Мальчик, который разбился о волны

Как-то раз Юри познакомилась со смертью. Вернее, познакомил их отоуто. По настоятельной просьбе Госпожи. Тогда отоуто не позволяли переступить порог покоев Госпожи и осквернить их своим присутствием, потому ему, как послушному слуге, полагалось ждать подле. Долго и терпеливо, не беря в рот ни еды, ни питья и не смыкая глаз. Он знал, что скоро Госпожа отворит дверь, за которой прячется неизвестное, пахнущее неведомыми доселе травами и выйдет к нему, сверкая льдинками очей. Вместе с ней придет наказание. Хлёсткая пощёчина свалит с ног, обожжёт лицо, и на щеке останется привычный след чужой ладони, хрупкой и сильной одновременно. Госпожа не выходила. Отоуто ждал. Юри, коей не исполнилось и десяти, возникла из неоткуда и запрыгнула ему прямо на спину, весело хохоча. — Онии-тан, — протянула она, — а анэ сейчас похожа на чайник! Она такая красная, из неё вот-вот пар пойдет. Давай посмотрим! Отоуто ответил не сразу. Покачнулся раз другой и попытался сестрицу получше перехватить, чтобы та не свалилась на пол. Попытка его успехом не увенчались (уж больно сестрица крутилась, болтая о Цувабуки и её смешных красных пятнах), и печенья танькахури, как оказалось позже, украденные с кухни из-под носа тётушки Амико, рухнули с ней заодно. Юри обиженно надулась и едва не плача воскликнула: — Почему онии-тан не держит Юри-тан? Отоуто извиняюще погладил растрёпанную макушку. — Юри-тан слишком сильно вертелась. — Ну и что? Когда она падает, онии-тан должен ловить! — Прости. Юри демонстративно отвернулась, скрестив руки на груди. Если бы отоуто мог улыбаться, он бы сделал это тотчас, но словно чешуйчатые губы немы, не дрогнут при любом желании. Он спрятал лёгкое разочарование в голосе: — Сей ничтожный слуга виноват. Он просит прощения у маленькой госпожи и взывает к её доброте и милосердию. Юри, подобно всякой великодушной маленькой госпоже, позволила отоуто подобрать остатки печенья и даже съесть одно. Сердце её оттаяло, а вместе с оттепелью вернулась и игривость. Юри потянула отоуто за рукав, призывая всё же пойти к разгневанной Цувабуки (и разозлить ещё сильнее, дабы пар из её ушей мог заполонить комнату и заменить им баню). — Ты только подумай, как забавно будет! — Юри не успела сделать и шага, как врезалось в нечто тёмное. Отоуто встрепенулся и склонился низко, как клонится к земле травинка при сильном ветре. — Госпожа... — начал было он, но уставший взор дал понять, что слова излишни. Не удостоив его даже презрением, Госпожа повернулась к Юри и прищурилась. — Забавно будет? — словно бы в никуда повторила она. — Нашей милой Юри-чан забавно? Тебе радостно, милая? Расскажи мне, чему ты рада? Хрупкая ладонь провела по детской макушке. Юри потупила взгляд, и в ту же секунду всхлипнула. Движением резким и грубым Госпожа выдернула из её волос шпильку и поднесла к лицу, разглядывая с притворным удивлением. — Так ответь же мне, малышка, чему ты рада? Кандзаси то было в форме длинной изящной лилии. Невозмутимо убрав с неё тонкие волоски, Госпожа провела по гладким белоснежным лепесткам. А затем разломила каждый из них на части. Медленно и уверенно она отламывала крохотные кусочки, точно уничтожала настоящий цветок. — Ну же, Юри-чан, чего ты испугалась? Юри стояла перед ней, такой высокой и строгой, как на суде пред жестоким божеством. И обломки падали ей под ноги, и она взирала на них, как на живых, не говоря ни слова. — Госпожа, — прошептал отоуто. Он не смел возражать, однако язык был частью тела на редкость противной и не желал подчиняться. Пальцы Госпожи замерли. Как ни в чём ни бывало, она воткнула изуродованную шпильку в растрёпанный пучок Юри и вкрадчиво спросила: — Ты думаешь, что можешь не отвечать мне? — Госпожа, — вновь произнёс