Мальчик, который разбился о волны

Хаяси Тетсуо проснулся от странного шума ранним утром, когда восход только окрашивал небо багрово-золотистыми всполохами. Ямабуси, сидящий в дверях, и до того плохо спал, а тихие голоса, возня и лёгкие, почти неслышные шаги разбудили окончательно. Он широко зевнул, с трудом разлепил глаза и заметил отоуто, держащего мешочек и небольшую лопату и разговаривающего с господином Хасимото. Последний постоянно оглядывался, посматривая на дверь комнаты, в которой угнездились девушки, а первый стоял, как приросший к земле, и кивал на каждое слово. Понять, о чём именно они говорят, было невозможно. Тетсуо заинтересованно разглядывал тощую угловатую фигуру, пытаясь осознать, что с ней не так. Нет, с самой фигурой всё было нормально (за исключением того, что она, похоже, состояла из одних костей без единого намёка на мышцы), а вот с её обладателем — явные проблемы. Первое впечатление он произвёл необъяснимо странное. Хаяси не был из тех людей, что судят по внешности, но если бы дело было только в ней. То, что мальчишка ходил босиком, конечно, объяснялось жизнью в бордели, но готовность продолжать калечить ноги несмотря ни на что поражала, а глупая шляпа вызывала смех — настолько нелепой и большой она выглядела у него на голове. Подобную ауру он в последний раз чувствовал давно, лет десять назад, когда был ещё юнцом. У демона. С зубами острее, чем кинжал, и когтями, разрывающими плоть. Демон, однако, не хотел его убивать, и он тоже не хотел убивать демона, но пришлось. Аура была не сильной и не слабой. У неё, как и у всех, был цвет: тёмно-зелёный, окутывающей хозяина густой дымкой. Она змеёй ползала по ногам, рукам, особенно любила задерживаться на шее, но казалась неуловимой, непонятной. Она не таила в себе ничего. Хаяси встал, чем привлек к себе внимание. Двое, как один, мигом повернули головы в его сторону. Отоуто привественно поклонился: — Доброе утро, достопочтенный Хаяси-сама, просим простить за бестактность. Мы не хотели вам помешать. — И вышел за дверь, всё ещё босой, с успевшими загрязниться окровавленными повязками на ногах. Тетсуо проводил его слегка замутнённым взглядом. — Хоть бы сандали какие надел, — проворчал он немного сиплым после сна голосом и спросил: — Куда это он? Хасимото неловко потёр нос, ответил коротко: — Копать.

***

Город не спал, но был спокоен и тих. Город молчал. Не в привычном понимании — он полнился звуками и голосами, но никогда в них не проскальзовал интерес к вещам, происходящим вокруг. Разлетевшиеся слухи про бордель были и исключением, и нет одновременно. Их было много. Они слышались на каждом шагу, переходили из уст в уста, когда жил Ёшицунэ Макото, но внезапно он исчез и забрал слухи с собой. Никто не беспокоился о нём, не причислял к очередной жертве. Никто о нём не вспоминал. Город молчал. Это было его особенностью, единственным, что отличает от остальных городов. Он был стар, забывчив и одинок, огражденный со всех сторон лесом и горными хребтами. И его не любили. С ним уживалились, как с немощным стариком, который уже не приносит пользу ни дому, ни обществу, но попросить уйти его не могли. Город это понимал. Отоуто плёлся по улочке, неосознанно (или нет) наступая на камни и корявые палки, попадающиеся на пути. Повсюду были лица. Женские, мужские, детские, чужие. Люди толпились, работали, болтали, смеялись, и их короткие обрывистые фразы отзывались в голове эхом, а потом пропадали, заменяясь звенящей тишиной. Отоуто небрежно волочил за собой лопату. Тяжёлые неторопливые шаги Хаяси, следующего за ним, он услышал сразу, но виду не подал. Маленькая девочка вместе с подругой наблюдала за ними с любопытством. Отоуто пришёл на место и наконец оторвал взор от дороги, о чём тут же пожалел. Руины остались руинами. Чуда не произошло. Бордель не отстроился заново, Госпожа и сестрицы не востали из мёртвых, а по-прежнему лежали здесь. Его не разбудили. Разгребая обломки, отоуто поймал занозу. Разглядывал её долго, изучающе, а затем резко провёл рукой по дереву. Ещё одна заноза впилась в палец. Потом они