Мальчик, который разбился о волны

Одаймэ Киоши разглядывал мёртвецов равнодушно, без какого-либо намёка на заинтересованность, словно видел подобное каждый день, и пошатывался последним пьяницей. На нём по-прежнему было расшитое золотом дорогое кимоно, но теперь оно выглядело потрёпанно, где-то даже виделись дырки и пятна крови. Сейчас он не производил впечатление богатого изящного господина, а походил на оборванца, укравшего у кого-то одеяния. Прическа его растрепалась и рассыпалась длинными слипшимися волосами, доходивших едва не до пояса, в которых застряли листья и парочка ветвей. Хаяси и Саито напряглись, как натянутая струна, почти одновременно внимательно наблюдая за его действиями. Отоуто бесшумно отошёл на несколько шагов и опустил уснувшую ворону в удачно найденную большую кучку листьев. Лишившись тёплого гнездышка, птица недовольно приоткрыла глаза. Он пригладил её хохолок и на всякий случай положил никуман. Воду она добудет сама, да и еду, если честно, тоже, но не оставить ничего он не мог. Ворона заластилась к его ладони, точно кошка, и посмотрела чёрными бусинками в упор, словно упрашивая улететь с ней подальше отсюда. Юноша покачал головой. Он не хотел летать. Взъерошив перья на спинке вороны, отоуто встал и уверенной походкой направился к тому, кто с особой жестокостью убил семь человек и, возможно, скоро убьёт восьмого. Но страха не было. Как и всего остального. Их поглотила темнота. Саито остановить его не успел — едва коснулся кончиками пальцев края чужого рукава и тут же скрылся в тени деревьев, осторожный и готовый к бою. Хаяси смерил отоуто недоверчивым взглядом, ожидая, что будет дальше. Юноша вышел на свет и поклонился. — Здравствуй. Одаймэ Киоши повернулся к нему резко, так, что хрустнула шея. Ветер, колючий и холодный, растрепал каштановые с проседью волосы, бросил господину в лицо чуть волнистые пряди. Вспыхнули горящие янтарём очи. Он был не пьян, а одержим. Одаймэ медленно растянул губы в широкой улыбке, по-настоящему радостной, словно при встрече с лучшим другом. Но остальная часть приплюснутого, исперщенного морщинами лица не выражала ни единой эмоции. Глаза взирали безжизнено, как у деревянной куклы. — Онии-ча-ан, — протянул он голосом тонким, немного детским, похожим за звон тысячи маленьких колокольчиков. Зловоный запах гниения и затухлости стал отчетливее. — Ты пришёл навестить меня? Пришёл ко мне? Безвольное тело Одаймэ качнулось вновь. Отоуто кивнул и как бы раслабленно сложил руки за спиной. — Управлять не своими ногами тяжело, да? Этот ничтожный понимает. Юри хихикнула негромко, но звук разнесся по всей округе. — Ты всегда меня понимал, — вновь протянула она, подошла ещё ближе к мертвецам и присела возле седьмого. Алые одежды разметались, словно кроваво-огненный цветок. Юри дотронулась до трупа и любовно огладила его позвоночник. — Правда, они прекрасны? Посмотри, как красивы, прямо как розочки. Их теперь намного приятнее трогать. Они стали намного лучше, скажи ведь? Отоуто сделал вид, что внимательно рассматривает мертвецов, на самом же деле следя за сестрицей. — Интересная идея, никогда раньше не видел. Юри-чан сама придумала? Юри рассмеялась. Щёки господина Одаймэ зарделись. — Я знала, что тебе понравится. — Тонкие пальцы пробежали по голой кости, забираясь чуть выше, под одеяния. — А Госпоже? Как думаешь? Она всегда любила мои шалости. Что бы она сказала, онии-чан? Острие кинжала, слегка выглядывающее из рукава, с силой впилось ему в кожу. — Она бы оценила задумку. И композицию. Необычно подобраны цвета и... размеры. Если бы достопочтенные господины были одного роста и телосложения, выглядело бы гораздо эффектней. А они довольно разные, особенно тот. — Юноша обратил внимание на последний труп. — Он выделяется. Поправь, но, как понял этот ничтожный, все они были уважаемыми гостями Юри-чан. Юри снова хихикнула, а потом ударила в ладоши. — Правильно! Онии-чан такой молодец! У тебя така-а-я хорошая память. — Она надула губы. — Ах, мне бы её. — Тогда почему у последнего нет головы? Почему он особенный? — Как? Ты не заметил?  — обиженно пропела сестрица и с нежностью прильнула к мертвецу. — Он мой любимчик. А голова ему и не нужна, она слишком много врёт. Но теперь, теперь он прекрасен. Теперь он не сможет солгать, не сможет воспользоваться мной. Разве это не замечательно? — Замечательно, — согласился юноша. — Но всё же этот ничтожный не припоминает его. Расскажешь? Юри будто ждала этого вопроса. Она улыбнулась ещё шире (хотя, казалось бы, невозможно), поёрзала от нетерпения и указала на место подле себя. — Конечно, отоуто-чан, сядь, послушай. — Юри-чан ведь стала свободной. Юной госпоже не пристало быть столь близко к мужчине, — с искреннем сожалением произнёс отоуто. — Этот ничтожный постоит. Он не хочет портить твою репутацию. Сестрица хлопнула короткими ресницами и разразилась лёгким смехом. — Точно-точно. Братик прав! И начала, погружаясь в воспоминания: — Мы были влюблены, братец, пусть и виделись несколько раз. Это была любовь с первого взгляда. Я впервые почувствовала нечто подобное. Можешь представить? Когда сердце выпрыгивает из груди, а душа трепещет, поёт и рвётся на части. Юри мечтательно прикрыла веки. — Мы были счастливы. Были бы, если бы в нашу вторую встречу он не сказал, что хочет вернуться в свой город. — Её руки сжались в кулаки. — Он посмел бросить меня! Но ничего... Я последовала за ним. Он обещал, что когда-нибудь мы будем вместе, как в самых красивых стихах. Но когда я нагнала его по дороге, он почему-то не обрадовался. Конечно, ведь на мне было то ужасное кимоно! Мы остановились неподалёку, и он предложил совершить синдзю, чтобы объединиться в кругу предков и встретиться в следующих жизнях. Двойное самоубийство как доказательство наших уз — разве не романтично? Он достал два ножа и смотрел, как я перерезаю себе горло. Он не сделал ничего. Я очнулась, когда он закапывал моё тело на поляне с другими сестрицами, и хотела бы застать его врасплох там, но его спина была слишком удобной, и я решила покататься. «Вот оно что, — отстранённо подумал отоуто. — Она взбиралась им на спину в борделе и следовала за ними. Ясно, как она смогла вселиться в господина Одаймэ. Расправлялась сама или заставляла расправляться друг с другом?». Юри продолжала: — Ты бы видел, как он корчился от боли, не понимая, что происходит! Мы дошли с ним до города, а его встретила жена! Эта старая уродливая девица! Всё, что он говорил мне, было ложью. А потом он ещё ей заколку подарил! Такую же уродливую, как и та старуха. Тогда я уже не выдержала! Выколола этой твари глаза и бросила там, а его потащила сюда. Она не заслужила быть в моей коллекции. — Печальная история. Злость Юри-чан не удивительна. До того на лице Одаймэ Киоши читалась нестерпимая мука, но от слов отоуто она рассеилась, уступая чему-то светлому и по-детски наивному. — Вот-вот, — просияла Юри. — Я рада, что братец не сердится из-за моих шалостей. — Братец не собирался. Но он не понял кое-что: как ты сбежала? И что с остальными? Юри беспечно хмыкнула: — Госпожа не следила за мной в тот день. Онии-чан никогда не обижал меня, а они обижали. Они были противными, а сейчас они мне нравятся. Разве не чудесно? — Она бросила на него игривый взгляд и промурлыкала: — А что онии-чан здесь делает? Юноша дёрнул плечом. — Хотел навестить сестриц, немного сбился с пути. — Лжец, — прохрипела она со странным булькающим звуком, словно поперхнулась водой. Трупы на деревьях дрогнули. Лопнули верёвки под натиском чего-то извне. Тела рухнули на землю и зарычали подобно диким животным. Зашевелили пальцами, сгребая грязь, траву под собой, и поползли. Разлагающиеся, изъеденные насекомыми, окружённые полчищем мух, они казались скорее жалкими и смешными, чем пугающими, но были быстры и стремительны, точно хищники на охоте. Изо рта их раздался утробный пронзительный рёв. То ли слизь, то ли слюна потекла по подбородкам, перемешиваясь с чёрной кровью, хлынувшей из носа и глаз. Безголовый труп пытался подражать собратьям, но было нечем, и он только вскидывал грудь, опираясь на локти. Едкий запах разложения заполонил всё вокруг. — Почему же ты не сказал, что привёл друзей? Хаяси и Саито ринулись вперёд, не видя смысла больше скрываться. Отоуто выхватил кинжал, резанул по мертвецу, что пытался вцепиться в подол его одеяний, и отскочил. Тот заверещал, как от боли, и снова бросился к нему. Со свистом обнажилась катана, раскрылись смертоносные тессены. Никого изящества, ничего похожего на танец — лишь рваные, рубящие удары, лишь пение Хатиман и боевых вееров. Мертвецы кинулись к ямабуси, раззябив пасти. Отчаянно, с безумной злобой они лезли, насаживаясь прямо на остреё. Голод сводил их с ума, пожирал изнутри, и они желали утолить его человеческой плотью. Ямабуси отбивались, пронзая гниющие тела насквозь. — Не стой статуей, Рыбёшка! — рявкнул Тетсуо застывшему отоуто, взмахом меча ловко отсёк трупу кисти и помчался к Хиройуки. Мелькали то тут, то