Мальчик, который разбился о волны

Ёшицунэ Макото умер, когда вместе с ливнем город накрыла долгожданная прохлада. Чай глубокой ночью был традицией пожилого господина, и, конечно, в тот день нарушить её он не смел. Но, к сожалению, человек, самозабвенно поглощеный чем-то и погруженный в мысли, не замечает ничего вокруг. Например, мелькнувшего позади тёмного силуэта и блеснувшего в свете полной луны острия кинжала. Впрочем, даже если бы господин вовремя заподозрил неладное, сопротивляться бы не смог. Болезненная слабость, мучающая его уже который год, была слишком сильна, а убийца — слишком быстр. Когда Ёшицунэ Макото накрыла тень, он успел только ахнуть от ужаса и выронить чаван из дрожащих рук. С утра по улицам пополз молочно-белый туман, такой густой, что его можно было ощутить на языке. Сплошной пеленой он спускался с горы Акута, находящейся неподалёку, словно окольцовывая город и забирая в свои объятия. Такидзава застыл в безмолвии, напуганный внезапной переменой погоды, но затем вновь оживился. Горожане болтали, делясь новостями, и благодарили небеса за ниспосланные милость и избавление от жары. Дети со звонким смехом бегали и прыгали по лужам. Лишь один крестьянин гадал, почесывая затылок, почему его сосед Ёшицунэ решил сбежать вместе со всеми вещами. Одинокая ворона, каркая, высоко кружилась над борделем, будто пытаясь предупредить или рассказать о чем-то. Её крылья были большие, чёрные, будто оторванные от другой более крупной птицы и пришитые к ней, но из-за тумана они виделись нечётко. Очертив последний круг, ворона залетела внутрь, села на створки окна и молча вперилась в отоуто глазками-бусинками, а потом вновь каркнула, на этот раз намного громче и требовательней. Отоуто посмотрел в ответ и, не придумав ничего лучше, достал из рукава половинку никуман и протянул ей. Вид у вороны был как у человека, который понял, что общается с дураком. Госпожа вглядывалась в свиток, но иероглифы никак не хотели складываться в слова, и она потёрла переносицу. — Четвертый раз, — вздохнула она. — И что со зрением? — Пятый, — произнес отоуто, не оборачиваясь. Птица склонила голову в бок. Отоуто повторил её жест. Будь она говорящей, непременно бы фыркнула раздражённо: «Подражатель», а затем добавила парочку нелестных слов. К счастью, разговаривать вороны не умели (а если бы и умели, с ним говорить не стали), поэтому отоуто мог безнаказанно повторять её забавные, как ему казалось, движения. Птица смешно насупилась. Он последовал её примеру. — Что ты сказал? — удивлённо спросила Госпожа. — Вы перечитываете свиток пятый раз. Дважды вы его достали и сразу же отложили, на третий и четвёртый раз вы раскрыли его, просмотрели и закрыли. Это пятый. Госпожа улыбнулась уголками губ, как учитель, удовлетворенный ответом своего ученика, и прикрыла веки, чувствуя, как по телу разливается усталость. Старость подбиралась к ней намного медленнее, чем к остальным, вытягивала жизнь по крупинке, но злосчастные полоски морщин все-таки залегли на лбу и щеках. Однако Госпожа держалась, несмотря на ломящие порой суставы и ощутимо падающее зрение, и не позволяла возрасту брать верх. Перед ней на стол лёг небольшой зверёк из белой бумаги, похожий на лису. Отоуто, оставив ворону в покое, сел рядом на колени и робко, одним пальцем, придвинул его ближе к Госпоже. — Знаешь, мальчик мой, своими проделками ты мне кое-кого напоминаешь, — неожиданно начала она после недолгого молчания. — Госпожа? — Твою