покрыли ладонь множеством чёрточек. Когда сжать её без боли стало невозможно, он взял лопату и начал копать, не моргая и не замечая ничего. Хаяси подошёл со спины. Плечи отоуто слегка вздрогнули, но сам он не остановился. — Тебе следовало позвать нас, — пробасил тот и почесал щёку. — Их много. Юноша не отозвался, поглощённый работой. — Какой упёртый. — Уголки губ скрылись в кончиках усов. — Мне нравится. Давай помогу. Это был не вопрос. Хаяси держал такую же лопату, только поменьше и с более кривым черенком. Заостренное полотно ударилось в немного влажную землю. Рыть было легко. Ямы заполонили места возле плакучих ив, что склонялись низко, словно желая дотронуться ветвями до могил. Тени постепенно укорачивались, солнце поднималось в небо. Нависло вскоре, припекая головы. Хаяси снял белую безрукавку, чтобы хоть немного спастись от жары. Повязал на пояс. Пот со лба вытер. Того же цвета хакама испачкались по краю в грязи, но он не обратил на это никакого внимания. Оставалась последняя. Отоуто приблизился на нетвёрдых ногах и медленно опустился на колени, отягивая момент. Госпожа взирала на него пустотой. Он прикрыл её глаза дрожащей ладонью, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Хочешь, я?.. — Нет. Отоуто поднял её бережно, перенёс в выкопанную яму и накрыл лицо белой тканью, как и остальных сестриц. Сново стал копать. — Эй, — позвал Хаяси через некоторое время. Он не слышал. Полотно двигалось взад-вперёд, но ни взгляд, ни лицо не выражали ничего, словно разум был где-то далеко. Кровь стучала в висках, капли пота стекали по спине, слабый ветер обдувал шею. Отоуто ничего не говорил и ничего не чувствовал. Кисэру жгла под сердцем, а внутри медленно разливалась темнота. Только она уже не была теплой и манящией. В ней было холодно, и даже что-то сильное звучало приглушенно, отдалённо, будто это происходило не с ним, а в другом месте с другим, просто похожим на него человеком. Отоуто не знал этого человека. И не хотел знать. — Эй! — вновь позвал Хаяси, на этот раз намного громче. Юноша моргнул, возвращаясь в реальность, и повернулся к нему. — Ты перестарался, — хмыкнул ямабуси, указывая черезчур большую кучку земли. — Начинай. Отоуто отложил лопату и приступил к обряду. Достал из мешочка курильницу и квадратную подставочку. Взял тремя пальцами щепотку благовонного порошка и вскинул руку высоко, занося над ними. Мир вокруг застыл, оцепенел, наблюдая за ритуалом. Не двигались ивы, не шелестили больше листьями. Затаил дыхание город. Порошок, словно пепел, посыпался на угли. Зажглись палочки благовоний. Отоуто сжал одну из них. Хаяси сел рядом с ним, забрал вторую. Они молились негромко, едва шевеля губами, пока палочки не истлели до конца. Отоуто не поднимался. — Хватит. — Тетсуо похлопал его по плечу. — Только хуже себе делаешь. Давай, нужно отдохнуть. — Простите. — Он отряхнулся и встал. Черноокая ворона покружилась над ним и, каркнув, села возле могилы. Хаяси и отоуто перебрались на поваленное бревно неподалёку. Ямабуси наполовину обнажил катану, следил за отблеском солнца на стали. Следил обеспокоенно, хмурясь и поджимая губы. — Господин? Хаяси потёр переносицу и убрал клинок в ножны. Погладил их как бы успокаивающе и произнёс недовольно: — Она волнуется. — Убрал краем рукава стекающий пот. — А ещё ты ей не нравишься. Ей кажется, что ты демон. — Ему многие так говорят. — Отоуто кивнул самому себе и подозвал ворону. Та подзываться не спешила и расхаживала туда-сюда, точно стражник у ворот. — Почему вы говорите о ней как о живой? — Потому что она живая. Пусть не человек, но все равно. Не только люди, знаешь ли, хорошего обращения заслуживают. — А после Хаяси достал мешочек, набитый доверху очищенными орехами. — На, Рыбёшка, поешь, а то невозможный какой-то. Он осекся. Неловко потёр шею, осознавая, что только что сказал незнакомцу. — Прости. Не хотел тебя оскорбить. Не злись, если я или Хиройуки тебе покажемся грубыми или резкими. Мы лет тридцать по горам скитаемся, не упомнить уже. Давно от общения отвыкли. — Этот ничтожный не достоин ваших