Мальчик, который разбился о волны

Госпожа оказалась права (невозможно было подумать иначе). Достопочтенный Одаймэ Киоши не смог сдержать любопытство и желание распробовать новый цветок даже под страхом смерти. Сегодня утром он проходил мимо борделя трижды, заинтересованно вглядываясь в манящие подсвеченные софитом окна. Так уж вышло, что господин Одаймэ происходил из семьи людей творческих и любящих искусство во всех его ипостасях. Потому уж очень нравилось ему созерцать дивные пейзажи, прислушиваясь к пению птиц по утру, горной тишине или шуму волн. В далёких годах своего детства наблюдал он одно подобное явление: небо разразилось тысячью молний и ближайшие воды будто вышли из берегов, а цветы в саду росли как ни в чем не бывало, словно не страшили их ни чёрные тучи, ни раскаты грома, ни ужасный ветер. И так запало оно юному Одаймэ, что не смог он выкинуть эту картину из головы, постоянно вспоминая стойкие стебельки. И с годами он осознавал, что видеть он хочет гнущиеся в его сторону стебли постоянно. А что может быть лучше, чем любоваться прекрасными дикими розами, что за любую сумму придут ему в руки, и слушать их мелодичные голоса? Одаймэ Киоши любил каждую из них, и, выбирая очередной цветок, отдавался без остатка. В перерыве между игрой на флейте и занятием утех он, очарованный красотой девушек, клялся, что обязательно выкупит их. Но влечение проходило, страсть уступала место скуке, а обещания вычеркивались из памяти, и господин Одаймэ искал уже других. Слухи о новом цветке с необычной внешностью распалили господина и зажгли в нём забытые, казалось, чувства. Он шепнул что-то торговцу, имя которого не помнил, и отсыпал ему пару монет, уже представляя красавицу во всех подробностях.

***

— Какая у тебя кожа, — восхищённо воскликнула Танпопо. — Подумать только! Комната для прибывших сестриц была лишь немного похожа на ту, в которой жил отоуто: в ней тоже не было окон, но горел свет в виде расписных алых фонариков. Она казалась гораздо просторней и не напоминала узкое сжатое пространство, но самым главным отличием было то, что здесь стояли небольшая ширма и маленький столик, а в углу лежала циновка (в комнате отоуто вещей не было отчасти потому, что он не считал нужным хранить их и что-то важное всегда носил с собой). Отоуто не помнил точно, когда Госпожа решила переводить новеньких сюда. Однажды ей просто надоели истерики и мольбы, и она начала поступать, как когда-то поступала и с самим отоуто, — притаскивала сестриц и оставляла в полном одиночестве, пока не успокоятся. Дверь Госпожа запирала на замок, и открыть её изнутри было невозможно, и им, напуганным, брошенным в незнакомом месте, отлученным от семьи и лишённым всякой защиты, ничего не оставалось, кроме как смириться со своим положением. Такой была Танпопо, подавленная и убитая предательством, и Юки, малышка, проданная в бордель ещё ребёнком (отоуто иногда вспоминает, как ходил с ней гулять с разрешения Госпожи, показывая улочки и спрятанные от людских глаз места города, и рассказывал ей истории про мальчика-невидимку, которые сам и придумывал), да много кто на самом деле. Со временем это стало традицией, и даже если Госпожа видела, что девушка не собирается рыдать, все равно отправляла её в эту комнату. Танпопо кружилась вокруг сестрицы, щедро одаривая её комплиментами, пока отоуто переливал зелёный чай из чайника для заваривания в чаван. Ненавязчивый аромат, разносящийся повсюду, и красные фонари, слегка искажающие цвета, создавали особую атмосферу волшебства и вместе с тем приносили успокоение. Хотелось закрыть глаза, отгородившись от шума, погрузиться в мысли. В маленьком мирке, созданным самим отоуто, всегда