Мальчик, который разбился о волны

— Значит, она стала юрэй? — растерянно уточнил Саито.  Усталость навалилась на плечи тяжёлым грузом. Наверное, впервые за долгое время ямабуси ощущали себя так. Живые трупы, сколько их не бей и не режь, лезли и лезли, яростно, не видя преград, как стая голодных волков. Они падали и поднимались, не ведая страха и боли. Их руки жили отдельной жизнью, цеплялись за одежды, царапая железными когтями. Головы их Саито и Хаяси срубали в первую очередь, но едва ли это помогало. Необъяснимым образом она умудрялась катиться в их сторону и при неосторожном движении кусать за ноги. А после мертвецы вдруг задрожали всем естеством и снова заснули вечным сном. И вскоре ямабуси наконец разглядели силуэт их нового знакомого, выплывающий из тумана.  —  Насколько же велик был её гнев, что она смогла сотворить такое?  — Мононокэ мало отличаются от юрэй, — бесцветно произнёс отоуто, и от этого равнодушного тона Саито слегка вздрогнул. Он даже незаметно попытался разглядеть лицо под плотной вуалью, боясь, что заблудшая душа всё же не исчезла.  Отоуто не рассказывал им ничего. Он вышел из леса, еле слышно прошептал только одно слово: «Юрэй» и повёл к хижине господина Хасимото. Впору бы напрячься, но походка у него была ровной, голосом он говорил своим, а сквозь белую ткань не было видно светящихся глаз, и ничто не напоминало одержимость даже сильным демоном. Да и вряд ли отоуто смог бы подцепить его тогда. Хатиман молчала. Дорогу знали только они. И Саито с Хаяси немного успокоились, хоть бдительность и не потеряли.  Они сидели в доме господина Хасимото в комнате, в которой раньше ютились девушки. Подрагивало пламя свечи. От слов оно колыхалось, заставляя бледные вялые тени неторопливо танцевать на стенах. В воздухе витал лёгкий запах крови, щекотал нос. Вечерний небосвод желтел к краям, как старая изъеденная шкура, и заливался кроваво-алым к середине. В наступившей тишине было отчётливо слышно, как воет человеческим голосом ветер. — Ты в детстве с дерева свалился? — насмешливо спросил Хаяси. Огонь нашёл убежище в хищных очах. — С каких пор?  — Образно, Хаяси-сама. Они довольно похожи. Ищут то, что может успокоить их. Необязательно их уничтожать. Нужно лишь дать им, чего хотят, и они исчезнут сами. Та пожилая госпожа и подобные ей не могут покинуть гору, потому что ими владеет только тоска. В Юри-чан же была злоба, что придавала ей сил. Но даже у злости есть причина и цель.  — Вздумал учить нас? — Хаяси усмехнулся. — Не мелковат ты часом?  — Что вы, многоуважаемый господин, — отоуто поклонился, — этот ничтожный не хотел проявить дерзость. Простите его за неосторожность.  Хаяси хмыкнул и сложил было руки на груди, но что-то задел и тихо шикнул.  —  И что же хотела твоя совершенно непоехавшая рассудком сестрёнка, Рыбёшка? — Тепла.  Выражение лица Хаяси было непроницаемым, как у того, кто смирился с тщетностью бытия и утратил веру в людей.  — Да, — протянул он через некоторое время, — веская причина для убийства семерых человек. Понимаю её, каждый день так делаю. Холодно — сразу в город иду ноги отрывать.  — Аники, перестань, это же тоже образно, да?  Хаяси потёр переносицу и обратился к отоуто: — А ты-то, интересно, как узнал?  — Надо уметь слушать, Хаяси-сама. Любая душа любит, когда её слушают. И Юри-чан не исключение. Она, не ведая того, сама сказала этому ничтожному.  — Танпопо-кун, пожалуйста, соблюдайте приличия, не подглядывайте, — послышались растерянные и смущенные бормотания господина Хасимото.  Сестрица прикрыла рот ладонью, издала звук, похожий на смешок, и скрылась за дверью. Долгожданный лекарь  вошёл с медным тазом и лоскутами ткани, навешенными на плечи. Вид у него был замученный, будто он тащил на себе все камни мира.  — Сарубобо, будь добр.  Хаяси поджал губы. Отоуто забрал таз и поставил рядом. Хасимото облегчённо выдохнул, порылся за пазухой и достал баночку с грязно-синим порошком внутри. Произнёс «Промой пока», добавил несколько капель и начал замешивать пасту. Отоуто послушно намочил тряпку и подождал, пока ямабуси скинут одеяния.  Итимэгаса наклонилась в бок, заставив ворону, сидящую в привычном гнезде, возмущённо вскрикнуть, взлететь и подло клюнуть отоуто в ключицу.  