отоуто. — Смилуйтесь, Юри-чан мала... Оплеуха заставила его прерваться. — И весела, — продолжила за него Госпожа. — Я всего лишь хочу узнать, почему. Потому что она считает, что ей достанется больше сладостей? Больше красивых одежд? Больше внимания? Ты радуешься смерти своей старшей сестрицы? А ты хоть раз видела её, милая? Ты успела рассмотреть смерть со всех сторон, чтобы так встречать её? Она глухо хмыкнула: — Ах, нет, конечно, нет. Мальчик мой, отведи её туда. Пусть познакомиться с ней получше. — Госпожа, вы неверно поняли Юри-чан. — Неверно? — губы её тронула лёгкая усмешка. — Вот оно как. Наша милая Юри-чан, это правда? Я совсем неправильно поняла. У тебя хорошее настроение вовсе не из-за того, что сестрица, вечно называющая тебя глупой и недалёкой, покинула нас? Юри молчала. Госпожа промолвила, не оборачиваясь: — Она должна увидеть всё. Отоуто повиновался. В комнате царствовали холод и полумрак, а фонарь был тускл и скрывал многое. Но не босые ступни, торчащие из-под полупрозрачной простыни. Отоуто сорвал ткань. Сестрица лежала в простых невзрачных одеяниях, умиротворëнная и спокойная. Казалось: она просто спит и вот-вот проснётся. Лишь россыпь синяков на шее, следов, оставшихся с ней навсегда, говорили о том, что сон её будет длиться вечно. — Это смерть, — познакомил их отоуто. — Она жёлтая, — только и сказала Юри. — Пожалуй, — только и ответил отоуто. Юри присела рядом. Дотронулась до пятна и брезгливо отдёрнула руку. — Она была злая, но я уже не помню, как её зовут. — Юри-чан не стоит переживать. Смерть зачастую стирает имена. — Всех? Отоуто помедлил: — Всех, Юри-чан. Сей ничтожный слуга не хочет пугать, но все становятся такими. Кто-то будет засыпать нас землёй и молиться над могилами, а потом пойдёт домой. А мы найдем дом там. Так начнётся наша смерть. — А она станет со мной дружить? Отоуто вспомнил могилы на горе; те, что пахли горкой полынью и аиром. Аромат этот впитался в руки, пропахла им и одежда. Отоуто вспомнил их, все на тот момент пятнадцать. Раньше он пересчитывал их каждый день, незнамо зачем, теперь же просто держит в голове число, страшась, что когда-нибудь их станет больше. «Шестнадцать, теперь шестнадцать», — напомнил он себе и сказал: — Да, Юри-чан, она будет неплохой тебе подругой.

***

Цувабуки сверкнула очами чернее тута. Смотрела на ямабуси яростно, не отрываясь, с вызовом, словно могла противостоять ему в поединке. Хаяси отвечал кривой ухмылкой, всем видом показывая, насколько её вызов нелеп и смешон. Спросил с долей веселья: — Ну, так что? Из-за чего переполох? Не определили, кому какие сладости? Ямабуси нависал горой, заслоняя солнце. Ворона кружила над ним тенью, и её крик был похож на возмущение. Она каркала, не переставая, пока не опустилась рядом с отоуто и не ущипнула его за щёку. Потёрлась перьями, грязными, склизкими отчего-то, как мокрая листва (казалось, дотронешься — и провалится рука, точно в грязь). Обвела сердитым взглядом нарушителей покоя. Отоуто пригладил чёрный хохолок. Из горла маленькой госпожи вырвался звук, смутно похожий на кошачье мяуканье. Она распушилась гордо, важно, как и подобает уважающим себя воронам, и зыркнула на противников. Отоуто продолжал лежать, созерцая бескрайнее небо Такидзавы. Очень вежливо здоровался с облаками. Облака очень невежливо игнорировали. Дело было обычное, но сегодня день ещё омрачался благородной девой, которая на нём сидела. И которая портила свои шансы на хороший брак дурным поведением. К счастью, толпа иль какой сплетник здесь не проходили, иначе юноша чувствовал бы себя виноватым. В конце концов, из-за беспечности своей и жгучего желания веселья он сам затеял сею ссору. Цувабуки вырвалась из хватки и отскочила от него брезгливо, как если бы тот был гниющим