было темно, как в на морском дне, но эта темнота, тёплая, бархатистая, окутывала и обволакивала, уговаривала остаться с ней навеки. Лёгкие шаги юноша заслышал до того, как вошла сестрица Цувабуки в своём лучшем кимоно, сапфировом, с белоснежными журавлями, расправляющими крылья. При том вид у неё был соответвующий — напыщенный и горделивый, будто хозяйка здесь она. В миндалевидных глазах, уже, чем у остальных, горело презрение вперемешку с интересом. Она обратила взор на новую сестрицу, внимательно рассматривающую её в ответ, и нарочито громко фыркнула: — И Госпожа заплатила за это? Такая посредственность должна была достатся за бесценок. Сестрица улыбнулась, ничего не ответив, а Танпопо неожиданно расхохоталась, словно ничего смешнее в жизни не слышала. — Ну зачем ты так, имоуто? — хихикнула она. — Сестрица очень красивая. Ты посмотри, какая у неё кожа, бархатная и гладенькая, лучше, чем у тебя. Цувабуки ахнула, как от оскорбления, и место презрения во взгляде заняла обида. — Как ты смеёшь говорить так?! Что ты вообще знаешь о красоте? Только с чучелами и водишься. Танпопо рассыпалась в извинениях, но в голосе слышалось веселье. Впрочем, Цувабуки его не заметила и недовольно нахмурилась, когда Танпопо переключила внимание на сестрицу. Но выразить возмущение Цувабуки не успела — в комнату залетела тётушка Амико. — Ну-ка живо вставай, — скомандовала она, повернувшись к отоуто. Тот метнулся к ней, прервав маленький ритуал, и тётушка тут же набросила на него ворох одежд, которые несла. — Сейчас мы эту хворную приукрасим. — И вдруг заметила Цувабуки, сложившую руки на груди. — А ты чего здесь, дурная, забыла? Доложу Госпоже, что новеньких обижаешь, она с тебя три шкуры сдерет! — Никого я не обижаю, просто посмотреть пришла. — Посмотрела — катись на четыре стороны, нечего тут ходить. Тётушка Амико уперла руки в бока. Сама она была роста небольшого, и, когда носила гэта, казалась меньше всех. Если бы кого-то попросили описать её тремя словами, то худая, маленькая и сухая подошли бы лучше всего (если бы попросили отоуто, он сказал бы, что она похожа на палочку для еды). Тётушка Амико никогда не собирала волосы в причёску, как это делали остальные, предпочитая тугой пучок, как у отоуто. Да и внешне, скорее, напоминала случайно забредшую в бордель женщину, чем действительно важного человека. Но характер имела упрямый и непробиваемый, так спорить с ней было себе дороже. — Сюкубо-уэ, — елейным голосом протянула Цувабуки. — Зачем вы так? Я может помочь хочу. — Ну так помогай, а не языком трепись. А не будешь, так иди, куда шла! —  Цувабуки закивала, мило улыбаясь, но с места не сдвинулось и как бы всем видом говорила, что делать она ничего не намерена. — Делай что-нибудь! Чего застыла, как статуя? — засуетилась тётушка и дёрнула новую сестрицу на себя.   — Ты главное не переживай, — успокоила её Танпопо, заметив растерянное выражение лица. — Сюкубэ из тебя сейчас красавицу такую сделает — глаз не отведешь. Тебя как Госпожа назвала? Сестрица замешкалась, не зная, что сказать, и чуть поморщилась, когда тётушка задумчиво (а задумчивая тётушка Амико — это что-то страшное и очень резкое) пропустила её локон между пальцами. — Не знаю. Никак, вроде. — Ну ничего, мы тебя сами обзовем как-нибудь, пока Госпожа имя не даст. Как насчёт Рэн? Твои щечки такие мягкие, как лепесток лотоса. — Танпопо рассмеялась и потянула сестрицу за щеку. — Правда здорово? — Конечно, — фыркнула Цувабуки. — Тебе все здорово. — Ты все ещё здесь? — прикрикнула тётушка. — А ну-ка воду пошла греть. Не видишь, у ребёнка волосы грязные. Дурная какая, не успокоиться никак. — Тётушка проследила, как Цувабуки