и чепуху вы нести не можете, верно? — Здесь я сделаю упор на том, чтобы поощрить нового ученика. Хотя он только перевёлся и отстаёт от программы, однако основа знаний у него крайне прочна. За оценку поэзии и чтение на понимание, я помню, у него не вычтено ни одного балла, сочинение тоже написано прекрасно… Красавчики нравятся всем, а красавчики с хорошей успеваемостью — тем более. Манэки ничуть не скупилась, когда дело доходило до похвалы, и едва начинала — выдавала целую речь. В душе Шэн Ван танцевал, в лице же сохранял элементарные сдержанность и невозмутимость. Он оперся на спинку стула, гелевая ручка, зажатая между средним и безымянным пальцами, раз за разом покачивалась, легонько касаясь титульного листа экзаменационной работы. Как раз когда от похвалы по всему его телу разливалось приятное чувство, Манэки вдруг обратилась к нему и добавила: — Вот только твой почерк всё же следовало бы потренировать. Незачем совершенствовать до совсем красивого, просто старайся по возможности, чтобы иероглифы стояли, а не ползали. Шэн Ван молчал. Юноши в классе загоготали, девушки были чуть сдержанней, многие опустили головы, краснея от смеха, а затем, пользуясь шумихой, украдкой повернулись посмотреть на него. Манэки хлопнула рукой по столу: — Что смеётесь? Хватает наглости смеяться? Осмелюсь сказать, в этот раз из всего класса сочинения только двоих — его и представителя по учёбе — можно назвать заслуживающими высокой оценки, а у остальных — что это за ерунда? К тому же отдельным ученикам стоит обратить внимание: задание требует написать лирический текст, можно чуть побольше чувств? Нельзя писать так сухо, словно выводишь формулу, можете вы добавить живости? Я не стану критиковать поимённо, так, Цзян Тянь? Шэн Ван вдруг вспомнил «Руководство по лирическому письму», что Цзян Тянь принёс утром, и не сдержал смеха; класс опять взорвался гоготом. Он склонил голову взглянуть: сам критикуемый одноклассник Цзян оставался непоколебимым, и не понять, действительно ли он был равнодушен или притворялся, стремясь сохранить лицо. Манэки прицельно разносила учеников десять минут; когда она наконец начала разбирать экзаменационные работы, то даже в процессе обсуждения не забывала вытащить того или иного студента и разгромить его ещё разок. Дойдя до вопросов на понимание прочитанного, она подняла глаза, огляделась — и выбрала: — Цзян Тянь. Шэн Ван услышал шум отодвигаемого стула — человек позади него встал. — Взгляни на первый вопрос, какой ответ нужно выбрать? — спросила Манэки. За урок Шэн Ван уже понял манеру этой учительницы: кто ошибся, того она и вызывала. То ли чтобы ответить на ту записку на стикере, то ли просто и единственно распуская павлиньи перья, Шэн Ван, словно по велению духов, подвинул свою экзаменационную работу влево. По этому чтению у него всё было верно, Цзян Тяню стоило опустить глаза — и он сразу мог увидеть ответ. Если только он не слепой, поймёт, что в первом вопросе следует выбрать С. Шэн Ван посмотрел мельком на Цзян Тяня и как раз столкнулся с ним взглядами. Он резко сел прямо, но в душе, однако, чуть успокоился: это показывало, что Цзян Тянь увидел работу. В итоге же в следующую секунду он услышал, как Цзян Тянь произнёс: — А. Шэн Ван пришёл в недоумение. Манэки ожидаемо вытаращилась: — Выбираешь А? Посмотри ещё раз — какой всё-таки вариант? Шэн Ван снова слегка подвинул экзаменационную работу влево и в результате услышал, как Цзян Тянь невозмутимо изменил ответ: — D. Шэн Ван не удержался и повернул голову взглянуть: в работе этого болвана перечёркнутым было В. Шэн Ван не находил слов. «Вы специально, да???»