трупом. (Что, впрочем, недалеко от истины). Опомнившись, Танпопо тотчас подбежала к ней и выпалила с беспокойством: — Цува-чан, все хорошо? Ты в порядке? Не злись, пожалуйста, на них. Давай лучше разложим всё-всё сестрицам! Они уже заждались! Цувабуки фыркнула, отряхнувшись от невидимой грязи. Не обращая внимания на тараторящую Танпопо, вновь окинула взглядом ямабуси и фыркнула громче, с долей насмешки. Отоуто оторвался от разглядывания скромных собеседников. Хаяси выглядел до того нелепо, что впору было расхохотаться. Словно вместе с чужими одеждами надел на себя и чужую кожу. Кожу, которая одновременно и комкалась в складах, большая и толстая, и обтягивала, грозясь вот-вот лопнуть. Кожа отоуто была другой. Она прилегала плотно, показывая миру его кости, и сидела неплохо, прямо как настоящая. Ничто не выдавало в ней подвоха. И однажды это стало ловушкой. Отоуто почти поверил, что кожа — его. Что позволило одуматься тогда, вспомнить трудно, но он бы отдал всё, чтобы кожа, чужая кожа, висела так же, обтягивала так же, чтобы никогда больше не обмануться. Любопытство кольнуло в сердце, задев и возмущённую темноту. Она забурлила проснувшимся вулканом, раздражённо и зло. Но отоуто уже приподнялся на локтях, рассматривая с интересом видимое, однако, казалось, незамечаемое никем. Цувабуки, очевидно, заметила, но слов оскорбительных ещё не придумала. Оттого молчала, лишь показывая презрение. — Цува-чан, — несколько капризно протянула Танпопо и вцепилась в её кимоно. — Ну же, имоуто, пойдём, сестрицы и Госпожа ждут. От упоминания последней Цувабуки стиснула зубы и вырвала из рук Танпопо мешочек. — Замолчи уже наконец! А ты, — она повернулась к отоуто, полная ярости, — убирайся и защитника своего забирай! — А юной деве не занимать вежливости. Интересно, а «защитнику» она тоже самое скажет? Лицо Цувабуки приобрело сначала розовато-красный, а потом ярко-пунцовый цвет. Острый подбородок застрясся. Казалось, что она вот-вот лопнет, разорвётся на части. Хаяси тихо рассмеялся, заставив её покрыться пятнами ещё сильнее, протянул отоуто ладонь и произнёс притворно испуганно: — Давай послушаем молодую госпожу, кто знает, как сурово она может нас наказать. Юноша не ответил, послушно принял помощь, не видя перед собой ничего, кроме кожи, снятой с другого. Ворона каркнула, на плечо уселась, перебирая лапками, когтями впиваясь, но не отрезвляли её потуги, не проясняли разум. То хрипела, то кричала снова, то шелестела крыльями. Пыталась разгонять чужаков, проникших тёмным вихрем. Она знала, как. Они были её сородичами. Отоуто был не здесь. Ни душой, ни телом. Голова его была пуста, как дырявый котелок. Через неё утекало всё: эмоции, желания, чужие слова, красоты и мерзость города. Не осталось даже чувства, тревожащего уже который день, — только один образ, только чужая кожа перед глазами. Острозубое солнце не помогало, и навряд ли когда-нибудь захочет помочь. Его выжигающий свет накрыл плотной пеленой, и отоуто окончательно оглох, скрылся от мира среди подавляющей тишины. От мира привычно-неприятно странного, искаженного, будто наблюдаешь за  ним через водную гладь пруда. Отоуто вели за собой, как маленького ребёнка, способного потеряться в толпе. Рука не ощущалась его, потому он понял не сразу. Отоуто по-прежнему плавал мыслями, и барахтался, и тонул. Туман в голове рассеивался медленно. А туман снаружи, что вновь стекал с горы и клубился завитками, только усиливался. «Как господин контролирует себя? Как двигается?» — подумал отоуто, вернувшись из кокона небытия. Осознание заставило резко остановиться. — Господин, что вы делаете? Хаяси обернулся с недоумением и дёрнул усом: — Проснулся, наконец? Выполняю роль «защитника». Защищаю от злых дев и самостоятельной ходьбы. Могу ещё