Мальчик, который разбился о волны

Ему было тридцать семь. А может, и тридцать восемь (никто не знал наверняка). Он вставал, когда другие ложились, и ложился, когда другие вставали. По ночам, когда никого нет, он выходил на берег и плакал, как ребёнок, которого наказали и отобрали игрушку. Не оттого, что было плохо, а оттого, что был. Он считал это главной ошибкой и молил богов, чтобы они забрали его. Но боги были глухи. У них много забот, им не до глупого маленького человека из далёкой деревушки. И он продолжал плакать, ведь больше ничего не оставалась. Он видел море в других и предупреждал всех, что они должны уметь плавать, чтобы не захлебнуться в себе. Но мало кто слушал, считая его слова бредом. Он здоровался с клёнами и ветками сакуры, птицами и ночными сверчками, бродячими собаками и кошками. Они были его друзьями. У него была деревянная лодка, которую они когда-то сделали с отцом. Иногда он вспоминал тот момент, когда отец впервые заговорил с ним без презрения, и тоска снова вырывалась потоком слёз. Лодочка так никогда и не поплыла. То ли потому что была слишком тяжёлой, то ли потому что дырявой. Порой он наливал в таз воды и смотрел, как она идёт ко дну, в глубине души сравнивая её с одним знакомым мальчиком. У него было небо. Бесконечное, бескрайнее, искажающееся в белозубой улыбке облаков. Он взирал на него глазами чернее тьмы и улыбался в ответ уголками губ. Оно рассказывало ему сказки из необычных стран и городов, в которых побывало, и смеялось над его историями. Оно дарило ему солнце и дожди в благодарность за компанию. Где-то там, за белоснежной стеной, жили боги, но небо не позволяло на них смотреть, скрывая от остальных. Он не обижался. Он понимал, что это необходимо. У него был дом, старый, обветшалый. Он не строил его, ведь не умел строить, а лишь разрушать. Он подвешивал перед входом корзинку, а крышу застилал травой и полынью. Дверь у дома была перекошена и пропускала холод, но он закидывал её тряпками и ни о чём не думал. У него была Тишина. Она приходила ночью, когда небо переставало говорить, и уходило спать. Она была похожа на растерзанную и раздавленную под колесами телеги змею, если бы змеи были бы настолько огромными, что заслоняли всю комнату. Чёрное окровавленное тело без рук и ног, длинное, готовое к прыжку. У неё не было лица, не было рта, зато были зубы, торчащие, острые, как лезвие ножа. Но он считал её красивой и ждал её появления. Тишина, как и полагается, почти всегда молчала и лишь изредка шептала что-то на ухо. Он не хотел слушать. Ему не нравилась её тягучая речь. У него был сын, которым он бы мог, наверное, гордиться, если бы испытывал хоть что-то помимо необъяснимой терзающей печали. Он знал, что виноват перед сыном (за бесконечные унижения, за оскорбления, за то, что родился и дал ему жизнь), но верил, что тот не ненавидит его. Это было его спасением. Ему было тридцать семь, но разумом — только девять. Во время еды он слюнявил тарелку и ворот одежд, а во время сна кричал что-то несуразное, смешивая надрывные крики с рыданиями. Его сын называл его Сохо, а жители деревни блаженным и сумасшедшим.

