Мальчик, который разбился о волны

Первый господин пропал ночью, а если быть точнее, в час Свиньи. В тот день дождь лил без остановки, и дороги развезло так, что не увязнуть или не застрять колесом в грязи было невозможно. Первый господин исчез, будто его никогда и не существовало. Да и не то чтобы кто-то его искал. Был он обычным пьяницей и личностью крайне самостоятельной: уходил и приходил домой, когда захотел, хотел — работал, хотел — сидел на шее у старшего брата (который, к слову, его внезапной пропаже был только рад). Когда пропал второй господин, никто опять же не среагировал. В конце концов, они были с первым неплохими приятелями и часто выпивали вместе. Второй жил один и после смерти возлюбленной предпочитал топить горе в алкоголе и других женщинах. Лишь небеса знали, куда делись эти двое. Наверняка напились так сильно, что оказались в соседнем городе, а то и в столице. Когда пропал третий господин, забеспокоились, пожалуй, только его жена да продавец рыбы, у которого тот периодически закупался. Не то чтобы третий господин был нелюдим, он, скорее, просто ненавидел всё вокруг — и живое, и мёртвое. Жену он любил не слишком и иногда ходил погулять налево, на что та закрывала глаза. Пропажа его неожиданностью также не была. Порой с гнетущими мыслями о собственной ненужности и ничтожности он мог уйти в запой и вернуться домой через несколько дней. И жена каждый раз встречала его с распростертыми объятиями. Однако сейчас, просидев на веранде очередную одинокую ночь, она чувствовала, что он не вернётся. Четвёртый господин был родом из семьи мясников. Свое имя он оправдывал полностью — человеком был большим. И в росте, и весе. Тело его, казалось, лоснилось от лишнего жира, а многострадальная макушка постоянно билась о верх дверного проема — настолько он был высок. Так же, как предыдущие, он был любителем выпить, но не один, а в большой компании. И не знать его или не замечать было невозможно. Поэтому, когда он пропал, в городе наконец поднялся шум. Когда пропал пятый господин, владеющий лавкой с рисом, кто-то заметил, что помимо любви к крепкому сакэ была у исчезнувших ещё одна общая схожесть — все они были частыми гостями местного борделя и (какое удивительное совпадение!) последний раз их видели, когда они из него выходили. А после след их терялся. Звучало это отчасти глупо, но слухи беспочвенны, для них достаточно любого неверного слова. Они облетели город молниеносно. Каждое слово, передающееся из уст в уста, перевиралось до неузнаваемости. Со временем пропавшие господины стали не пьяницами, а добрейшими и выскоморальными людьми, а бордель превратился в пристанище самих они. И хоть были те, кто не верил в подобную чушь, но когда пропал шестой господин, сомнений не осталось и у них.

***

— Просто безумие! — громкий недовольный крик прокатился по комнате, заставив всех присутствующих поморщится. Сестрицы разом тяжело вздохнули, уже предвидя настоящий скандал. Некоторые заторопились, мечтая скрыться как можно скорее. Умэ и Ран под предлогом того, что им стало дурно, сбежали. Кику юркнула за ними. Остальные же продолжили заниматься своими делами, только с окончательно испорченным настроением. В конце концов, Цувабуки молчала слишком долго. — Это наверняка дура Юри подстроила, чтобы нам насолить! — продолжала сокрушаться она. — Сбежала с каким-то уродом и теперь смеётся, наблюдая за нами. — Не говори глупостей, имоуто, — не выдержала Аой, самая маленькая из всех, и задрала голову: — Ты должна быть рада за Юри, и хватить её уже оскорблять, она тебе ничего не сделала. — Ничего не сделала? — Цувабуки аж поперхнулась воздухом, на её щеках медленно проступили