извинений. Он благодарит достопочтенного господина за щедрость. — Отоуто склонился в поклоне, взял мешок. Смотрел на него непроницаемо, без каких-либо эмоций. Успокаивал себя, что выполнил работу, а значит, заслужил, но глухое чувство вины не позволяло... Ничего не позволяло. Въелось, как пятно. Вцепилось когтями, отпускать отказываясь. Отоуто покрутил орех, положил обратно. Спросил, чтобы отвлечься: — Рыбёшка? — Глаза у тебя как у мёртвой рыбы, — пожал плечами Хаяси. — И вообще ты на карпа похож. Тоже мёртвого. — Вы заметили, — то ли спросил, то ли вымолвил отоуто. Тише, чем обычно — Ещё бы, а как не заметить? Интересный ты, конечно. — И вам не противно? — С чего вдруг? Противно от поведения должно быть, а не от внешности. Не твоего, а в целом, имею ввиду. Я тоже не красавец, но живу же как-то. Отоуто обратил взор на ладони. Ладони, покрытые теперь тёмными полосками заноз, которых он будет выковыривать позже остриём, уродуя кожу сильнее. Ладони с россыпью кривых бесформенных пятен, расползающихся кляксами. Их, эти ужасные пятна, можно было срезать ножом, закрывать от мира сплошным порезами, оставляя шрамы. Их можно было позволить окунуть в кипяток на радость сестрице. Иногда Госпожа говорила, что боги были слишком заняты, даря ему новое воплощение. Им не хватило времени смыть с его тела грязь. Маленький отоуто ей тогда верил. Маленький отоуто с тех пор и не вырос, потому верил ей всегда.  Господин сказал, что ему не противно. Он просто ещё не видел всё. — Хаяси-саме идёт, — прошептал юноша. И не соврал. Он действительно так считал. Шрамы — не пятна. Почти всегда к лицу. — Неужели? А тебе не идёт? — Он вскинул бровь с насмешкой. — Ты слишком молод пока, чтобы осознать: твои недостатки — это твои достоинства в будущем. И не надо так глядеть. Да-да, я прекрасно чувствую твой взгляд. Не делай вид, что не понимаешь, о чём я. Хаяси хмыкнул. Слишком знакомо. Отоуто невольно вздрогнул. — Это твоя тактика — игнорировать то, что не нравится? И, кстати, ты так и не представился. Хочешь остаться Рыбёшкой? — Этот ничтожный бесконечно уважает опыт достопочтенного ямабуси и благодарит его за урок. Называйте этого ничтожного отоуто. Вторая бровь взлетела на лоб. — Но ведь это не имя. Ты не мой младший брат, чтоб я тебя так назвал. — Сестрицы так зовут этого ничтожного. — Я слышал, но не очень-то похож на твою сестрицу. — Имя — не самое главное. Госпожа тоже никогда не называла своё и никому не позволяла узнать. — Чудак ты, конечно. И сестрицы твои тоже, раз не догадались, что к человеку нужно как-то обращаться. У тебя прозвище какое-нибудь есть? — Сарубобо. — Прекрасно. Ещё бы псиной вшивой звали. — Хаяси фыкнул и сложил руки на груди. — Сестрицы настолько сильно любят? — Горожане. Хаяси перекосило. Он дернул подбородком и цыкнул: — Они-то, наверное, писаные красавцы. Очень хочется увидеть тех выдумщиков. Им поэтами надо быть, не меньше! — Вновь погладил ножны, а затем забарабанил по ним в задумчивости. Блестящие на солнце золотые узоры ветвились, переплетались меж собой, их окомляя. Катана усмехалась, подначивая, издеваясь шутливо. Кровавый, как зернышко спелого граната, рубин на конце её рукояти, в отличие от хозяйки, сохранял спокойствие. — Неужели никто из твоих клиентов никак тебя не называл? Хоть какое-то имя должно проскользнуть. Отоуто ответил, наблюдая за вороной, что по-прежнему разгуливала средь небольших холмиков: — К сожалению, нет, — и голос его звучал глухо, словно раздался из-под земли, из очередной могилы, которой здесь отчего-то нет. Ямабуси повернулся к нему, но встретился лишь с безразличием вуали. Вздохнул, оделся и сжал меч. Хмурился снова, прикрывал глаза, щурился, косясь по сторонам в поисках чего-то. А затем промолвил как ни в чем не бывало: — Значит, быть тебе Рыбёшкой. Пойдём, а то Хиройуки нас не найдёт, начнёт истерить, а потом будет ныть, что я заслуженно обзываю его плаксой. — Он что-то рассказывал. — Отоуто спрятал мешок и прикоснулся к подбородку. — О том, что он в детстве часто плакал. — В детстве? — хохотнул Хаяси. — Подожди, то есть он болтал