матушку. Помнится, она тоже пыталась что-то подобное делать, но получалось плохо. Она была чужеземкой, которую захватили в плен и привезли сюда. Не знала многих особенностей нашей империи и не умела писать, но была непревзойденной красавицей и быстро училась. Мужчины любили её и приносили хорошие деньги, пока она не сделала то, чего не должна была, — понесла. Взгляд Госпожи потемнел, а сама она нахмурилась, будто воспоминания причиняли ей боль. — Эта дрянная девчонка защищала тебя, как могла, и клялась, что ты послужишь борделю. А потом повесилась, чтобы смыть с себя позор. Она считала, что родила монстра, которого я выброшу, как щенка. — Госпожа провела острым ногтем по расплывчатому иероглифу на фигурке. — Твоя мать умерла прямо перед моим приходом. Иногда забавно думать, что, приди я чуть раньше, и она была ещё жива. Но в тот день я открыла дверь и увидела труп, а рядом младенца, уродливого настолько, что больно смотреть. Буду честной, я и впрямь хотела выкинуть тебя, но... когда ты взглянул на меня своими ужасными глазами, то передумала. В них не было ни капли слёз, а детям свойственно плакать, когда они видят смерть. Ты же как будто был знаком с ней всю жизнь. Это поражало, и у меня не поднялась рука. Сама не знаю почему, но о своём выборе я не пожалела ни разу. —  Почему вы решили рассказать это? — Отоуто, словно оглушенный внезапный откровением, отстранённо смотрел в пустоту. — Ворона сегодня замучила. Её крики покоя не дают. Как бы это не было предсказанием, — отмахнулась Госпожа, как от назойливой осы, и перевела тему: — Кто это? — Вы. — Лисица? — Госпожа повертела зверька в руках и хмыкнула: — Интересно. Опять, как мать, воруешь драгоценную бумагу? — Для дела. Мягкий смех Госпожи разлетелся по комнате и внезапно оборвался лёгким кашлем. Отоуто подорвался с места, чтобы помочь, но его остановили. Госпожа невозмутимо достала из рукава платок и стёрла кровь, стекающую с уголка рта. — Госпожа, — обеспокоенно прошептал отоуто. — Ты сжёг вещи господина Ёшицунэ? — спросила она. — Да, как вы и приказали. — Иди. — Но... — Юноша запнулся и добавил, не зная, на что надеясь: — Сестрица Рэн заперта. — Ты смеешь ослушаться меня? Я сказала уходить. — Резкий и холодный тон Госпожи резал как нож. Отоуто почтенно поклонился и бросил последний взгляд на окно, но ворона уже улетела, оставив на полу два чёрных пера. Услышав кашель вновь, он напрягся всем телом, но, не желая злить Госпожу, послушно вышел вон.

***

После часа Лошади отоуто навис над тазом, полном ледяной воды и грязных простыней, безуспешно пытаясь разглядеть отражение. Его лицо не выражало ничего, а внутри с каждым движением растекалось что-то тёмное, словно клякса на белом листе, что-то странное, что-то, что он не мог объяснить простыми словами. Это нужно было ощутить.  Он полоскал простыни больше по привычке. После бессмысленного пребывания под дверью сестрицы Рэн, он вернулся к Госпоже, но та не впустила его, что не могло не насторожить. Перед глазами отоуто все ещё стояла кровь, а не заметить, что приступы кашля, хоть и были редкими, мучали Госпожу давно, он не мог. Странное чувство нарастало.  Когда с простынями было покончено, отоуто отправился на кухню. Сестрицы Танпопо и Умэ с радостью помогли ему собрать поднос для Рэн и попросили передать ей кулон с алым камушком, который сделали специально для неё. Отоуто молча кивнул. Они говорили ещё что-то, но он не слышал. В голове его роем жужжала тревога, а в желудке было пусто, и он, бледнее, чем обычно, шёл до нужной двери, не разбирая дороги. Ноги вели его сами.  