Мальчик, который разбился о волны

Первым его воспоминанием было мёртвое тело. Память отоуто напоминала его самого, такая же тёмная, пятнистая, словно измазанная в чернилах. Она таила в себе многое, потому не давала спокойно спать, заставляя прятаться по углам и прижимать колени к груди  в поисках успокоения. Огромная, шумящая по ночам, пахнущая тиной, солью и ветром, прямо как море. Иногда её накатывающие волнами всплески были блеклыми, будто пожухлая листва, а иногда ослепляюще-яркими. Баку не внимал его просьбам, и со временем отоуто перестал его доставать, расстроившись и решив, что пожирателю снов он отвратителен, как и остальным. А кошмары — порождения ослепляющих всплесков — продолжали появляться. Преследовали по пятам. Прятались в тенях и отблесках. Скрывались в чужих голоса и словах. Подбирали момент, чтобы напасть. И всегда побеждали. Отоуто родился со знанием, что человеческое мясо бесвкусно, высокие люди странные, а вода холодная (было это что-то само собой разумеющееся, и, конечно, он не мог думать, что другим оно не даровано). Кошмары были высокие. И память. Но он понимал: она не желает ему зла, а лишь стремится вразумить и показать, что от прошлого не убежать. На самом деле, отоуто не пытался. В отличие от кошмаров, он был тощим и плохо бегал. Отоуто просто хотел, чтобы труп матери перестал висеть перед носом каждый раз, когда он закрывает глаза. Память и её странные друзья считали иначе. Когда приходила тьма, они извлекали из своих глубин давно минувшее, пережитое и говорили: «Смотри, смотри». И у отоуто не оставалось выбора. Он помнил, как отражалось, точно в мутном зеркале, покачивающее тело с высунутым языком. Там, где не должно было быть ничего, висела женщина, ещё не знакомая ему. И взором пустым наблюдала за уродливым младенцом, не сумевшим, не посмевшим закричать. А младенец лежал без движения на деревянном полу, разглядывая посиневшие босые ноги. Он помнил, как впервые потерял себя. А потом нашёл человека (если его можно было так назвать), который зачем-то притворялся им. У человека были руки и ноги, как у него, лицо и голова, как у него. Они были неразличимы, точно близнецы, и чаще всего человек смотрел на него из отражения в металле иль водной глади. Отоуто не знал, как его зовут, и как-то решил спросить. Но человек не отвечал на его вопросы, только повторял их. Однажды он спросил снова, но уже у сестрицы с красивым аккуратным носом. Она нахмурилась и произнесла раздражённо, недовольно, будто через силу: — Наверное, как и тебя. Отоуто попытался сказать «Почему?», но сдался на второй попытке и вновь написал на листе. Сестрица вздохнула через свой красивый аккуратный нос и процедила: — Потому что его не существует. В следующий раз человек появился без лица. Грязный и серый, будто истративший все внутренние краски. Он выглянул из отражения, потянулся к ничего непонимающему отоуто и дёрнул, окуная в воду кувшина, который оказался немыслимо глубоким. Запечатал навсегда. Он помнил, как впервые убил. Как искаженный ужасом лик смотрел беспристрастно. Как кимоно цвета сандала окрасилась в алый. Как босые ноги запачкались в крови. Как сжатые пальцы держали кинжал ровно, спокойно. Тогда были не его пальцы и не его кинжал. Но было убийство, которое он совершил. Тогда же отоуто увидел её. Она была маленькой и, конечно же, чёрной (а иначе никак). Сначала он не заметил такую кроху. Но вскоре осознал, что с ней тепло и уютно, будто с кем-то близким. Он не знал, почему, но не хотел её отпускать. После убийства (совершённого не им) они наслаждались ароматом зелёного чая вместе, будто старые хорошие друзья. Ещё он помнил, как нежная ладонь поглаживала его по щеке, а затем била наотмашь, до красного отпечатка, до огнива боли в носу. Госпожа была сильной. Но сила её выражалась не ударах, а во взгляде, чаще тогда неодобрительном. Отоуто не страшился, потому как понимал, что это заслуженно. Сестрицы — нет. Они видели лишь то, что хотели. В тот день должник сбежал. Ускользнул из рук и скрылся там, где никто не смог его найти. Скрылся ловко, не оставив зацепки. В тот день отоуто исполнилось пятнадцать, и он шёл домой, зная, что его не будут поздравлять. Он