красные пятна. — Да из-за неё Госпожа с нас чуть шкуру не спустила. Вы её защищать ещё собрались?! — Не преувеличивай. — Аой закатила глаза. — Ты больше ныла. И не выражайся так. Хочешь, чтобы Госпожа закончила начатое? — Да ты... Думай, что говоришь! — Это тебе стоит следить за языком, — нахмурилась Аой. — Или нравится, когда плетьми лупят? Не замолчишь — доложу Госпоже про твой грязный рот. — Из-за тупицы Юри попадало всегда нам, что тогда, что сейчас! А теперь из-за её глупой выходки мы увидим свободу только в мечтах. Мне оставалось совсем немного, чтобы выбраться отсюда! Сумирэ водила пальцами по струнам кото (больше витая в облаках, нежели играя) и тихо прыснула. У Сумирэ был нос, приплюснутый, как раздавленный абрикос, кожа белее снега и истерзанные в кровь подушечки пальцев. А ещё синяки на запястьях, скрытые широкими рукавами да маленькими ленточками, пёстрыми такие, чтоб внимание, если что, именно к себе привлекли. Синяки от палки бамбуковой шириной почти с ладонь. И прыснула она не от веселья совсем. Цувабуки бросила на неё испепеляющий взгляд и задержала дыхание: бранные слова готовы были вот-вот сорваться с её языка. — Неужели? — фыркнула Аой. — Кажется, ты уже где-то в своих мечтах. А если тебе так скучно, возьми и займись делом. С этим словами она подошла к худому до невозможности и низкому юноше, который тихо и почти незаметно подметал полы, не реагируя ни на что, выхватила из его рук щётку с длинной ручкой и бросила в Цувабуки. «Это была не твоя щётка», — отстранённо подумал юноша (к слову, здесь его называли отоуто), мысленно провожая её в последний путь. И действительно. Цувабуки вскипела от злости: её лицо раскраснелось окончательно, и она стала похожа на бурчащий котёл, который скоро взорвётся. Ручка щётки в её руках, не выдержав, лопнула, разломившись на две части. В этом Цувабуки напоминала Госпожу. Но если Госпожа уничтожала предметы, так или иначе причастные к её злобе, то Цувабуки разрушала все, что видела. — Ты, ты! — Цувабуки задыхалась от гнева, как вдруг обрушила ярость на отоуто и ткнула в него пальцем. — А ты что вообще здесь делаешь? Хватит уже всем надоедать. У тебя работы своей нет? Отоуто хотел сказать, что это тоже его работа, но лишь вежливо улыбнулся, состроив привычную жалкую гримасу не то плача, не то смеха (впрочем, за плотной вуалью этого никто не увидел), и извинился. Спорить смысла не имело. Тем более Госпожа не давала ему других поручений. В борделе Госпожа строго разделяла обязанности: сестрицы учились играть на кото и сяхисэне, склоняться подобно дивным ивам перед гостями или много читали, чтобы не только развлекать достопочтенных господинов изящными танцами, но и пленять чарующими стихами. А для остального у Госпожи был её ничтожный слуга. Пусть он казался хилым (и вряд ли вырастет ещё хоть на пару сун), это было его преимуществом. Люди охотно впускали его в дом, глядя насмешливо сверху вниз на уродца, который осмелился у них что-то потребовать. Пока он не доставал из широких рукавов иглу, способную проткнуть шею насквозь, или кинжал, надежно спрятанный под верхними одеждами. С острием у горла много не поехидничаешь, от прыткого и юркого юноши далеко не убежишь. Должники сильнее него попадались редко (но даже если бы и попались, нет ни малейших сомнений, что он смог бы противостоять и им). Чаще всего это были грузные мужчины или пожилые женщины, продавшие одну из своих дочерей в цветочный дом. Люди помоложе, как ни странно, платили исправно. В свободное время отоуто занимался чем сейчас: убирался. Иногда застирывал одежду и простыни, иногда готовил, но в основном для Госпожи, когда она просила. Прием гостей