Чувство сдавливало горло, заставляло колотиться сердце в груди сильнее. И едва ли оно было направлено к сестрице Рэн. Та, даже сидя взаперти, выглядела прекрасно. Быть может, она, наслушавшись тетушку, опасалась показывать страх, а может, действительно ничего не боялась. В любом случае, волноваться за неё отоуто смысла не видел.   Сестрица Рэн украшала стены самодельными яркими флажками и как раз заканчивала. Натертая благовониями кожа сияла, а локоны были собраны в «шишку», из которой выбивались непослушные пряди. Она старательно, высунув язык, повесила последний флажок и отошла, чтобы рассмотреть свое творение со стороны. Увидев отоуто, Рэн просияла и спросила:  — Как тебе? Очень мило, правда?  — Мило, Рэн-чан испортила причёску, которые делали для неё тётушка и сестрицы.  Рэн неловко дотронулась до волос.  — Правда? Прости, я не хотела.  — Тётушка Амико убьёт тебя. И Цувабуки-чан тоже.  Сестрица напустила на лицо серьёзности и огляделась, словно говорила о страшной тайне. — А есть способ избежать смерти? — спросила она заговорческим шёпотом.  — Не двигаться.  Голос Рэн успокаивал, и странное чувство по-немногу отступало, но отоуто по-прежнему не мог избавиться от мыслей о Госпоже. Он не ощущал, как подрагивали ярко-красные от холодной воды пальцы, держащие поднос, и как сердце порой будто проваливалось в пропасть.  Она тихо рассмеялась, вырывая отоуто из прострации.  — Ты принёс мне поесть? — удивилась она, словно до этого он не делал то же самое.  — Сейчас час Козы. — Юноша отставил чашку с рисом и клецками из желудевой муки.  Рэн охнула:  — Так быстро день почти пролетел? Я и не заметила, — и затараторила о своих делах за сегодня: о том, как разбирала шкафчик, стоящий в углу, как составляла икебану, как подбирала подходящий цвет для флажков, как делала их и прочее.  Отоуто внимательно слушал и, когда она остановилась, чтобы перевести дыхание, спросил:  — Что это? — указал он на маленький извивающийся узор у неё на щеке.  Рэн коротко улыбнулась: — Ну своеобразный способ успокоиться. В нём спрятан иероглиф «сила», если приглядеться. — Её взгляд засветился восторгом. — Хочешь, я и тебе такой нарисую?  Сестрица потянулась к его вуали, но он резко схватил её за запястье, сжимая крепко скорее от неожиданности, а не от желая причинить боль. Только сейчас отоуто понял, какое оно широкое. Опомнившись, он отпустил её руку, и та безвольно упала. — Прости, — отступила Рэн. — Не хотела обидеть. — Всё хорошо, извини. Этот ничтожный не любит, когда трогают его итимэгаса. Нужно было сказать. — Но почему? Ты прячешь что-то? Отоуто молчал с минуту и еле разлепил губы, чтобы сказать: — Этот ничтожный плохой человек. В прошлой жизни он делал что-то ужасное и поэтому родился уродливыми. Это кара Небес.  — Почему ты так решил? Внешность не может быть наказанием. Она просто есть. Разве ты знаешь волю Небес? Вдруг они, наоборот, выделили тебя из остальных, чтобы показать свое расположение? Мой отец говорил: лучше один день быть человеком, чем тысячу — тенью.  Отоуто замер на мгновенье:  — А последнее тут при чём?  — Не знаю, — беспечно пожала плечами она. — Он всегда так говорил. Суть в том, друг мой, что у тебя милые пятнышки. — Она обхватила его ладонь и провела по мелким тёмным полукругам, хаотично разбросанным по коже. От прикосновения отоуто невольно вздрогнул. — И я уверена, они ничем не отличаются от того, что у тебя на лице. Ты ведь умный господин, верно? Твоя внешность не проклятье, а дар! Небеса наградили тебя!  