о себе вместо того, чтобы допытывать тебя и остальных? — и иронично протянул: — Да-а-а, мы бы быстро распутали это дело. — Вы раньше уже занимались подобным? — А похоже? Демоны и духи обычно в открытую мешали, если и скрывались, то быстро показывались. Они народ зловредный и гордый. Их люди слишком раздражают, чтобы планы ради них строить. Я только мечем махать умею, умный в нашей семье Хиройуки. Ну, по крайней мере, меня точно умнее. Он всю эту чушь придумал, а мне думать трудновато. Вот я и согласился. Кто ж знал, что ему не достовало старого дряхлого плеча. — Хаяси-сама слишком категоричен к себе. Из груди ямабуси вырвался лёгкий смешок. — Этот ничтожный сказал что-то не то? Наконец Хаяси расхохотался, запрокинув голову, и смех у него был такой, как и следовало ожидать, — громогласный, сиплый, несдержанный. Итэмигаса чуть наклонилась в бок. Отоуто застыл, вслушиваясь внимательно. Он так не мог, не умел. Госпожа научила его почти всему, кроме чтения (оно и не было нужно) и смеха. У отоуто не получалось смеяться весело, непринуждённо и особенно так — чересчур громко, чересчур «неподобающе воспитанному господину», чересчур... Чересчур. Пожалуй, в многоуважаемом ямабуси было много «чересчур». Госпожа смеялась тоже, и каждый раз он внимал, словно пытался расшифровать, понять, зачем ей делать что-то столь странное. — Человек, который обращается к себе «этот ничтожный», говорит что-то о категоричности? Юноша молчал с минуту, не зная, что сказать. — Вы... — Другое? Ты забавный. — Хаяси дунул в усы. — А вообще, я просто сразу людей предупреждаю, что возвышенных слов и чего-то разумного от меня ждать не стоит. Чтоб не возмущались. За разговором они совсем не заметили, как вернулись к дому господина Хасимото. Сопровождавшая их ворона села на крышу, закричав хрипло. Солнце по-прежнему было здесь. Давило, выжигало своими лучами, далёкое и близкое одновременно. «У солнца слишком большой рот», — отстранённо подумал отоуто. У города тоже, но пасть его беззуба, оттого и нестрашна. Ряд клыков поредел со временем, а потом и вовсе отвалился. А вместе с ним и остальные попадали. Отоуто не застал ту давнюю эпохо. Оно и хорошо. Кому понравится гниль да камни помечать и тут, и там? У солнца клыков, естественно, больше, а в пасти, наверное, жарко, как в жерле вулкана. Он в жерле вулкана никогда не был и оказаться бы не хотел. Ещё отоуто подумал: «Впрочем, неважно, в какой рот попадёшь, все равно провалишься в желудок». В желудке не лучше, ни в одном. Даже в желудке луны. Хоть там и должно быть прохладно. И темно. Темнота желаннее ослепляющего света. И приятнее. От света слезятся глаза, а в темноте можно укрыться от опасностей. Конечно, едва ли в желудке они будут, но вдруг луна когда-то проглотила демона иль не очень дружелюбного зверя? Угадать нельзя. В том, что он рано или поздно попадёт в чью-то пасть, отоуто не сомневался. Всё когда-то туда попадает, и он не исключение. Мир — это в общем-то сплошная огромная пасть. С зубами или без — уже от другого зависит. А Хаяси не думал ни о чём. Он разглядывал окаменевшего спутника и, не выдержав, щёлкнул перед вуалью. В первый раз отоуто не среагировал никак. Во второй — неохотно очнулся и с сожалением в голосе произнёс: — Этот ничтожный просит прощения у господина. Но Хаяси ничуть не обижался. — Что, мысли покоя не дают? Вот поэтому котелок нужно пустой иметь. Или... — Он оборвался на полуслове и спросил неожиданно тихо: — Ты тоже чувствуешь, что... что-то не так? «Что-то не так» — осело на языке. «Что-то не так» — вкус не пепла — горькой полыни. Будто горсть травы проглотил. Он появился сам по себе. Неосознанно. И чувство пришло вновь, мезкое такое, склизкое, как медуза. Отоуто ещё не дал ему название, но оно уже проникло в голову и засело там плотно. Он незаметно огляделся, и огромные пасти с клыками защелкали вокруг. Подбирались, клацая, причмокивая, скрипя. Гора, деревья, дом. Камень под ногой впивался острыми грянями в израненную ступню. Солнце сжигало, раззябивая рот, обнажая ржавые зубы. Гора. Деревья. Дом. Дверь хлопнула.