Мальчик, который разбился о волны

На морском берегу,

где яростны ветра порывы,

где, утеса круша, набегают

грозные волны, — каково здесь

вишне цветущей?

Фудзивара-но Тосинари

(Сюндзэй)

Сам по себе он был Никто; за лицом (не схожим с другими даже на скверных портретах эпохи) и несчетными, призрачными, бессвязными словами крылся лишь холод, сон, снящийся никому.

Хорхе Луис Бохрес

«Всё и ничего»

Как-то раз ему рассказали, что, когда его мать увидела, кого родила, она сначала долго плакала, а потом повесилась на собственном поясе.

***

В борделе городка Такидзава однажды родился мальчик. Было ли это насмешкой судьбы или проклятием, но родился он безобразный настолько, что при взгляде на него одни брезгливо плевались, а другие едва не плакали от жалости. Мальчик был худ, как жердь, и состоял из сплошных углов. По коже его, тонкой, как бумага, бледной до синевы, с выступающими дорожками вен, уродливыми кляксами расползались тёмные пятна. А впалые пустые глаза без зрачка казались глазами самой смерти. Мальчик был странным. Стоило ему подрости, как он мог не спать сутками, таская еду и всякие безделушки хозяйке борделя или сестрицам. А когда те с руганью гнали его, не уходил, а сидел под дверями, прижав колени к груди. Сидеть он мог долго, порой до глубокой ночи, пока кто-нибудь не сжалиться над ним и не примет «скромный подарок». Случалось это чаще в час Быка. Сердобольная сестрица, выбранная очередной жертвой, тяжело вздыхала и, глядя на жалкое скукоженное нечто, звала внутрь. Тогда он заходил, низко поклонившись, вручал вагаси или бумажную зверушку и тут же убегал. С Госпожой было сложнее. Она всегда злилась, видя, что мальчик отлынивает от работы. «Бесполезное отродье!» — кричала она и приказывала лупить его палками. С окровавленной спиной, он все равно приходил и сжимался в комок возле её покоев, пока Госпожа не выходила, гневно сверкая очами, и не тащила его за волосы в самую дальнюю комнату. Там мальчишка отбывал наказание несколько дней, без воды и света, и даже тогда пытался смастерить новый подарок для Госпожи. Возможно, таким образом мальчик пытался их задобрить, а возможно, хотел подружиться. В любом случае, получалось у него плохо. Он совсем не разговаривал, потому что не знал, как говорить, и совсем не играл, потому что не умел играть. Мальчик наблюдал, как сестрицы красятся и внимал каждому их слову, он убирался, стирал, приносил чай, а в свободное время ходил за ними по пятам (потому его и старались загрузить работой по полной). Иногда ночью, если ему никто не открывал, он блуждал по коридорам, словно в поисках чего-то. Мальчику было семь, но смотрел он не как ребёнок, а как доживающие последние дни старик — невозмутимо, с долей усталости и смирения. Мальчику нравились красивые слова, еда, которую Госпожа давала за хорошее поведение, и тишина. С его плеч свисало огромное хаори, женское и пошитое явно не по нему, а рукава нижнего кимоно были точно крылья, и он иногда махал ими на чьи-то слова, словно пытаясь взлететь. Хотя, на самом деле, мальчик не любил птиц и никогда бы не попытался полететь, даже если бы была такая возможность.