Слова Рэн эхом отозвались в голове. Отоуто глупо разглядывал руку. «Небеса наградили тебя» звучало как утешение или лёгкая насмешка, как если бы немого называли «говорун». Но в лучистом взоре не было ни намёка ни на то, ни на другое, и отоуто немного растерялся. Рэн говорила не язвительно, а искренне, будто и вправду в это верит.  — Хочешь, судьбу расскажу? Ну, твою судьбу.  — Ты демон? — Да, — гордо улыбнулась Рэн. — Самый настоящий.  — Разбрасываться такими словами опасно, — пожурил её отоуто. — А не касаясь можешь? — Конечно! Да хоть с закрытыми глазами. Энергия ки неуловима, — протянула она важно, а затем рассмеялась. — Давай.  Рэн прикрыла веки и сосредоточилась, словно действительно могла предсказывать будущее, но стоило ей заговорить, как отоуто понял, что это далеко не так.  — О, прекрасная судьба, друг мой. Я же говорила: ты особенный. У тебя... необъяснимый характер, да. Вероятно, он настолько сильный, что я не могу его распознать. Тебя ждут трудности и испытания, но ты сумеешь побороть их и обрести себя. У тебя очень хорошая ладонь.  — Спасибо, это о-хаси. Рэн открыла глаза и с недоумением обнаружила, что «колдует» над не пойми откуда взявшимися палочками для еды.  — Так не честно! Ты обманщик! — обиженно надулась она, вызвав у отоуто лёгкий сдавленный смешок.  Однако её гнев быстро сменился на милость. Рэн хитро посмотрела на отоуто исподлобья и пролепетала с легкомысленной игривостью:   — Слушай, а я кое-что получше придумала. Давай сыграем. Правила простые: я рассказываю свой секрет, а потом спрашиваю о твоём, ты отвечаешь и задаёшь мне вопрос. Только чтобы это секретные секреты, которые знаешь только ты или кто-нибудь важный, — понизила она голос до шепота. Отоуто проследил, как дёрнулся выпирающий кадык, когда она с явным удовольствием проглотила клетцку, взятую со стола. — Что-нибудь интересное.  — Кажется, это называется «беседа».  — А вот и нет! Ты начнёшь. Рассказывай.  Отоуто задумался. За всю его жизнь у него не было того, что можно назвать секретом. Госпожа знала о каждом его шаге, о каждой безделушке, что хранится в кармане рукава, о каждой мелочи, вплоть до его отхождения ко сну. В каморке не было ничего, позволявшее делать что-то в тайне. Он не играл на кото, не писал стихи, не увлекался живописью. Просто жил. Рассказывать было нечего. Но он попытался вспомнить что-то интересное. — Отец этого ничтожного лучший мастер флейт, — наконец произнёс отоуто. Сестрица восторженно выкрикнула: «Правда?», и он кивнул, не ожидавший такой бурной реакции. А потом Рэн набросилась на него с вопросами, и отоуто окончательно потерял дар речи. — А как ты узнал? Ты этим пользуешься? Почему он тебя не забрал отсюда? Ты можешь о нём рассказать? Где он был вчера? Он стоял молча, поражённый, не знающий, как реагировать. Сестрицы тоже порой были чрезчур резки (особенно Цувабуки), но зачастую друг с другом (или с новенькими, если это Цувабуки). — Госпожа так говорила, — нашёлся он спустя время долгого безмолвия. — Достопочтенному господину, вероятно, стало скучно, и он решил купить на ночь этого ничтожного. Госпожа тогда сказала, что у этого ничтожного хороший слух потому, что его отец — лучший мастер флейт. Выражение лица Рэн было нечитаемо. Она снова улыбнулась, но уже не так, как раньше. Словно постарела на несколько лет, и во взгляде проскользнуло неуловимое. — Ты и твои сестрицы прошли через многое. — Рэн не спрашивала, что случилось позже, и отчего-то отоуто был ей благодарен. — Знаешь, я думала: ты преследуешь должников. Ты очень маленький и кажешься слабым, но, когда я держала твою руку, чувствовала, что это не так. — Этот ничтожный просто работает здесь. А в чём заключается работа, зависит от желания Госпожи. Так... Как насчёт Рэн-чан? Кто её родители?   — Ой, мой отец. — Рэн запнулась. — Мой отец самый потрясающий человек на свете! Он меня всему научил и не бросил, даже когда все валилось из рук. — А потом смотрела долго сначала в стену, затем на отоуто, размышляя. — Знаешь, нет. У меня нет отца. Никогда не было. Его заменил другой человек, но и его давно нет. Но я хочу. Хочу называть того человека отцом. — Кто тогда продал Рэн-чан сюда? — А это уже следующий вопрос.  — Но Рэн-чан так и не ответила.  — Моя очередь! Я очень-очень сильно люблю расписывать веера. Только никому! — Сестрица приложила указательный палец к губам. Пока отоуто думал, что ужасного в том, чтобы рисовать на веерах, спросила: — Скажи, а некоторые девушки не кажутся тебе немно-о-ого странными? Будто они что-то скрывают?  Юноша дёрнул плечом, а потом решил пояснить:  — Нет. А должны? Все сестрицы разные, но их вряд ли можно назвать странными. Рэн-чан очень любопытная. Кто-то завладел её вниманием?  — Нет-нет, не подумай ничего дурного. — Рэн замахала руками. — Просто, возможно, тебя привлекло что-то необычное в их поведении? —  Нет. Хотя Цувабуки-чан стала ещё более раздражительнее. Она говорила, что это из-за отсутствия гостей, что странно. Обычно на мужчин у неё аллергия.  — Аллергия?  — Когда она видит их, у неё чешутся руки. Она так сказала.  Рэн расхохоталась и внезапно напомнила отоуто извалявшуюся в муке Танпопо. Трудно сказать, как и когда конкретно это произошло, но засмеялась Танпопо тогда впервые. Так же звонко, запрокинув голову.   — Иногда... — начала Рэн.  — Но этот ничтожный не задал вопроса, — возмутился отоуто.  — Задал, и я на него ответила.  — Рэн-чан не соблюдает правила собственной игры.  — Я её придумала, мне можно! Когда я была маленькой, то часто плакала из-за пустяка: разбитого колена, царапки и так далее. Из-за этого брат дразнил меня плаксой и нюней. Теперь ты. Сколько мне здесь ещё сидеть? Я устала, — протянула она. — Ни разу не слышала, чтобы в борделя кого-то запирали, да и ещё надолго.  — Это решение Госпожи. Её приказы неоспоримы. Не волнуйся, когда Госпожа продаст тебя, тебе выделят другие покои. Ты сможешь выходить из них в любое время.  Улыбка Рэн застыла.  — Что? — глухо переспросила сестрица.  — Этот ничтожный неправильно выразился, — поспешил исправиться отоуто, глядя на широко распахнутые глаза, в которых плескался страх вперемешку с недоумением. — Рэн-чан не будут перепродавать другим людям. Госпожа хочет, чтобы один господин выбрал её и заплатил хорошую сумму. Рэн-чан повезло, она настоящая красавица. Если она не разочарует господина, то сможет уйти. Не сразу, конечно, а когда выплатит долг.  — Ты хочешь сказать... — сестрица замерла на полуслове, но отоуто понял её и кивнул. Рэн зажмурилась. — И что за господин?  Отоуто открыл было рот, чтобы ответить, но за дверью послышался крик сестрицы Аой, зовущий его. Он извинился, поблагодарил за приятно проведённое время и поклонился.  — Лучший мастер флейт, — произнёс отоуто у двери и ушёл, оставляя Рэн в замешательстве и растерянности.