неслышно скользнул внутрь, в комнату, где всегда пахло табаком, и пал ниц. Ничего не говорил, не объяснял, не оправдывался. Просто молчал. Госпожа протянула театрально, казалось, даже весело, но взгляд не дал соврать — ей было не до смеха: — Ай-ай-ай, что же ты, мальчик мой, меня так расстраиваешь? Снимай-ка свою шляпу. Когда Госпожа действительно злилась (не из-за маленьких шалостей сестриц и их лёгких вольностей, не из-за надоедливости одного мальчишки и его глупого побега, а по-настоящему, так, чтобы у других замирало всё внутри от страха, чтобы руки тряслись), то никогда не кричала. Случалось, поджимала чёрные, как уголь, губы и ударяла неожиданно, без эмоций, считая, что слова не нужны. Сестрицы этого боялись, словно пред ними был беспощадный демон, а не обычная женщина. Все уяснили давно: если Госпожа кричит, то гнев её невелик. Но у истинной ярости ледяные глаза. У отоуто ничего не замирало. Отоуто покорно выполнил приказ, и руки его не дрогнули. Сакэ вылилось на голову, а следом об неё разбился и кувшин. Он не издал ни звука, чувствуя, как кровь вперемешку с горячей жидкостью затекает за ворот. Госпожа презирала даже намёк на всхлип. Сестрицам прощала изредка, по настроению. Отоуто — никогда. Некоторые кусочки токкури ощущались в волосах, некоторые разлетелись по деревянному полу. Отоуто смотрел на один из них, не отрываясь. Маленький, грубый, как и глина, из которой сделан, похожий на кривую ухмылку. Кожу жгло. Госпожа говорила тихо, отоуто слышал то, что другие не могли. Что-то неуловимое, что объяснить было невозможно. Госпожа схватила его за намокшие пряди резко, намотав их на кулак. Потянула. Заставила чуть приподняться и прищурилась. Отоуто подумал, что, если он состоит из углов, то она — из осколков. Тоже кривых, как кусочки глины, но острых и, без сомнений, способных ранить больно, даже убить. Никто не погибает, наткнувшись на угол, но большим осколком можно вонзиться в нутро и распороть, точно тряпичную игрушку. Маленький угол пытался быть большим осколком, но у него не получалось. Госпожа взирала на него, как взирают на громких писклявых щенят, что раздражают своим присутствием (слишком жалкие, чтобы выкинуть, слишком громкие, чтобы терпеть). Угольные уста прошептали про «ни на что не годных ничтожеств» и сложились в фальшиво-любезную полуулыбку, какой одаривают гостей цветочного дома. — Сегодня наша чудесная Цувабуки-чан грустит, — как бы равнодушно бросила Госпожа. — Как думаешь, мы сможем помочь ей, если попросим устроить твоё наказание? — Этот ничтожный бесконечно уважает выбор Госпожи. — Вырваться из хватки для поклона он бы не посмел, оттого лишь прикрыл веки. — Он рад, что ему оказана подобная честь. Она хмыкнула, презрительно скривившись, и отпустила. Отоуто рухнул и не поднялся, не желая злить ещё больше. Прикоснулся лбом к полу, ожидая дальнейших приказов, и в воображении представлял лишь осколок, что усмехался ему. Миг — и отоуто сидит на коленях в своей комнате, раздетый до пояса, в ожидание прихода Госпожи и сестрицы с бамбуковой палкой. Не в первый раз. Раньше ударов было десять, но с каждым годом их становилось больше. За каждый прожитый им год. Так говорили сестрицы. Тишина душная и тягучая. Тёмнота приятная и близкая. Пустота глухая и скользкая. Тишина. Тёмнота. Пустота. Миг — и Цувабуки уже здесь. Цедит, что настолько бесполезным существам жить не стоит. Госпожа хмурится, выпускает дым изо рта и окатывает её холодным тоном. Говорит шевелиться, а не трепать языком, иначе окажется на месте «этого». Голос Цувабуки чуть дрожит, но она обращает страх в ярость. Надевает маску высокомерия и подходит, чеканя шаг. В свете зажженной свечи её черты кажутся хищными, точно у птицы. Она сверлит отоуто свирепыми пронзительными очами, произносит насмешливо: — Красивый огонёк, уродец? — И подносит пламя ближе к нему, словно надеясь, что оно охватит и превратит ненавистного мальчишку в пепел. —  Я закончу, когда он истлеет. Госпожа разрешила мне повеселиться с тобой. Отоуто медленно кивает, и Цувабуки едва не скрипит зубами. Небольшой клочок свеча исчезает из поля зрения — сестрица нехотя отдаёт подставку со свечой Госпоже. Затем замахивается