***

В главном зале горели свечи. Трепещущее пламя отбрасывало причудливые тени на стены. Тихо пели струны, позвякивала посуда. Запах благовоний мягко разливался повсюду. — Какой забавный звереныш, ну-ка улыбнись. — Насмешливый скрипучий голос заставил слегка нахмуриться. От мужчины разило алкоголем. Он присел рядом с мальчиком и, дыхнув вонью гнилых зубов ему в лицо, заулюлукал: — Ну давай, малыш, я не кусаюсь. Мальчик слышал за спиной взволнованный шёпот сестриц, каждая из которых порывалась встать с колен, чтобы увести мальчишку подальше, но отчего-то не решалась. Их взгляды были полны беспокойства, а лица под слоем белоснежной пудры, казалось, становились бледнее. Страх витал в воздухе, его можно было ощутить, потрогать кончиками пальцев, но мальчик будто не замечал этого. Помня наставления сестёр, он неуверенно сложил тонкие сухие губы в кривое подобие улыбки, больше напоминавшую заискивающую гримасу. — Обезьяний детёныш! — расхохотался мужчина и захлопал, словно увидел самое смешное представление в мире. Перешептывания внезапно смолкли. Госпожа возникла будто из неоткуда, и её ладонь, вопреки кажущейся хрупкости, крепко, едва ли не до хруста сжала косточки детского плеча. Госпожа не ходила, а плыла грациозным лебедем. Сестрицы тайком завидовали её отточенным изящным движениям и тихим шагам. Даже на седьмом десятке её походка оставалась такой же плавной и бесшумной. — Благородный господин желает купить мальчика? — На лице, не тронутом морщинами, расцвела доброжелательная улыбка. — Уверяю, вы не пожалеете. Он дивно пляшет и непременно сумеет вас развлечь, правда, малыш? Острые когти с силой впились в кожу мальчика. Он закивал болванчиком, чувствуя, как на мгновенье стало трудно дышать. Однако сердце, на удивление, быстро успокоилось. Он знал, что когда-нибудь время придёт, и за доброту Госпожи придётся расплатиться. Единственное, что его тревожило, — то, что, вопреки словам госпожи, танцевал он не очень хорошо. Трудно представить в какой кошмар превратиться его жизнь, если господин будет разочарован. Но мужчина явно не желал тратить кровно заработанные деньги на тощего уродца. Он скривился, осматривая мальчишку с ног до головы, и обратил слегка мутный взор на девушек, склонивших голову и ожидающих его решения. — Я здесь для иного, — ухмыльнулся мужчина и пьяно хохотнул. Он резко встал и повалился вперёд, но удержал равновесие. — Конечно, конечно, благородный господин, — пропела Госпожа, — эта ничтожная всегда готова предложить лучший цветочек. Прошу вас. Стоило только господину скрыться из виду с выбранной девушкой, как в зале словно похолодало, а любезная улыбка Госпожи увяла. Громкая оплеуха заставила мальчика рухнуть как марионетку, у которой обрезали ниточки. Он прижал руку к горящей щеке, смотря вниз. — Ты! — Госпожа метнула полный ярости взгляд на сестрицу Кику, сидящую в центре. Та сжалась и замерла, будто загнанная в угол мышка. — Что тебе было велено? — Клянусь, Госпожа, я заперла его, я не знаю, клянусь, я не знаю... — сбивчиво проговорила Кику и хотела сказать что-то ещё, но из груди, как назло, вырвался сдавленный всхлип. Госпожа схватила её за волосы и заставила приподняться. — Что тебе было велено? — Тон Госпожи был холоден, но её глаза метали молнии. — Отвечай! Сестрица Кику бессвязно лепетала о плохих замках и маленьких глупых мальчишках и молила о прощении, проглатывая судорожные вздохи. Госпожа отпустила её резко, словно ненужную игрушку, вынуждая упасть от неожиданности. И также резко выдернула кандзаси из её причёски вместе с каштановыми прядками. Шпилька с розовеющими цветками сакуры разломилась на части. Так всегда бывало, когда Госпожа злилась: что-то ломалось вокруг неё без надежды на восстановление. — Позже с тобой разберусь, — отрезала Госпожа. — А ты, — обратилась она к мальчику, — идёшь со мной. Знакомая и ставшая почти родной каморка показалась совсем близко. Госпожа толкнула его внутрь и зашла сама. Дверь захлопнулась. Отчего-то звук напомнил мальчику лязганье закрывающийся клетки. А может, просто показалось. — Ничтожество, — процедила она сквозь зубы. — Я кормлю тебя, обуваю, даю кров, хотя могла бы вышвырнуть в ближайшую канаву, и чем ты меня отблагодарил?! Мальчик упал на колени и склонился в поклоне, едва касаясь лбом пола. — Сколько раз я говорила не позорить нас своими нелепыми выходками? Что ты там забыл? Где я приказала тебе сидеть? Мальчик прикрыл глаза и нечленораздельно замычал. Спустя несколько недолгих попыток стало понятно, что он пытается сказать слово: «Искал». — Что ты искал? — выпалила Госпожа. — Способ вывести меня? Ты сведешь меня в могилу, как свою мать! Тогда мальчик впервые заплакал. Но не как обычные дети, а тихо, безмолвно, позволяя нескольким одиноким слезинкам разбиться о дощатую поверхность. Лишь чуть подрагивающие плечи выдали его. Госпожа прищурилась и, присев рядом, приподняла голову мальчика за подбородок. — Не реви, — в её голосе больше не было злости, только учительская строгость. — Человек жалок, когда проявляет слабость. — Она посмотрела на него пристально. — Мальчик мой, ты знаешь: я не люблю насилие. И тем более применять его к своим чудесным цветочкам. Но разве я могу поступить иначе? Скажи, разве я могу оставить безнаказанным нашу безответственную Кику-чан, которая должна была проследить за тобой? А тебя самого? Вы оба ослушались меня. Если оставить подобное без внимания, то что вынесут остальные? Он молчал. — За ошибками следует наказание, — продолжала Госпожа. — Понимаешь? Вновь не услышав ответа, она грубо сжала подбородок мальчишки и повторила: — Понимаешь меня? — Мальчик кивнул и потёрся щекой, на которой осталась красная отметина, о её ладонь. Госпожа хмыкнула, щёлкнула его по носу и протянула: — Чудно. А теперь внимательно слушай. Я обучу тебя обряду захоронения, чтобы никакая заблудшая душа не посетила нас. С сегодняшнего дня это будет твоя работа.