***

Вечер близился неумолимо. Сестрица Рэн, судя по непроницаемому взгляду, прибывала в глубоких раздумьях, пока Танпопо и отоуто маячили на фоне. С тех пор, как они вошли, она ни разу не моргнула, продолжая улыбаться.  — Смотри, тебе пойдет. — Танпопо похватила нежно-голубое одеяние и всучила сестрице. — Это твой цвет! Рэн провела по нежной и приятной на ощуть ткани и зашла за ширму на негнущихся ногах. Сначала не было ни звука, а затем послышалась возня и протяжный стон — сестрица упала, запутавшись в собственных ногах. — Милая, тебе помочь? — поинтересовалась Танпопо. Ответом ей было короткое сдавленное «нет». — Ну какая же ты прелесть! — воскликнула она, когда Рэн вышла. — Сейчас ещё прелестней станешь. Отоуто начал расчесывать сестрице волосы, а Танпопо взялась за краску. Густо забелила лицо, обвела лоб по краю чёрной тушью, нарисовала на нём гротескные точки бровей, а потом взялась за румяна и лёгкими штрихами дополнила картину. — Готово! — Тонпопо хлопнула в ладоши. — Не как у тётушки Амико, но все же. Отоуто тем временем собрал локаны в тяжёлый высокий узел, оставив две прядки по бокам, и закрепил его множеством изящных кандзаси. — Вы расскажите о господине? — наконец спросила Рэн. — Господине Одаймэ? — бодро переспросила Танпопо. — О, не стоит волноваться. Главное — быть  умницей и делать всё, что он говорит. А ещё желательно уметь петь или иметь музыкальный слух, но это не обязательно. — Петь? Я не умею петь. — Это понятно. Ты сейчас пока имоуто, как Цувабуки-чан. Ничего, быстро научишься! А если заметишь, что он злится, сделай так. — Тонпопо вскинула руки над головой, словно защищаясь от удара. — А то такое дивное личико испортишь. — Он может?.. — Только если сильно разозлится. Как-то он бросил в меня осколок от вазы. Разбил и бросил, представляешь?! Даже шрам остался! «Было бы странно, если бы он не остался», — подумал отоуто. — Смотри, — бойко произнесла она, но, опомнившись, зыркнула на отоуто и бросила шутливо: — Отвернись, бесстыдник. Юноша хотел сказать, что он вообще-то этот шрам и обрабатывал, но промолчал и послушно выполнил просьбу. Танпопо обнажила ключицу, показывая уродливую глубокую полосу. — Было больно, но мне повезло. Могло быть и хуже. А все из-за чего, из-за того, что я якобы вижзу, как мартышка! Так что будь осторожнее. — Не волнуйся, амэ-уэ, на мартышку наша милашка похожа разве что внешне. — В комнату вошла сестрица Цувабуки и недовольно нахмурилась: — Вы начали без меня?! — Кто виноват, что тебя так долго не было, — парировала Тонпопо. — Я была занята. — Цувабуки оглядела Рэн оценивающе, остановившись на причёске.— Неплохо. — Благодарю, наш друг постарался, — улыбнулась Рэн и дотронулась до головы. Цувабуки едва не задохнулась от возмущения: — Ты позволила мужчине дотронуться до женских волос? Да ещё и этому? То-то я смотрю вышло убожество. Как ты могла допустить подобное?! Танпопо вздохнула и попыталась её успокоить. — Почему ты ведёшь себя так? — спросила Рэн. — Ты ведь имоуто и ничего не умеешь, как и я, но постоянно говоришь неприятные вещи другим и показываешь себя надменно. Зачем ты достаёшь отоуто? Что он сделал тебе? Как можно ненавидеть человека просто так? На миг в помещении воцарилась гнетущая мёртвая тишина, глубокая, как в могиле. Рэн заозиралась по сторонам, не понимая, что сказала не так. Тонпопо нервно хихикнула. Отоуто нашёлся первым: — Все хорошо, Цувабуки-чан может вести себя как хочет. Этот ничтожный привык. Цувабуки сжала ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу, и яростно выпалила: — Не твоё дело! Никто, кроме Госпожи, не имеет права затыкать меня, тем более неизвестная страшная девица. Кто ты такая, чтобы командовать здесь? Появилась не пойми откуда и смеешь рот другим закрывать?! — И язвительно прошипела: — Удачи