резво, что есть мочи. Палка, крепкая, по ощущениям как хлыст, рассекает воздух и бьёт меж лопаток, прямо по выпирающим позвонкам. Отоуто зажмуривается. Стискивает пальцами ткань хакама, мысленно отсчитывая удары. Град из них обрушивается на него с нечеловеческим усердием. Второй приходится на крошечный намёк на горб в области шеи. Третий — на саму лопатку. Пятый попадает по предплечью. Цувабуки бьёт быстро, не глядя, с яростью раненого дикого зверя. Шестой. Восьмой. Срываются алые капли, падают на пол, разбиваясь. Отоуто прикусывает щеку изнутри, чтобы не вскрикнуть. Чувствует, как кровь струйками бежит по спине. Десятый. Падают на лоб волосы, взмокшие от алкоголя и пота. Двадцатый. Разрывается сердце от бешеного ритма. Но отоуто не чувствует больше ничего. Только хакама становится жаль — их, наверное, теперь не отстирать. Двадцать четвёртый. — Довольно, — Госпожа сказала, как отрезала. Затянулась со скучающим видом и прищурилась. — Ему хватит. Но палка, застыв на мгновение, вновь хлестанула по коже. И в момент, когда сестрица замахнулась снова, тонкая ладонь сжала её запястье чуть ли не до хруста. — Ты не слышала меня? — прошептала Госпожа вкрадчиво. Бамбук упал наземь с глухим звуком. — Что ты о себе возомнила, скажи-ка? С уст Цувабуки слетели сбивчивые извинения. Она отвернулась, но отоуто заметил, как гримаса ненависти изуродовала её прекрасное миловидное лицо. — Он сам виноват! Выводит меня из себя! — выпалила сестрица после долгой паузы, но взор Госпожи не тронули никакие эмоции. — Убирайся. — Я... — Цувабуки сглотнула громко и судорожно. — Пошла вон. Сестрица бросила на отоуто взгляд, полный презрения, и стремительно унеслась прочь. Лишь спустя время он осознал: свеча ещё не догорела. Госпожа ушла, заперев двери, и вернулась нескоро, принеся в комнату запах дождя. Отоуто не видел, но слышал, как барабанили громко капли, словно хотели поведать свою историю. Он лежал там, где его оставили, с полузакрытыми глазами, укутанный в собственное хаори (до которого дотянулся, не в силах подняться). Знал, что это плохая идея, но раны хотелось прикрыть любой ценой. Когда Госпожа приблизилась, произнёс тихо, едва шевеля губами: — Этот ничтожный все испачкал, простите. — Стирать сам будешь. В руках она держала поднос с чашечкой, баночкой в тёмном стекле и тарелкой мисосиру. Отставив его в сторону, Госпожа опустилась рядом. Взяла банку, высыпала часть содержимого в чашку с водой и замешала. Порошок загустел, окрасился в болотный. — Тратим на тебя хорошие лекарства, — вздохнула она. — И половину не покроешь. Перевернись. Отоуто с трудом лёг на живот, стараясь не показывать боли, и вязкая жидкость аккуратно полилась на раны. Запенилась, запузырилась. Он прикусил язык, чтобы не шипеть. Зажмурился. Зацарапал ногтями деревянные доски. Дрожи больше не было — усталость, тянущая вниз, и отрешенность заняли её место. — Что случилось? Мальчику не по нраву щекотка? — хмыкнула Госпожа. — Шрамов прибавится. Ничего, будет тебе уроком. Я уже говорила: ни одна ошибка не остаётся безнаказанной. Твой проступок очень серьёзен. Ты упустил должника, который, к тому же, забрал ценные вещи с собой. Какое у тебя оправдание? — Солнце светило слишком ярко. Этот ничтожный не любит солнце. — Как жалко, — фыркнула она. — Человек передо мной точно недавно стал убийцей? — Убийцы не могут не любить солнце? — Могут. — Госпожа кивнула, продолжая обрабатывать рассеченную кожу. — Но очень глупые. — Он глупый. — Не сомневаюсь. Время застыло, как в янтаре, запечатав недосказанное, не произнесенное вслух. — Что с головой? Слова после столь долгого безмолвия казались чересчур громкими. — На месте. Работает. — Чудно. Она нам ещё понадобится. Ты уверен, что заслужил? В голосе Госпожи действительно сквозило удивление, лёгкое, с долей насмешки. Отоуто не успел даже дёрнуться, не попытался даже дотронуться до тарелки,  источающей манящий аромат, но, вероятно, его знали слишком хорошо. — Нет. — Я приду через несколько часов, и, если супа станет меньше, останешься без еды на три дня, — ласково промолвила она. — Это тоже твой урок. Не расстраивай меня. Во рту пересохло, но отоуто уверенно кивнул. — Да, Госпожа.