там тёмные одежды и рукава. Сверкали Хатиман и тессены, словно стальные молнии. Кисти отлетели в сторону. А потом зашевелились вновь. Труп надвигался упрямо, помогая себе культями. Отоуто пнул его, перемахнул через тело и зашагал спокойно, петляя меж кричащих мертвецов. Яростный звон Хатиман, дорвавшейся до демонов, отдавался в ушах. Внезапно юноша почувствовал резкую боль. Посмотрел вниз. Труп впился огромными зубами в его щиколотку, пытаясь откусить кусок. «Клыки и когти, — стрелой промелькнула мысль. — Интересно. Вряд ли они были у живых людей». Подмога пришла с воздуха. Ворона с хохочущим карканьем вихрем набросилась на мертвеца и расцарапала спадающую клочьями кожу. Отоуто пререзал ему глотку, откинул тело и прошептал: — Будьте осторожны, маленькая госпожа. Но птица, довольная своим подвигом, уже взмыла в высь, расчерчивая небосвод. Отоуто встретился взглядом с Юри. Взглядом блестящим, довольным, внимательно наблюдающим за происходящим. Юноша приближался медленно, словно к загнанной в угол кошке. А кошки, как известно, умеют не только мяукать. — Юная госпожа устроила переполох. Весьма некрасиво. Юри захихикала, но рот Одаймэ Киоши остался закрыт. — Братец солгал мне, — голос раздавался отовсюду. — Он заплатит за это. Господин Одаймэ обхватил голову, продолжая улыбаться. — Попрощайся с папочкой. И свернул себе шею. Отоуто посмотрел на упавший труп с безразличием и заозирался. Юри скрылась где-то в истинном обличии. Звякнул колокольчик. Тонкая фигура едва коснулась спины, засмеялась и испарилась, оставив холодок и туманные завитки, вдымающиеся высоко. Юноша попытался ухватиться за них, но споткнулся, содрав лодыжку в кровь о выпирающий валун. И тут же увидел, как на Хаяси накинулись двое мертвецов. Отоуто поспешил к нему. Точный грубый удар отшвырнул одного из живых трупов, а второго заставил замолчать. Впрочем, ненадолго. Юноша развернулся. — Не стойте статуей, Хаяси-сама. Белоснежная хакама Тетсуо окрасилась алым и стала походить на изодранную тряпку, из-под неё выглядывала глубокая рана на бедре, а из живота, до которого всё же добрались мертвецы, сочилась кровь, но ямабуси фыркнул и еле слышно произнёс: — Спасибо, Рыбёшка. Отоуто кивнул и рванул за зеленоватыми завитками, что струились и петляли, ведя в глубь леса. Обжигающий взор серых глаз, направленный вслед, он не заметил. Юри была здесь, и он это чувствовал. Колокольчик стал громче. Звук был чистый, мелодичный, ласкающий слух, убаюкивающий. Он переливался, звенел, пленяя разум. А затем ударил по вискам что есть мочи. Удушливый запах сковал лёгкие, мешая сделать вдох. Отоуто прокашлился, вдруг вспоминая багровые языки пожара. Был ли там тогда только дым? — Братец хочет убить сестрицу, как ужасно. Юноша обернулся. Белоснежное кимоно Юри светилось, скрывая ноги, из-за чего казалось, что их и вовсе нет. Не мононокэ — юрэй. Юрэй слишком сильный, слишком охваченный злостью и желанием мести. Молодые духи всегда отличались этим. Она словно была выдумкой, чьим-то мимолетным видением, сном, сотканым из пугающих очертаний и образов. Нет, не сном — кошмаром. Ладонь отоуто замерла в нескольких сун от неё. Он не атаковал, не угрожал. Застыл в ожидании. Молчал. Боялся, что Юри сбежит вновь или что нападёт? Он не знал ответа, зато знал, что именно ей нужно. И что ему делать. Юри взирала шутливо, с огоньком ребёнка, играющего в салочки, но он мгновенно сменился изумлением и растерянностью, когда отоуто неожиданно прижал её к себе, держа крепко, не давая вырваться. Но она и не собиралась. Сестрица обмякла в его объятиях и зарыдала, уткнувшись в плечо, громко, навзрыд, как девочка, обиженная на мир и взрослых, что её не понимают. Отоуто почти ощущал её нежную кожу под пальцами. Юри была холодной, как мертвец. Юри и была мертвецом. Её можно было назвать самой смертью. Отоуто спокойно внимал её шёпоту. — Не хочет. Братец не хочет навредить сестрице. Он пригладил спутанные чёрные локоны. По бледным щекам её текли слёзы обиды, слёзы гнева и бессилия, и она не желала их останавливать. — Тише, тише, сестрицу больше никто не обидит. Никогда. Юри в его руках таяла, как снежинка, растворялась неторопливо, пока её изящный стан не исчез окончательно. А на смену ему появился крохотный мотылёк, который покружился вокруг отоуто маленькой малахитовой искоркой и вспорхнул, становясь частью небес и восходя в круг предков. Отоуто любовался сестрицей в последний раз, наблюдая, как сияют бархатные полупрозрачные крылья вдали.