поднять, хочешь? Краткий вскрик вороны был похож на смешок. — Достопочтенному ямабуси не стоит утруждать себя. — Отоуто невольно отвёл взгляд. — Вы... Не надо было. — Да, надо было оставить тебя там, чтобы твоя чуткая и спокойная сестрица доделала своё дело, — хмыкнул Хаяси. — Ты был как одурманенный и еле шёл. Мне даже казалось, что ты одержим или болен. — Одержим или болен, — прошептал юноша, чувствуя странный чернильный привкус во рту. — Уж прости. — Ямабуси разжал пальцы, но длань отоуто осталась висеть в воздухе. — Раньше тебя это вроде не смущало. Рыбёшка, очнись! Ты бледнее луны! Юноша еле слышно повторил последние слова, неверяще потрогал макушку и вдруг, прикрывшись рукавом, вымолвил чуть дрогнувшим голосом: — Хаяси-сама, а где?.. — Твоя шляпа любимая? —Итимэгаса всё время была на виду, в другой руке Хаяси. Он помахал ей, покрутил, осматривая с явным неудовольствием. — Не будь таким рассеянным. — Сей ничтожный слуга премного благодарен достопочтенному ямабуси. — Отоуто сдержал облегчённый вздох, но стоило ему потянутся за шляпой, как Хаяси внезапно поднял её высоко. — Хаяси-сама? — Ты мне без неё больше нравишься, — улыбнулся тот неожиданно мягко и тепло. — Господин, будьте благоразумны. — Благоразумен? — Хаяси выгнул бровь домиком. — Господин говорит о том, что нравится ему, но почему-то совершенно забывает об остальных. Некоторым может быть неприятен внешний вид этого ничтожного, а некоторые могут быть оскорблены им. В таком случае скрываться за вуалью — единственное верное решение, которое устраивает всех. Господин сделать это мешает, чем вызывает сомнение в своём благоразумии. Ямабуси нахмурился, пытаясь вникнуть в смысл сказанного, но спустя долгую паузу всё же ответил: — Хорошо-хорошо, но с условием: позволь мне заплести тебя. Отоуто медленно моргнул и так же медленно спросил: — Не сочтите за дерзость, но зачем? — Моя небольшая прихоть. Отоуто осмотрелся, но, к счастью, молочная поволока скрывала от чужих взглядов, поэтому посрамить их было некому. Вернув итимэгаса, отоуто прижал её к лицу и застыл в ожидании, когда Хаяси распустит ставший неряшливым пучок. Когда тонкие волосы рассыпятся по спине. Когда грубые пальцы начнут осторожно перебирать и разглаживать каштановые пряди, будто играясь с ними. Отоуто опустил веки, чувствуя, как ловко управляются с длинными, то и дело путающимися локонами. По шее пробежала лёгкая дрожь, прокатилась по всему телу. Внутри мягко разливалось тепло, сменяясь странным жаром в груди и области живота. Хаяси касался кожи головы, задевал кончик уха. Аккуратно и почти невесомо. У отоуто волосы были жёсткие, как солома. Что бы он ни делал, никогда не получалось сделать их похожими на волосы сестриц. Госпожа злилась долго, называя его лжецом и ленивым мальчишкой, но со временем потеплела и, казалось, и вовсе забыла. Лишь случай дал понять, что раздражение её просто улеглось, а не исчезло полностью. Человеком разумным отоуто стал не сразу. В детстве он говорил с трудом, если говорил вообще, оттого глупости из его рта не вылетали. Однако в отрочестве своём наделал ошибок, связанных в основном с его неспособностью следить за языком. Однажды вернулся отоуто с очередного приёма, куда Госпожа не пожелала прийти и доверилась ему и тётушке Амико. Госпожа курила и что-то спрашивала, а он что-то рассказывал. Он не знал, почему произнёс это. Он не хотел произносить это. По крайней мере, вслух. Но Госпожа приказала отнести тётушке несколько свитков, а он ответил. Не то, что нужно было. — Да, ока-сан. И хлесткая оплеуха не заставила себя долго ждать. — Уродец, не способный даже с собственными волосами справиться, не имеет права меня так называть. Твоя мать мертва. Помни об этом. Голос Госпожи был спокоен, а рука тяжела. Отоуто глядел