***

— Опять ты, уродец! Злобный крик Цувабуки напугал ворону так, что она, успевшая задремать, едва не свалилась с плеча. На самом деле, крик только звучал злобно. Те, кто был знаком с Цувабуки, понимали, что он просто недовольный. Причём, скорее недостаточно недовольный, чтобы рвать и метать. И пугаться тут совершенно нечего. К счастью, отоуто был с Цувабуки знаком (хотя стоит ли это называть счастьем?), потому никак не среагировал. Не отрывался от созерцания своих босых грязных ступней, сидя подле небольшого холмика. Пометок он нигде не делал, но был уверен, что это могила Госпожи. Что-то тянуло его именно к ней, именно сюда. Такидзава любил грязь. Любил холод, пробирающий до костей, любил жару, выжигающую нутро. Он тонул в них, топил себя, не умея признавать середину. Чередовал мороз и пекло, но грязь оставалась всегда. Она находила здесь своё место, потому что другие города гнали её. Жаловались, цокали злыми языками, когда видели. Она появлялась у них изредка, но лишь в городе была счастлива настолько, что расползалась по округе, не желая уходить. Не сказать, что отоуто её любил тоже, но ему нравилась её мягкость и схожесть с темнотой. С часа Кролика он разговорился с птицами. Не с теми, что звонким прекрасным пением предвещают начало нового дня, а что собираются возле кладбищ и пронзительным криком разбивают безмолвие мёртвых. Между ними завязалась беседа, в которой отоуто старательно притворялся умным человеком. Скорее всего, собеседники его раскусили, потому как внезапно заторопились и, взмыв в небо, умчались прочь. Вполне стандартная реакция на отоуто, хоть и немного странная. Обычно смотрят на него, как на раздавленного жука, попавшего на их подошву, но спешат закончить разговор не столь резко. Птицы в этом плане были более честные. Но отоуто не нравились все равно. Ему вообще мало кто нравился, кроме Госпожи и госпожи поменьше у него на плече. — Имоуто, перестань, он же обидится! — пожурила её Танпопо шутливо, в своей привычной манере, и бросилась к отоуто. — Что ты тут забыл?! — Цувабуки оттащила сестрицу за руку и дёрнула, как непослушного ребёнка. — Не трогай его, он заразный. Шляпа отоуто чуть склонилась набок. — А вы? Что вы здесь делаете? — Мы пришли навестить остальных! — улыбнулась Танпопо и потрясла двумя мешочками, что достала из рукавов. — Многие обожгли ноги, поэтому не смогли, а тётушка Амико о чём с Рэн перешептывается. Ну, с Рэн, которая не Рэн. Наверняка об ужине. Мы такие голодные и несчастные! И сестрицы, наверное, тоже. Мы им сладостей принесли. В этих прелестях самые вкусные вкусности! А где Амэ и Умэ? Они вагаси любили. — Она замотала каштановой макушкой, оглядываясь. — Амэ, Умэ, вылезайте, у меня для вас сюрприз! Отоуто со странной тяжестью в груди наблюдал, как она ищет нужные могилы. Ворона съежилась от порыва ветра, превратившись в сплошной чёрный комочек. Цувабуки потерла переносицу и обречённо цыкнула: — И зачем я согласилась? — Танпопо-чан нужно время. — Потому что дура. Как Юри твоя. Дуракам всегда нужно время. — Почему этого ничтожного? — Юноша удивлённо поднял голову. — Потому что вы оба ненормальные! — вскрикнула Цувабуки раздражённо, словно её слова были простой истинной, которую ей надоело постоянно объяснять. — Почему? Что он сделал? Сестрица искривила губы в подобие то ли оскала, то ли не очень приятной улыбки. Она сама не знала, да и не хотела знать. — Догадайся! — Это было похоже на плевок. Она будто пыталась избавиться от фраз, крутящихся на языке. — Или тебе напомнить?! Если бы вороны умели хмурится, как люди, маленькая госпожа, несомненно бы, это сделала. Юноша почесал её по крылу, чтобы успокоить и успокоиться самому. Цувабуки продолжала, становясь всё громче, а отоуто молчал, становясь всё меньше: — Я с удовольствием напомню, не переживай! Ох, нет, ты ведь не слышал, что она сказала. — Она притворно прикрыла рот ладонью. — Точно, как я могла забыть! Давай расскажу. «Мёртвые — это просто