организовывала сама Госпожа или тётушка Амико, её правая рука (и страшная любительница командовать), но изредка и это ложилось на его плечи. Можно сказать, работы с детства прибавилось не сильно много, поэтому отоуто не жаловался, выполняя её с охотой и некоторым рвением. Сестрица Цувабуки продолжала поливать грязью и его, и Юри, и Аой, и всех, кто хоть раз попадался ей на глаза (в том числе и несчастных купцов, на которых она тоже отчего-то ополчилась). Она кричала, слишком громко, слишком неподобающе, слишком презрительно, словно пыталась выпустить наружу ненависть (но ненависть эта была, бесспорно, странной, как если бы вас укусила собака, а вы, вместо того, чтобы разозлиться на неё, обрушили бы гнев на незнакомца, стоявшего рядом). И если отоуто привычно пропускал её слова мимо ушей, то Аой подобного нахальства терпеть не желала. — Пожалуйста, перестаньте, — с весёлой улыбкой, словно ничего и не происходит, попросила Танпопо, дева с пухлыми, словно у бурундука, щеками. У Танпопо в серо-карих очах, больших ужасно, как озёра, мелькнул намёк на мольбу. Но Танпопо затем глаза закрыла, улыбнулась ещё шире. Коснулась легко, осторожно ткани кимоно Цувабуки в попытке успокоить. — У нас и так полно проблем. Давайте не будем ссориться и злить Госпожу. Послушаем лучше Сумирэ-чан и успокоимся! Но попытка провалилась. — Тебя никто не спрашивал! А ты, — рявкнула Цувабуки на отоуто, — пошёл прочь! Что тебе здесь нужно? Только всех раздражаешь. — Извини. — Хватит постоянно извиняться. Ты других слов не знаешь? — Прости. — Убирайся! «Но ведь ты сломала щётку», — подумал отоуто, но вслух опять же ничего не сказал и покорно простукал босыми пятками к выходу на улицу, некоторое время все ещё слыша ругань Цувабуки и Аой и попытки Танпопо их усмирить. В небе висело палящее солнце. Была весна, и жара стояла страшная — ни малейший ветерок не шевелил зеленеющей травы и листву низеньких ив. Повсюду виднелись небольшие лужи, в которых отражались рассеянные облака. В последнее время дождь шёл часто. Порой он был мелкий, редкий, идущий по пару раз на дню. Порой лил бесконечно и день, и ночь и нигде от него нельзя было спрятаться. Как невозможно было скрыться и от духоты, оставшейся после него. Но отоуто, будучи существом исключительно хладнокровным, жару не чувствовал совсем. Вероятно, оттого, что в венах его вместо крови текла ледяная вода, которая очень хорошо охлаждала (так уж вышло, что кожа его всегда оставалась на ощупь как у трупа, несмотря ни на что). Он присел у забора и достал половинку никума. В одеждах болотного цвета он издалека напоминал сутулого нескладного богомола, переросшего своих собратьев (не сказать, что намного). Белая вуаль, опускающаяся из широкополой соломенной шляпы на плечи полностью закрывала лицо. Позволяла скрыться от лишних взглядов, и при этом совершенно не мешала обзору. Итимэгаса отоуто надевал во время приёма гостей или чтобы не пугать новеньких. Но чаще всего — по просьбе сестриц, не желающих видеть его тёмных пятен на коже, со временем разросшихся ещё больше на щеке и вокруг глаза. На этот раз компанию юноше составляли кузнечик да одна уж больно разговорчивая ворона, с карканьем описывающая очередной круг над серой кровлей. И если ворона была его постоянной собеседницей (отоуто очень хотелось верить, что каждый день всегда прилетала одина и та же ворона), то с кузнечиком они познакомились недавно. Птица взмывала вверх, стрелой облетала крышу, словно соревнуясь с невидимым соперником, расправляла затем крылья гордо, победно. Дни текли медленно, спокойные и размеренные. Время в борделе почти застыло, и даже ночью, когда должны были звучать музыка