пустотой. Щека его горела от удара, а губы от непрошенных слов. Только когда догорела палочка благовония, он позволил себе разлепить уста и сказать уже никому: — Да, Госпожа. Неловкое движение вырвало юношу из воспоминаний. Хаяси случайно дёрнул волосок и пробормотал извинения. Медленно забирая прядь за прядью, сплетая их в одно, он точно специально тянул время. — Что это, господин?.. — Косичка. Мелкая. Как ты. Ямабуси в очередной раз скользнул по локонам, что струились нитями, и отоуто вздрогнул. — Сему ничтожному слуге лучше не показывать её Саито-сама? — догадался отоуто. — Нет, он обидится. Это наш обычай с Хиройуки — косички плести. — Незнакомцам? — И незнакомцам, и знакомцам. Кому угодно. Готово. Можешь скрываться за вуалью дальше. Отоуто надел шляпу. Ворона, расхаживающая рядом, недовольная, что её согнали с привычного места, с радостным карканьем вернулась на плечо. В нос ударил запах затухлости. Хаяси посмотрел на правую ладонь с прищуром, словно пытаясь на ней что-то обнаружить. Отоуто было решил, что дело в нём, как тот вдруг произнёс: — Не думал, что когда-нибудь коснусь женщины, да ещё и так. — Господину не стоит переживать. Цувабуки-чан, хоть и на редкость скверная девица, самой скверной не поражена. Ответом ему был ставший привычным смешок. Туман незаметно поглотил всю улицу. Было видно лишь, как неясные силуэты горожан блуждали туда-сюда, точно в поисках чего-то. Из зарева выполз сухой низкий старичок с палкой вместо трости и исчез вновь, как и не появлялся. Разглядеть его никому не удалось, да не хотелось. Отоуто невольно помыслил о морской пене, сравнил её со вкусом тумана и подивился сходству. Только опосля осознал, что не знал никогда, какова она на вкус, и ни разу на деле не видел морского берега за короткую свою жизнь. — Благородный ямабуси, позвольте сему ничтожному слуге ненадолго отлучится, — подал голос он, когда молчание затянулось. — Ему нужно вернуться на гору. Он кое-что там обронил. В глазах Хаяси сверкнула сталь. Он снова нахмурился, всматриваясь в белую ткань итимэгаса. — Кое-что важное? Плохая идея. — Без этого ему будет крайне трудно существовать. К тому же, раскиданные остатки господинов мало украшают лес. Их лучше захоронить. — Тогда нужно вернуться и попросить что-нибудь. Я пойду с тобой.

***

Старое чахлое дерево у входа в дом господина Хасимото поприветствовало их, бросив под ноги листок. Круглый светлогрудый воробей на ветке чирикнул несмело, будто не узнавая. А затем вспорхнул и облетел причудливую шляпу, стараясь не замечать раздражённую ворону. Хасимото передал старую мотыгу с полным непониманием, зачем кому-то понадобилась рухлядь, которую уже давно пора выбросить. Хаяси стоял в стороне, скрестив руки на груди. Думал, что сливается со стеной, такой огромный демон с гравюр. Сам он взял обычную лопату, на которую отоуто и не взглянул. Отоуто принял мотыгу с облегчением и предвкушением. Заноз должно быть много. Как и содранной в кровь кожи. А значит, горькое призрачное, как касание бабочки, ощущение немного утихнет. Саито остался, не желая вновь лицезреть оторванные конечности. Ирису, услышав то, отвлеклась от шитья и с испугом зашептала на другом языке. Саито зашептал тоже, а потом пожелал им удачи. Идти было недалеко, но отчего-то иной раз казалось, что путь становится всё длиннее. Отовсюду раздавались голоса, то невозможно громкие, то тихие, неразборчивые, как и не голоса вовсе, а вой ветра. Ворона зевала, ёжилась от холода. Они шли, не замедляясь, молча, как немые. Говорить никому не хотелось, но неловкости не было — наоборот, только спокойствие. Хаяси держал свободную руку на рукояти Хатиман, изредка оглядываясь по сторонам. Отоуто погрузился в себя. Тишина внутри заглушала звуки снаружи, и он пытался раствориться