с господином Одаймэ. Надеюсь, тебе понравится. — Скажите, а господин местный? — поинтересовалась Рэн, стоило Цувабуки выйти, хлопнув дверью. — Нет, он приехал сюда недавно. Цувабуки-чан обиделась — сказал отоуто, смотря сестрице в след. — Брось ты, потом извинишься, — успокоила его Тонпопо и обратилась к Рэн: — Тебе зачем? — Да просто. А как давно? — Так сразу не вспомнишь. — Тонпопо стала считать на пальцах, бормоча что-то про себя. — Девять! Девять дней назад. — Девять, — повторила Рэн и задумчиво прикоснулась к подбородку. Когда наступило время фальшивого кокетства и шелеста одеяний, отоуто вёл Рэн, служил и своеобразной поддержкой, и проводником (по по крайней мере, она так считала). Он осторожно помог ей спуститься на окобо(в них трудно было ходить, не опираясь на кого-то ещё) и сесть на место. На её место на небольшой мягкой подушке. Оно выделялось из остальных яркостью и красочными узорами. Босоногие сестрицы сидели рядом, одна краше другой, но одеты были в ничем не примечательные кимоно, и каждому становилось понятно, что здесь они лишь для вида. Тётушка Амико стояла позади, контролируя процесс. Зазвучала музыка, лёгкая, нежная. Повеяло сладкими благовониями. Пожилой мужчина в расшитых золотом одеждах зашёл важно — виновник торжества, никто иной, как достопочтенный Одаймэ Киоши. Вряд ли в мире возможно найти человека с более небрежными и пренебрежительными движениями. Любой жест его отдавал гордыней и непомерным самолюбием. Госпожа поклонилась, приветсвуя гостя. — Добрый вечер, Одаймэ-сан, приятно видеть вас вновь. — Она обмахнулась веером, пряча за ним довольную ухмылку. — Чем эта ничтожная может вам помочь? — Добрый вечер, а уж мне-то как приятно. — Но, вопреки собственным словам, голос его звучал насмешливо. — Я наслышан кое о чём. Говорят, у вас появился новый цветок. — Ну конечно-конечно, пройдёмте. Увидев деву, Одаймэ Киоши тотчас остолбенел, а затем блестнул зубами и, подойдя ближе, с наслаждением вдохнул запах одной из нисподающих прядей. Рэн едва не скривилась от отвращения, но сдержалась и заставила губы сложиться в соблазнительную улыбку. Получилось плохо, как будто на лицо приклеели маску, но господин Одаймэ не заметил, восхищенный белизной волос и красотой глаз, обрамленых белоснежными ресницами. — Прекрасно! — горячо вскричал он, как обезумевший. — Она прекрасна! — Бесконечно рада, что она понравилась вам, благородный господин. Уверена, она скрасит ваш вечер. Одаймэ Киоши не слушал Госпожу, пожирая юную деву глазами. Рэн шла под руку с господином медленно, будто на казнь, пытаясь оттянуть момент. Как только они скрылись из виду, девушки потихоньку разбрелись, перешептываясь между собой, а тётушка Амико начала собирать вещи. За спиной отоуто послышись тихие смешки, и, обернувшись, он подошёл ближе. — Госпожа? Она спрятала веер и взяла излюбленную трубку, поданную тётушкой. — Многоуважаемый господин мнит себя выше всех, не исключено, что и богов, будучи простым мастером музыкальных инструментов. Талантливым, не спорю. Но есть ли толк от таланта, если ты не представляешь из себя ничего? — Госпожа выдыхнула дым. — Они одинаковые — те, кто приходит сюда. Они так жалки и смешны в своей безграничной похоти. Изо дня в день здесь собирается множество разных мужчин, но я не вижу отличий. Чем господин Одаймэ отличается от простого пьяницы? Те же выражения лиц, те же взгляды. Честью? Далеко ли на ней уедешь? Да можно ли назвать такого, как наш любезный господин, человеком чести? Вот что забавно. Я права, мальчик мой? — Да, Госпожа. — Чудно, запомни это, — прищурилась она с неким лукавством. — А теперь за работу. Но отоуто не успел сделать и шага, как со всех сторон раздались истошные крики. Его накрыло жаром. Юноша ощутил резкий запах гари и жженого дерева. Бордель горел.