и слышиться шорох длинных платьев и фальшиво-кокетливый смех, оно оставалось неизменным. Конечно, случалось, что цветочный дом переживал не лучшие моменты, но и тогда они не оставались без клиентов. Кто-нибудь да приходил постоянно. А ещё в таких ситуациях Госпожу обычно выручал Одаймэ Киоши — пожилой господин из близлежащего города. Он создавал необыкновенной красоты и звучания флейты, которые пользовались большим спросом и у простых людей, и у многих знатных особ. Потому господин был чрезвычайно богат и щедр. Он одаривал сестриц подарками и приносил хорошую прибыль борделю, покупая по две-три девы на всю ночь. Несмотря на то, что официальной причиной визита благородного господина Одаймэ была продажа флейт, создавалось впечатление, что приезжал он сюда специально, чтобы посетить цветочный дом. Однако на этот раз господин не спешил приходить, хотя прибыл относительно давно, что явно не могло не расстраивать Госпожу. Вероятно, грязные слухи напугали и его. Заметив знакомую ковыляющую фигуру, отоуто запихнул остатки булочки в рот и поспешил поприветствовать гостя. На лбу у мужчины красовались белая лента, защищающая от пота. Она съехала на один бок и слегка прикрыла глаз, делая его странным образом похожим на Хитоцумэ-кодзо. Красноносый и пухлогубый, он остановился у  ворот и неуверенно спросил: — Это правда? — и будто испугавшись или смутившись собственного вопроса, добавил: — Ну... что говорят? Про пропажу? Кику-чан ведь здесь не причём? — Этот ничтожный уверяет вас, Хасимото-сан, ни она, ни кто-либо ещё в борделе к исчезновению достопочтенных господинов не причастен. — А Кику-чан, она?.. — В добром здравии. — Быть может, — несколько запинаясь, начал он, — что-то изменилось? Отоуто покачал головой, и надежда в глазах мужчины потухла так же быстро, как и появилась. — Цена остаётся прежней, Хасимото-сан. Но Госпожу не интересует происхождение, так что у вас есть все шансы. Крестьянин потёр нос и вид принял крайне потерянный. Он, не моргая, смотрел сквозь отоуто, а затем кивнул и побрел дальше, изредка поглядывая на бордель, словно желая увидеть в отдаляющихся окнах цветок, который никогда не сможет себе позволить. Отоуто провожал его взглядом, думая о чем-то своём. К примеру, о второй половинке булочки, которая ждала его в кармане рукава, но съесть он её, к сожалению, не мог, потому что работу свою не доделал (не то что бы это была его вина). С мыслями о еде, зловеще прочно засевшими в разуме, он не заметил тихий, слабый голосок совсем близко. Лишь когда кто-то слегка ткнул его в спину, отоуто соизволил вынырнуть из фантазий. Сестрица Кику неловко отпрянула, и щеки её порозовели, как лепестки камелии. — Госпожа зовет тебя. Отоуто кивнул и посчитал нужным сказать: — Хасимото-сан спрашивал о тебе. Брови Кику дрогнули в изумлении, но она быстро взяла себя в руки и, нахмурившись, пробормотала: — И что? Особо важный гость. Денег только на танцы и хватает. Иди уже. В помещении пахло табаком и кедровым деревом. Госпожа сидела за низким столиком полубоком к двери, облаченная в кимоно с крупным узором цветов. Блестящие седые волосы были собраны в высокую причёску, украшенную кандзаси из черепахового панциря. В руке она держала кисэру. Госпожа поднесла трубку к губам, вдохнула неглубоко и с явным удовольствием выпустила дым изо рта. Заметив отоуто, она слегка улыбнулась и жестом подозвала к себе. Отоуто упал на колени и почтенно склонился в ожидании указаний. Госпожа хмыкнула и прищурилась. — Дела идут не очень, мальчик мой. — Она вновь затянулась и тонкой струйкой выдохнула дым. «Дела идут ужасно» подходит лучше. Если даже их постоянный гость отказывается заходить, обходя