Саито реакция умилила. Тела их были покрыты сотнями рубцами, мелкими и глубокими, старыми и недавними. Полосы от когтей пересекали у него живот, переходили дальше. Где-то остались следы от ожогов. Самый большой образовывал неровный круг на правом предплечье, а самый маленький, почти неприметный, под сердцем. У Хаяси их было больше. Поперёк груди у него протянулся уродливый кривой шрам, пересекающий надвое. От шрама тянулись ещё несколько, образовывая необычный узор, напоминающий созвездие. Они оплетали широкой паутиной, обволакивали, становясь неотъемлемой частью жизни.  — Испытания и долгие путешествия. Ямабуси проходят обряд посвящения и взросления. У каждого храма детали могут отличаться, но общее остаётся неизменным — касё и мисоги. Они предшествует всему. Мы пробегаем через костёр и погружаемся в ледяную воду. Огонь забирает плохое, а вода очищает душу и смывает «грязь». После обычно идёт проверки силы духа и энергии ки. В монастырь Серебряного Нефрита мы пришли из монастыря Золотого дракона, поэтому проходили обряд посвящения повторно. Когда мы покинули новый дом, то повстречали на пути разных монстров, которые оказались не очень дружелюбными.  — Во-первых, проверки идут. Их больше, чем одна. Выучи язык нормально. Во-вторых, он что, тебя спрашивал? — проворчал Хаяси и протянул воздух через нос, когда отоуто осторожно дотронулся лоскутом до пореза.  — Как же? — вскрикнул Саито, и Хаяси поморщился, сдерживаясь от желания закатить глаза. — Неужели ты не видишь, что наш друг заинтересован?  — Настолько, что аж отвернулся от тебя, — прыснул тот.  — Саито-сама, — отоуто промыл рану на бедре, стирая кровь, и перешёл к животу, — разве вы при первой встрече не говорили, что наказания — плохо?  — Не путай понятия, дорогой друг. — Саито выглядел как повидавший многое наставник, пытающийся объяснить что-то нерадивому ученику. — Ямабуси проходят обряды добровольно. Это ни в коем случае не наказания. Более того, и касё, и мисоги можно считать поощрением. Они делают выносливее.  Отоуто поправил шляпу и задумался. У него тоже были шрамы, но немного иного характера. Они чётко встали в воспоминаниях, будто отоуто видел их прямо сейчас, и он вдруг подумал, что стоит, наверное, устыдиться, ведь они совсем не похожи на те, что у достопочтенных господинов. А Госпожа считала, что за непохожесть всегда должно быть стыдно. И тут же мелькнула мысль: «Но нужно ли ему извиняться, если они не знают?»  — Ну вот, ранили нас обоих, а обращают внимание лишь на тебя, — надулся Саито.  Хаяси широко усмехнулся.  — Поплачь.  — Поплачу! Разревусь — будешь меня успокаивать!  — И не подумаю.  Хаяси дернулся, будто ему под рёбра вонзили кинжал, и резко укусил губу.  — Больно? — Юноша посмотрел вверх и столкнулся с рассерженным взглядом, пытающимся прожечь в нём дыру. — Простите.  Ладонь Хаяси, большая, как лапа медведя, и шершавая от мозолей, накрыла его, и отоуто опять ощутил, насколько же она горячая, словно её опустили в чан с кипятком. Пальцы были на редкость крупные и короткие, с неравным количеством ногтей (они не отвалились от неизвестной болезни — их вырвали с корнем, с мясом, оставив неглубокие ямки; а те, что остались, были желты, кривы и не знали должного ухода). — Хватит уже, — рыкнул Хаяси. Юноша кивнул.  Хасимото стоял за их спинами, переминаясь с ноги на ногу и, очевидно, не желая отвлекать. Поняв, что о его существовании вспомнили, господин обождал, когда отоуто закончит, быстро намазал раны обоих ямабуси пастой, что приобрела странный болотный оттенок, и перебинтовал. Саито вздрогнул, стоило Хасимото затянуть повязку туже.  — Сарубобо, тебе следует тоже, — шепнул Хасимото.  — Не стоит, — в тон отозвался юноша.  — Как хочешь. — Затем низко — ниже, чем следует — поклонился и сказал уже громче, заикаясь: — Прошу простите за грубость и невежество, вам принести поесть? Я искренне сожалею, что моя жадность не позволила спросить раньше. Мне бесконечно, бесконечно жаль. Я глубоко извиняюсь. Простите. Казалось, ещё немного, и он бы упал на колени и начал биться лысой головой с намёком на жиденькие волосы на затылке и висках, но на деле, напряжённый весь, боялся и двинуться с места, застыв, будто вкопанный. Оттого ли, что действительно ждал в свой адрес обвинений, оттого ли, что опасался  нерощения от ямабуси или же их самих. Спина его, привычно сутулая, была до удивления прямой, а заячьи очи глядели в пол неуверенно, с долей страха. Из-за тусклого света свечи можно было подумать, что в них блестели слёзы. Но едва ли это было так. Саито замахал руками.  — Что вы, не нужно. Мы не едим того, что вы. Наша пища без соли и мяса, она безвкусна для обычных людей, но готовится достаточно сложно. К тому же, до следующей полнолуния мы питаемся только орехами.  Хасимото с трудом удержался от облегчённого выдоха, бросил взор на расслабленно сидящего Хаяси. Тот в ответ с явным вызовом выгнул бровь, от чего господин вздрогнул и едва не попятился назад. Но совладать с собой Хасимото смог, хоть с трудом и пряча дрожащий руки. Метнул взгляд в сторону двери, за которой раздались женские голоса. И нежный голос Кику, тихо смеющейся на шутками Танпопо. — Значит, я... Могу идти?  — Конечно. — Губы Саито дрогнули в улыбке. — Спасибо за помощь.  Он не успел и договорить, как Хасимото мгновенно испарился, словно его здесь никогда и не было. Саито тяжело вздохнул, и во вздохе этом, без сомнений, было и огорчение, и разочарование.  — Кажется, мы ему не понравились.  — Мы? Аники, ты напугал его.  — Как ты можешь? — наигранно оскорбился Хаяси. — Я добрый и честный человек!  Маленький отоуто с маленькой темнотой внутри и маленькой вороной на плече уменьшились ещё сильнее, наблюдая за перепалкой. Маленькая темнота решила, что ей плохо слышно, и вылезла за пределы, забурлила, как оставленный на огне котелок с водой, плюхнулась с шипением, растеклась по комнате тягучей тяжёлой жижей, заполонив без остатка. И оскалила идеально ровные зубы. И нависла черноликой луной. Забрала чужие лица, стёрла их, размыла в густоте дыма. Скрыла очертания комнаты, потушив догорающее пламя.  Маленький отоуто захлебнулся, чувствуя, как она проникает в лёгкие, закашлял и затянул её обратно, пригрозив оставить внутри навсегда. Тогда маленькая темнота обиделась и впервые что-то сказала. У неё был голос Госпожи. Но когда она замолчала, то зазвучал колокольчик вперемешку с голосами сестриц. Звуки вязкой смолой капали на пол, заползали в уши. Маленький отоуто сжался в комок, сжался до крошечных размеров, весь закрываясь от мира, и спасла его только маленькая ворона, которая больно щипнула за шею.  «Будь спокоен»  Отоуто с трудом разлепил веки, как если бы долго спал и теперь не хочет просыпаться. Почесал птицу под грудкой. Ветер завыл громче. И в нём тоже слышался звон колокольчика. Саито и Хаяси по-прежнему говорили, перекатывали на языке былое и пустое, не желая даже упоминать сегодняшний день. Вернее, говорил, пожалуй, по большей части Саито. Хаяси на его слова фыркал, точно недовольный конь, и иногда вставлял какие-то фразы между строк.  Он смотрел на них отстранённо, как издалека смотрят на людей недосягаемых, недоступных твоему разуму. Ворона порылась в крыле. Отоуто порылся в чертогах памяти. Осознал, что бесполезен и расстроился. Откопал. — У этого ничтожного с Юри-чан тоже был обряд взросления, — произнёс отоуто, когда Хиройуки остановил свой поток сознания и пихнул Тетсуо в плечо. — Они готовили друг другу подарки. Юри-чан на совершеннолетие подарила ему итимэгаса. Она сама сделала. Ей Госпожа разрешила ткань и остальное взять. Он тоже готовил. Но отдаст через год.  — Нас чуть не убила пятнадцатилетняя девчонка? — Хаяси встряхнул хакама и оценил повреждения. — А мы, однако, хороши.  — Этот ничтожный думает, что Ирису-чан может помочь. Она любит шить. Любит, да любовью слегка странной и одержимой. Бывало, выпадали дни нестерпимо ужасные. Что для Госпожи, что для сестриц. А выпадали они так, потому что плохой день для Госпожи означал плохой день для всех. Тогда сестрицы обычно непроизвольно сбивались вместе, может поддержать друг друга хотели, может казаться сильнее хотя бы самим себе (перед другими в грязь лицом не ударишь). Но Ирису одна всегда оставалась, и не то, что бы её это беспокоило. Она мышью сидела в углу комнаты, шепча под нос что-то неразборчивое, и шила. Специально тряпки (и свои, и чужие) на куски резала, а потом их же и сшивала. Так и кимоно однажды порвала. Незаметно, правда, чтобы Госпожа не видела. — А нам ты предлагаешь нагими ходить? — нахмурился Хаяси.  — Она справится быстро. Много времени это не займёт. Если благородные ямабуси готовы задержаться немного дольше, чем планировали.  — Я готов, но аники...  — Готов. Саито изумленно моргнул.  — Аники?  — А что? Мы ранены, а Рыбёшка мне нравится. Дохлая рыба меня ещё не привлекала. Я заинтригован.  — Хватит его так, пожалуйста,  называть, это очень грубо.  — Да, настолько, что ему все равно. Видишь, как он оскорбился? Ворона каркнула. Ветер всхлипнул дверью. Тьма медленно подкрадывалась к окнам. Наступал час Собаки.   Ночь была длинной и полной привычных кошмаров. Хаяси и Саито решили остаться в той же комнате, чтобы не стеснять девушек. Парили над полом в позе медитации, глубоко погруженные в себя. Отоуто сидел в углу, сгорбившись и обхватив колени, в обществе грузного бессилия, уныния и вороны. Слушал, как окружающая искрящаяся темнота общается с темнотой внутри. Он не знал их языка, потому предпочитал не вмешиваться и больше думал о том, что нужно забрать лицо, пока до него не добрались черви. Не замечал, как обе темноты смыкают над ним руки, заключая в замок, словно дети, поймавшие забавного мелкого зверька и решившие рассмотреть его поближе. Но чувствовал, что пахнут они табаком и кедровым деревом. Хаяси опустился на расправленную накидку, но глаза остались закрыты — они не были ему нужны, чтобы видеть ауру других. Особенно, если она изменилась. Отоуто бесшумно встал, и ямабуси постарался спросить как можно тише, чтобы не мешать соседу (с таким громким басистым голосом вышло плохо): — Что с тобой, Рыбёшка? Ты потускнел. Юноша повернулся к нему полубоком, рассматривая, будто впервые. Взгляд вороны говорил о высшей степени недовольства. — Наверное, из-за темноты, — пожал плечами отоуто, за что получил от потревоженной птицы клювом в шею. — Она мне не мешает. — Не этой. Хаяси хмыкнул, но ничего не ответил. — И куда ты направился в час Быка? — спросил он, когда юноша мышью подкрался к выходу. — Этот ничтожный вас беспокоит? — Беспокоит. Брови Саито слегка сдвинулись к переносице. Хаяси виновато поджал губы и попытался перейти на шёпот: — Не стоит разгуливать так поздно. — Ему не спится. — Демонам тоже. — Едва ли они заинтересуются этим ничтожным, — произнёс отоуто отстранённо и слабо, словно мучался от голода который день. Хаяси нахмурился и наконец посмотрел на него. Со строгостью требовательного наставника. — Да, они ведь всегда выбирают, кого поинтереснее, а не первых попавшихся путников. Воцарилась тишина, нарушаемая ровным дыханием ямабуси. — Этот ничтожный справится, — прошептал наконец юноша. — Он обещает. И, поклонившись, извинился за созданные неудобства, и скользнул за дверь. — Будь осторожен, — немного неуверенно донеслось ему вслед. Отоуто вышел неслышно, надеясь никого не разбудить. Цувабуки уставилась на него, а потом прочеканила проклятье и отвернулась. Ворона хотела каркнуть, но вовремя одумалась и всем своим вороньим видом показала, что возмущена подобным отношением. Танпопо рядом сонно прижалась к сестрице и что-то пробормотала, пуская слюни на шелковую ткань кимоно. Цувабуки совершенно не возражала. На улице тоже стояла темнота. Немного кривая. Она не искрилась и не пылала, как в комнате. Наверное, оттого, что сливалась с более обширной, глубокой и утопала в ней. Деревья шуршали листвой, изредка роняли её косым дождём, пытались достать ветвями до травы. Вихрь едва не сорвал с отоуто шляпу, запорошил белую вуаль пылью. Рассыпанные на небе далёкие звёзды горели неярко, словно бумажные фонари, и провожали с блеклым мерцанием. Такидзава дышал холодом и старчески кряхтел, пел цикадами и на пару с луной наблюдал, как один человек медленными шагами идёт к месту, что когда-то было цветочным домом, а затем ложится возле средней могилы, точно верный пёс, ждущий хозяина. Как укрывает комочек, ещё меньший, чем он, хаори, защищая от злого колючего ветра. Как сжимается и закрывает голову руками, словно в любой момент ожидая удара. Как постепенно засыпает, тяжело вздымая грудь. Ворона не выдерживает и каркает, приваливается к худому боку с выпирающими рёбрами (они хорошо ощущаются через тонкий слой грубых лощеннных одеяний). Отоуто молчит. Рыхлая земля кажется ему почти тёплой.