демонстративно разворачивается, чтобы уйти, а затем обратилась к отоуто, служившего вешалкой: — Воду принесёшь. — Холодная. — Дурень, гретую принесёшь! Отоуто кивнул, мыслями пребывая где-то не здесь, а наедине с чашкой риса или сладкой булочкой. Рэн и Танпопо наперебой затараторили о чем-то, как бы с друг другом, но как бы каждая сама с собой. Это было похоже на рэ́ндзю, когда два человека увлечённо двигают камни на доске, а прочие незаинтересованные (в данном случае отоуто и тётушка Амико) наблюдают и думают, когда же игра закончится. Тётушка не выдержала первой: — Не болтать пришли! — И повернулась к Рэн. Танпопо, лишенная возможности заговорить кого-то до смерти, обиженно вытянула коралловые губы трубочкой.  — Все то же, что я говорила до. Не рыдать, не кричать, не браниться — на Цувабуки не равняйся, по ней плётка давно плачет, — не ссориться, никому не мешать, никого не доставать. Особенно Госпожу. Будешь её раздражать — ни живого места не останется, ни возможности уйти. Вон, отоуто пример. Маленький был — Госпожу постоянно из себя выводил, до сих пор рубцы на спине не зажили. Сестрица Рэн испуганно заморгала, и отоуто поспешил её успокоить: — Всё хорошо, Госпожа делала это во благо. Этот ничтожный сам виноват. Он получал наказание заслуженно из-за надоедливости и непокорности. Госпожа готовила его к жизни и показывала его место в мире. Она безмерно добра. Просто её нужно слушаться. — Поверить не могу, — поразилась Рэн. — С... Отец всегда говорил: насилие к ребенку порождает страх, и ненависть и разрушает его изнутри. — Она сделала серьёзное лицо и подняла указательный палец вверх. — У тебя странный отец, — сказал отоуто, но Рэн либо проигнорировала, либо не услышала его (последнее наиболее вероятно, ведь и без того тихий отоуто порой говорил еле слышно, так, что люди, находившиеся в нескольких шагах от него, не могли разобрать ни слова) и продолжила: — И неправильно как-то, что имени у тебя нет. Без имени человек безликий. Как же так у всех оно есть, а у тебя нет? Тётушка приставила к Рэн очередное кимоно, как бы примеряя: — Не только у него нет. Вернее, есть, но ненастоящие, придуманные самой Госпожой, а те, которые при рождение давались, уже и забылись, поди. И вроде есть, а вроде нет. Так что не надо разводить ничего. Никакой трагедии тут нет! Главное — дело, а как назовешься, значения не имеет. — А почему вы «сюкубэ», а та девушка — «имоуто»? — спросила Рэн, проходя за ширму. — Неужели вы все родственники? Или у вас община? Танпопо прыснула в кулак, а тётушка нахмурилась: — Ещё одна дурная. Принято так. Госпожа захотела. Всегда это было, до того, как я пришла ещё. Отоуто знает, он до меня был. Девушки, которых называют «амэ», знают и умеют больше «имоуто». — Будешь хорошо работать и учиться, и все будет прекрасно! — просияла Танпопо. — И долг быстрее выплатишь, — кивнула тётушка Амико. — А мне нужно делать что-то плохое, чтобы стать «амэ»? — Из-за ширмы показалась голова Рэн, и большие оленьи глаза в обрамлении коротких, будто отрезанных, ресниц смотрели взволнованно. — Например, похищать кого-то или убивать? — Последнюю фразу она проговорила еле слышно, на выдохе. Танпоно и отоуто переглянулись, а тётушка разразилась праведным гневом. — Ещё чего, дурная! Наслушаются бредней и не пойми что городят! Тьфу! — И действительно, чуть не сплюнула на пол. Когда наконец пришла Цувабуки и даже принесла деревянный тазик с водой (причём, поставила с такой гордостью, словно он был величайшим её творением. «Не удавилась ведь, дурная», — пробормотала тётушка Амико), она коротко указала отоуто подбородком на дверь. Тот понял её без лишних слов и вышел прочь. Его ждала Госпожа.