бордель окольными путями. — Но у меня есть замечательная новость, — после недолгой паузы продолжила Госпожа. — Сегодня у нас появилась новая младшая сестрица. Прекраснейший цветочек совсем по дешёвке. Уверена, её красота вернёт нам былую репутацию. Мальчик мой, проследи, чтобы она не попыталась сбежать, как та дрянь. — На последних словах её алые губы сжались в тонкую полоску. — Госпожа, — осторожно поинтересовался отоуто, — этому ничтожному нужно сделать что-то ещё? Разнести весть? — Весть? — с насмешкой переспросила она. — О, не переживай. Наш дорогой гость уже знает, а если нет, узнает в скором времени. Слухи так быстры, не правда ли? — протянула она последние слова и вдруг нахмурилась. — Где же она? Не успела Госпожа договорить, как дверь распахнулась, и вошла тётушка Амико, таща за собой слабо упирающуюся деву. С белоснежными волосами и чистой бледной кожей, словно не тронутой солнцем, девушка и вправду выглядела редкой красавицей. Ни единого изъяна, ни малейшей неправильной черты — все в ней было идеально. Едва она увидела отоуто, в светлых глазах застыло непонимание. Тётушка Амико дёрнула её вниз и прошипела: «Дура, я же сказала поклониться». — Наконец-то, — раздражённо проговорила Госпожа. Грациозно подплыла к деве и осмотрела её, как обычно осматривают предложенный товар на рынке — скрупулезно, подмечая каждую деталь. Стоило девушке тихо всхлипнуть, и Госпожа недовольно фыркнула: — Чудно. Мальчик мой, отведи её, куда нужно. А Амико-сан и Танпопо-чан пусть пока подыщут ей лучшие одежды. — Да, Госпожа. Коридор, ведущий в комнату для новых сестриц, освещался  несколькими жёлтыми фонарями, потому почти всегда находился в полумраке. Окон здесь не было, а сам коридор петлял, словно желая запутать. — А вы ведь мужчина? — Голос у новой сестрицы показался отоуто немного странным. С одной стороны, он был звонкий, как у многих сестриц, но с другой — в нем проскальзовали немного грубоватые нотки, которые она зачем-то пыталась подавить. — Вы здесь живёте? Отоуто кивнул, и дева заметно расслабилась, а потом заинтересованно спросила: — А как вас зовут? — У этого ничтожного нет имени. Сетрицы называют его отоуто, а достопочтенные гости — сарубобо. — Ох. — Она прикрыла рот ладонью. — Очень... грубо. Спектр эмоций отоуто был незамысловат, и его лицо редко выражало что-то (помимо той странной гримасы). Да и к тому же его, лицо, обычно никто не видел. Оттого отоуто по привычке слегка дёрнул плечом, сам не понимая, что значит подобный жест. Он просто делал так на любые слова, кажущиеся ему бессмысленными или не нуждающиеся в ответе (говорить, что сарубобо — самое лестное прозвище, которое дали ему местные жители, не хотелось). Фонари внезапно погасли, погружая коридор во тьму. «Ветер? Откуда?» — подумал отоуто, краем глаза замечая, как забеспокоилась новая сестрица. — Так бывает, не переживай, — он попытался придать голосу уверенность. Дева кивнула, но на всякий случай вцепилась тонкими пальцами в его хаори. Звук раздался из неоткуда. Кто-то словно шёл рядом и одновременно приближался издалека. Так шелестит подол кимоно. В наступившей тишине шелест звучал неожиданно громко. Громче, чем можно подумать. Отоуто обернулся через плечо и задрал голову, чтобы посмотреть на новую сестрицу (все-таки она была несколько выше его), но та тщетно пыталась разглядеть хоть что-то и не слышала ничего необычного. «Мыши, — успокоил себя он. — Нужно доложить позже». Отоуто с позволения сестрицы осторожно, боясь, что его прикосновение вызовет отвращение, взял её за руку. Зашагал быстрее, окончательно сливаясь с темнотой, но чувство, что кто-то идёт следом, не покидало до самого конца.