мёртвые, что теперь поделать». Вот что она сказала мне, после того, как приказала убить моего брата! Приказала тебе, урод! А сейчас она — разлагающийся изуродованный труп, как мой брат. Слава Небесам, мы никогда её больше не увидим! Мёртвые — это же просто мёртвые! Ничего не поделаешь! — А, — выдал отоуто. — Прости. Цувабуки задрожала. Гнев, что она старалась сдерживать, сжимая кулаки, вырывался наружу, обжигал лицо. Набрасывался, как лесной пожар, проступая сплошными алыми пятнами. И она будто сгорала в нём. Казалось, пламя вот-вот снова охватит это место, и даже город будет полыхать. — Имоуто, ну перестань, ты разбудишь сестриц, —  нервно хихикнула Танпопо и попыталась обнять Цувабуки, но та грубо её оттолкнула. — Ну ты чего, ждёшь, когда Амэ тебя ругать начнёт? А если Госпожа проснётся? — Замолчи! — рявкнула она. — Хватит нести чушь, никто не проснётся. Перестань вести себя как ребёнок! — Разве Цувабуки-чан не ведёт себя так же? Обе сестрицы окаменели от неожиданности. В огромных очах Танпопо застыло непонимание. Цувабуки опасливо отступила, словно собеседник был вооружён по меньшей мере кнутом, что мог хлестануть по ней в любой момент. Но ярость её не утихла, — наоборот, разгорелась внутри сильнее. Ворона каркнула, разрезая тишину. — Повтори, — прошипела Цувабуки. Юноша зарылся босыми ступнями в холодную грязь. Пошевелил им слегка. Погладил ворону по хохолку и произнёс, по обыкновению, бесцветно, безучастно, будто и не человек вовсе: — Разве брат Цувабуки-чан не продал её в бордель? — Какая разница, что он!.. — начала она, но отоуто внезапно перебил: — Разве Цувабуки-чан не ненавидела его, не оскорбляла каждую секунду, не хотела ему отомстить? Уголки рта Цувабуки дрогнули. Она замерла, как замирают хищные птицы перед нападением. Смотрела свысока, и во взгляде промелькнуло что-то звериное. — Цувабуки-чан злится, потому что этот ничтожный убил её брата за неё. Разве не по-детски? Танпопо весело фыркнула, а затем расхохоталась, утирая выступившие слёзы. — Ну ты и шутник! — выдавила она. — О чём ты говоришь? Имоуто и подумать о таком не могла. Да, имоуто? Цува-чан? Но её уже никто не слышал. — Какая проницательность! —Цувабуки схватила горсть могильной земли и кинула в отоуто. Закрываться ни рукавом, ни чем-либо ещё он не стал. Сидел неподвижно. Та попала на вуаль и ворот кимоно. — А знаешь, что ещё по-детски? Танпопо не успела ни остановить её, ни даже ахнуть. Ворона взмыла в небо с пронзительным криком. Итимэгаса повалилась вместе с отоуто. Цувабуки вцепилась в зелёные одеяния. — Это была моя месть! И ты лишил меня её! А после длинные пальцы сомкнулись на худой шее. Отоуто захрипел, заелозил ногами. Потянулся к чужим плечам, но не останавливая, не противясь. Танпопо что-то пролепетала, но едва ли кто-то обратил на неё внимание. — Я должна была прикончить эту тварь, я должна была видеть, как он корчится в муках, я должна была вонзить в него нож! Я, я, я, я, я, я, — повторяла она, точно обезумевшая. Прическа испортилась, растрепалась. — Как ты посмел? — Прости. Отоуто прищурился. Безжизненные мутные глаза наблюдали по-прежнему безразлично. Цувабуки скривилась от отвращения. Упали чёрные пряди на щеки юноши. А после разлетелся по округе смех, ядовитый, скрипучий, похожий на скрежет металла. — Ты просто жалок. Бездушная пустая оболочка, фальшивка! В тебе нет ничего, ты никто и навсегда таким останешься. Чудовище! Даже не стараешься притвориться настоящим ч... — Почему Цувабуки-чан решила, что настоящая? — слабо прошептал отоуто. Сестрица опешила. — Что остальные люди настоящие, что мир не подделка? Её жизнь, жизнь Танпопо-чан, Ирису-чан и других — просто выдумка. Зачем делать вид, что ты настоящий, если тебя на самом деле нет? Цувабуки затрясло. — Заткнись, урод! — процедила она сквозь зубы и ту же секунду замахнулась для удара. Её руку поймали. Широкая ладонь сжала запястье легко и непринуждённо. — Из-за чего ссоримся, детишки? — пробасил Хаяси.