***

Ёшицунэ Макото (достаточно ироничное имя для подобного господина) человеком был, надо признать, неординарным. Старый и медлительный, он, однако, умудрялся быть везде и всюду. При том делать так, чтобы о нем не знал никто. Поразительно, но дряхлого торговца рыбой в представлении людей как будто и не существовало. Возможно, оттого, что они попросту не замечали кого-то обычного. А Ёшицунэ Макото был таким до мозга костей. Ни во внешности его, ни в повадках, ни в предпочтениях не было ничего выделяющегося. Он выглядил как типичные старики в Такидзаве — морщинистое лицо с плоским носом, кимоно такого же цвета, как у всех. Он пил и ел то же, что пьют и едят остальные, говорил так же, как они, и не оставлял после себя ничего, кроме дурного шлейфа сплетен. Не было у него ни жены, ни детей, ни родственников — только лавка с рыбой, которой он жил. Проподи он сейчас, как предыдущие господины, спохватились бы поздно, если бы спохватились вообще. Наблюдая за ним с крыши дома, отоуто невольно заметил, что они похожи. В борделе он у всех, конечно, был на примете, но стоило выйти, как он сливался с толпой, какую бы отвратительную внешность не имел. Многие женщины и мужчины носили итимэгаса (хоть она и была у них с более лёгкой и длинной вуалью), а зелёный цвет нравился всем в городе. И если случится значимое событие, собирающее народ, отличить его от других будет невозможно. Но это не столь важно. Госпожа отправила его выследить источник слухов о борделе (очевидно, они надоели ей окончательно), и, на удивление, это оказалось легче, чем он думал. Достаточно лишь быть более внимательным. Одного отоуто понять не мог — если она не знала главного сплетника, кому тогда рассказала о сестрице Рэн? Впрочем, Госпожа не посвещала его в свои планы и не любила, когда суют нос в её дела. Возможно, у неё есть свой человек. Главное, что задание выполнено. Отоуто легко и шустро перепрыгивал с одной крышы на другую. Шаг его был бесшумен, но изящную поступь Госпожи не напоминал ни разу. Как бы отоуто не старался ей подражать, выходило из рук вон плохо. Он ходил неслышно, но слишком стремительно и замедлиться никак не мог. Госпожа сидела за столиком, разбирая гору свитков, грозящих вывалиться за край. Два тусклых фонаря делали тени под её глазами ещё темнее и немного мешали видеть чёткие иероглифы, но добавить света она не хотела — слишком привыкла работать в полутьме. Услышав стук в запертое окно, Госпожа тяжело вздохнула, как вздыхают родители, глядя на выходки своих непутевых детей, и открыла деревянные створки. Сверху свесилась знакомая каштановая макушка. — Что тебе мешало войти через дверь? — тихо хмыкнула Госпожа. — Выяснил, кто обидел моих девочек? Отоуто залез внутрь, надел снова шляпу и припал к полу, рядом с подолом одежд Госпожи. — Ёшицунэ Макото, владелец рыбной лавки. Здоровьем слаб, опирается на одну ногу чуть сильней, чем на другую. Семьи нет, живёт один. Она задумчиво усмехнулась, и тут отоуто пронзила догадка: она знала. Догадалась ли сразу или совсем недавно, но знала, и все это было не более чем забавой, лёгкой насмешкой над ним. — Какая прелесть. Ты молодец, но как же так получается? Оставил новую сестрицу совершенно одну и бросился искать неизвестно кого. А если бы она надумала чего? Взгляд холодный и острый, как кинжал, мог пронзить даже в помусумраке комнаты, но голос Госпожи был весел. Отоуто склонился ниже, хотя казалось уже некуда, и принял правила игры: — Этот ничтожный лишь выполнял поручение Госпожи. Она улыбнулась, удовлетворенная ответом и, заставив жестом подняться, щёлкнула опешевшего отоуто по носу. — Шутка, мальчик мой. Но не забывай, что бывает, когда мои приказы не выполняют, — отчеканила она каждое слово, и отоуто невольно почувствовал жжение в спине. — Если не уследишь за новенькой, ответственность будет на тебе. Ах, да, о чем мы? Достопочтенный Ёшицунэ?.. — Ни разу у нас не был. — Убей его. Мои цветочки не заслужили подобной грязи. Отоуто ответил без малейших раздумий, преданно и привычно: — Да, Госпожа. Громыхнул гром, и хвостатая молния разрезала небосвод. На Такидзаву вновь обрушился дождь.