***

— А потом, а потом я ударил его так, что он зарыдал и убежал! Мальчик едва не захлебывался, вскидывая руки и вскрикивая особенно громко и с долей злорадства, когда упоминал того хулигана. Он показал щербинки (с момента встречи с обидчиками их стало больше на три) меж зубов и снова отпил горячую воду, в которой плавали сырые бобы и сорняки, нарванные неподалёку. Пытался заменить ей суп. Солнечный свет проникал в дом, падая на низкий стол и небольшую циновку, умещавшую двоих. В косых лучах в медленном танце кружилась пыль. Час Обезьяны был премерзким, жарким, не дающим теней. Птицы притаились в кронах деревьев, пытаясь найти крупинку прохлады. Люди попрятались, не желая высовываться наружу. Хоть и близился праздник прощания с усопшими, улица была почти пустынна. Ещё незажжённые бумажные фонари, имеющие форму бочки, висели на фасадах неподвижно. Солнце жгло и припекало. От духоты пот стекал по лбу, и не хотелось даже шевелится. Но они, несмотря на то, сидели тесно друг к другу. Мальчик был маленькой, абсолютно идентичной копией отца: такие же чёрные спутанные волосы, чудовищно длинные руки с тонкими пальцами, лохмотья, что стирал лишь дождь, худоба и долговязость. Только глаза у него были карие и в отблеске пламени свечи иль ином другом казались тёмно-алыми, будто густая кровь. Сохо медленно покачал головой взад-вперёд и вымолвил что-то неразборчивое, чередуя слова с протяжным «э-э-э». Своими непропорциональными конечностями, в отличие от сына, он управлял частично, потому как даже на месте неспешно покачивался и неожиданно дёргал то правой, то левой рукой. Мальчик думал, что это забавно. Жители деревни — что заразно, и поэтому старались обходить крестьянина стороной. — Хо-ро-шо, — произнёс Сохо нараспев, обхватил живот, что свело от голода, и покосился на сына. Тот, к счастью, ничего не заметил и продолжал восторженно рассказывать о таинственном господине Море и противнике, получившему по заслугам. — Видно, дух. Покровитель. Да. Стал. Хорошо. — Я тоже так считаю! Я его видел. Ну, немного. У него хвост большой-большой! И он тоже большой. И красивый. И чешуйчатый. — Как Тишина, — кивнул Сохо. Мальчик осекся и прошептал: — А она тоже дух? Сохо-сана? — Да. Хороший. Как друг. — Друг, — тихо повторил мальчик и бессмысленно уставился на корень сорняка. — А что она делает? — Охраняет, — сказал Сохо, будто это было истиной, известной каждому. — И тебя будет. Другой. — А если... — Мальчишка, сам того не заметив, что есть силы стиснул ложку. — А если он не захочет быть моим другом и охранять? Вдруг он только один раз помог и больше не захочет? — Уже. Мальчик шмыгнул, наморщив нос, и тут же до него дошёл смысл короткой, но чёткой фразы отца.  — Уже охраняет, да? — Лицо его посветлело, а во взгляде загорелась искра. — Точно, я же слышал его голос! А ты слышишь Тишину? Сохо снова кивнул, нахмурился. — К сожалению. — И скривился, как от боли. Мальчик поник плечами и виновато глянул на него. Встал и уверенно подвинул тарелку. — Сохо-сан, — больше не проронил ничего, чувствуя, как сжимаются кулаки, а к горлу подспупает ком. Отец застыл подобно каменному изваянию, а затем бросил взор через плечо и произнёс: — Не надо, отдай. Мальчишка разочаровано поджал губы, сделал вдох-выдох и понёс псевдосуп к алтарю за их спинами. Алтарь был мал и скромен, не ровня обычному праздничному у других. На нем уже покоились четыре палочки, торчащие из одного слегка переспевшего овоща (мальчик выбрал самый лучший), и кандзаси с лепестками глицинии, которые детскому разуму виделись настоящими. Ярко-сиреневые, идеально ровные и крупные, они привлекали внимание на тусклом, словно утратившем краски фоне стены. Матушка эту шпильку любила больше и твердила, что, покуда носит её, несчастья обходят их семью стороной. Возможно, она не ошибалась. В день своей смерти кандзаси она потеряла. Сохо обнаружил брошенную шпильку, когда было уже поздно. Мальчик поставил тарелку, помолился и спросил: — А ***-сан будет заходить к нам? Или она обиделась? Отец промычал неразбочиво. — Мы ведь нашли её кандзаси. Она должна обрадоваться. Или она разозлится на нас? Плечи Сохо затряслись, но плакать он уже не мог. Слёзы впитались в ткань рукава прошлой ночью. — От-не-си, — как обиженно протянул он и указал на гроздь красных ягод на столе. — Другому. Почтение. Надо. Мальчик вскочил и бросился к отцу, испывающе смотря в глаза. — Правда? Ты разрешишь? Сохо отвёл взгляд и кивнул. Мальчик набрал воздух в груди, чтобы горячо воскликнуть: — Спасибо! И упал на колени, едва не разбив лоб от сильного удара об пол. Подхватил гроздь, осторожно, стараясь не раздавить ни единой ягодки, положил в платок и стрелой вылетел из дома. Деревня по-прежнему была почти пуста. Иногда проходили мимо люди, спешившие в тень. Один пожилой господин не оставлял попыток продать им рыбу и упирал руки в бока, когда его игнорировали. Мальчик не успел пробежать и несколько кэн, как заметил знакомую полноватую фигурку с опухшим и посиневшим, словно чернослив, носом. Не дав себе налюбоваться, мальчик мигом спрятался за ближайшее дерево. Тут же раздался звонкий шлепок и тихий плач. Взрослый мужской голос раздражённо завопил: — Куда босым на улицу?! Опозорить меня хочешь? Чему я тебя учил?! Не знаешь, что так только грязные цветки ходят? Голос продолжал причитать о невоспитанных глупых детях, не знающих рамки приличия, и несчастных родителях, вынужденных их терпеть. На последней фразе Даичи вновь получил пощёчину. — Простите, отец, — проревел он, задыхаясь от всхлипов, чем преисполнил радостью душу мальчика. Он почти упивался этими звуками. «Так тебе и надо», — ехидно подумал мальчишка и продолжил путь. Поставки гэта проваливались в раскалённый песок. Море пленительно играло волнами, переливаясь на солнце. Мальчик медленно подошёл ближе, ощущая, как они бьются о щиколотки. Мысли и благодарности из головы улетучились, но он попытался взять себя в руки. — Господин Море, вы здесь? Отец сказал, что вы стали моим покровителем! Пожалуйста, не забирайте меня теперь. Я хочу, чтоб вы были моим другом! И мы были вместе. Это вам. Мальчик спустил платок на воды, который тотчас унёсся прочь. Тихо, как долгожданное дуновение ветра, зазвучало манящее пение, отдающее в ушах перезвоном. Хвост поднялся из глубин. Мальчик замер, увидев зелёную кожу, словно разрезанный обезьяний рот, полный острых зубов, и два горящих золотом огонька очей. Но получше рассмотреть ему не удалось. Существо скрылось в пучинах, одарив на прощание коротенькой строчкой из чарующей песни. — Господин Море, вы согласны? Вы станете моим другом? Я буду очень стараться, обещаю! Море молчало. Небо пахло беспокойством.