в ней, закрывшись от мира. — Шарик! — вскричала восхищённо знакомая заблудшая душа, увидев ворону. Та вполне справедливо оскорбилась и поразилась подобному неуважению к её персоне. — Здравствуйте, инкё-сан. Это маленькая госпожа. Она серьёзная и благородная птица. Пожалуйста, не обижайте её. Ворона горделиво отвернулась, показывая, что её прощение нужно заслужить. Хаяси наклонился к отоуто и удивлённо спросил: — Маленькая госпожа? — Сей ничтожный слуга её так иногда называет. Но недоумения во взоре Хаяси не убавилось. — Я никого не обижаю. Я хорошая, хорошая, — протянула старушка нараспев. — И утро хорошее. Доченька моя в такое утро поесть приносила. Всегда приносила. Не то, что муж её, подлец несчастный! Ох, знали бы вы... Она пустилась в долгие жалобы на непутёвого мужа дочери и размышления, как встретить их обоих на горе («Негодяя-то этого не почестями, поди!»). Хаяси ждал с видом страдальца. Отоуто ждал, иногда высказывая сочувствие. Тирада не кончалась. Наконец старушка прервалась, и юноша произнёс: — Достопочтенная инкё-сан, простите за дерзость, но нам нужно поторопиться. Сей ничтожный слуга и многоуважаемый ямабуси спешат кое-куда. Если вы хотите, то можете сопроводить нас. — Сопроводить, — повторила она, причмокнув. — Сопроводить — это хорошо. — Ты обрек нас на мучения, — шутливо бросил Хаяси, на что отоуто дёрнул плечом. Они добрались до места. Заблудшая душа, болтающая без умолку, ворона, ямабуси с лопатой наперевес и юноша с разваливающейся мотыгой. И последние выглядели для леса и самой Акуты непривычно, даже несмотря на то, что один из них был частым гостем горы. Отчасти, потому что люди редко приносили сюда что-нибудь, кроме немощных стариков и, если повезёт, вещей, с которыми эти старики хотели блуждать по горе до самой смерти. Так что ни о каких трухлявых мотыгах, порочащих название столь полезных предметов своим существованием, и лопатах речи быть не могло. Хаяси тяжело вздохнул. Старушка покачала головой, хотя картина, развернувшаяся перед ней, ужаснула бы любого: части тел валялись небрежно, будто кто-то перед тем раскидал их, как надоевшие игрушки. Они были похожи на фигурки сёги, случайно упавшие с доски на пол. Мертвецы, застыв в вечном сне, казались ещё бледнее, чем раньше. Смерть жужжала над ними толстыми мухами и копошилась личинками. Ползала жуками и многоножками. Кишела осами. Смерть породила жизнь, беспрестанно шумящую. Всего за ночь, столь тёмную и длинную, насекомые облюбовали распахнутые рты и обрубки, что лежали подле когда-то живых, умерших дважды, нелепо и позорно. Изо рта лысого мужчины выползла мелкая муха и полетела к собратьям на следующий пир. В трупе, безруком и безногом, походящим ныне больше на стол для явств, собралась уже гудящая масса. И была она велика настолько, что заполонила каждый кусочек чужой плоти. У кого-то из господинов остались культяпки. У кого-то лишь рука, замеревшая в оцепенении. Зрачки господинов, чёрные, большие, будто зёрнышки подсолнечника, устремились вверх, в небеса. Стали мертвецы словно глиняные куклы, которым хотел создатель придать форму человека, да не сумел. Бросил, оставил такими: уродливыми и изувеченными. — Ну и страшненькие же, — оценила старушка. — Чего они? Поругались между собой? — Если бы, — фыркнул Хаяси и взялся за работу. — Юрэй, — промолвил отоуто. — Он оживил трупы, а достопочтенные ямабуси остановили их.  — Какой плохой, плохой юрэй.  — Нет. — Отоуто сжал шершавую поверхность мотыги, и тонкая заноза впилась ему в кожу. — Он... Она не плохая. Старушка беззубо улыбнулась и прокряхтела: — Когда ты ещё мал разумом, не знаешь, что плохо, а что хорошо. Но, когда мал душой, различий не увидишь никогда. — Мал душой, — тихо повторил отоуто и спросил, хотя знал ответ: — Что это значит? — Есть вещи, которые мы не признавать, а есть те, которые признавать не хотим. Это невозможно объяснить, нужно понимать. Только, только понимать. И она закивала собственным словам. Отоуто закивал тоже, но неосознанно, медленнее намного, и опомнился, когда Хаяси ехидно спросил: — Великие умы, долго болтать собираетесь? Рыбёшка, давай быстрее, пока они в О Докуро не собрались! Ворона каркнула и клюнула в ключицу, призывая к действиям. Отоуто покрепче взял мотыгу. Старушка заговорила вновь. Затараторила о дочери, о её противном муже, о своей жизни до смерти и после, о встречах с душами, как она. Чести быть захороненными в безопасном месте господины не удостоились. Хаяси сказал, что лучше оставить их здесь, посреди леса. Отоуто повиновался. В час Козы невысокие холмики украсили стволы деревьев. Со лба стекали капли пота, но, точно не ведая усталости, отоуто и ямабуси приступили к молитве, слегка отличной от той, что шептали у руин борделя. Еле слышные и монотонные фразы наслаивались друг на друга, текли подобно ручью, не прерываясь ни на миг. Сейчас не нужны были ни похоронные порошки, ни палочки благовония, потому как потревоженному мёртвому необходимы иные молитвы, чем умершему только что. Старушка следила, впервые надолго замолчав. Хоть слова те её не трогали, она настороженно с примесью интереса поглядывала на сложенные руки ямабуси, словно тот в любой момент мог выхватить Хатиман. Когда молитва окончилась, отоуто отошёл в сторону, чтобы не мешаться. Одним движением Хаяси расколол косточки персика, словно хрупкое стекло, другим — обратил их в прах и рассыпал над рядом могил. Запах смерти смешался с запахом жизни, и, прекрасные по оддельности, вместе они создавали смрад, от которого у отоуто разболелась голова. Хаяси упал подле свободного дерева, укрывшись в тени листвы. Отоуто присел рядом. Ладони у него были изранены занозами и царапинами, а укушенная нога ныла. Пальцев на ней было пять. Целых пять чужих пальцев, пришитых к чужой ноге, длинных, оборудованных странными пластинками, которых почему-то называют ногтями. (Отоуто честно не представлял, почему, ибо любое другое название подошло бы им лучше, но всё же продолжал их обзывать сим не очень приятным словом). Вторая нога была такой же. Отоуто решил пошевелить ими обоими. Сначала одной, затем другой. Шевеления дались тяжелее обычного, и он оставил попытки. После занятий по закопкам тело его онемело и оглохло. Чем дольше он разглядывал его, тем больше думал о том, что ступни (тоже название весьма и весьма странное) лучше смотрятся отдельно, чем в компании ног. Как, впрочем, и кисти. И сам человек, так или иначе, лучше выглядит разобранными. — Инкё-сан, — Отоуто вытянулся, не отводя от ног взора, будто они в любой момент могли от него сбежать, — а как вас зовут? — А какая разница? — подивилась старушка. — Вот доченька моя матушкой кликала, а муж её, жаба, как звал вспоминать противно. Вот ни чести, ни совести у кого не было! Говорил детёныш обезьяны этот как плевался. В моём же доме жил и плевался! Бесстыдник! — Значит, имя не имеет значения? Тихий вопрос его утонули в завывании ветра. Порыв ударил в вуаль, и шляпа снова едва не упала, но отоуто вовремя её придержал. — Конечно, нет. Человек не изменится, какое бы имя не взял. Ничего не изменится. Ни судьба его, ни сущность. — Почему? — Голос юноши словно разом растерял эмоции. — Разве не боги творят судьбу? А боги изменчивы вместе с природой. Она промолчала. Посмотрела непроницаемым взглядом, каким смотрят, когда сказать нечего или сказанное не будет иметь смысла. — А где вопрос, как меня зовут? — встрял Хаяси и приподнялся на локте. — Я тоже хочу ответить. — Хорошо. — Отоуто повернулся к нему и спросил со всей серьёзностью: — Достопочтенный Хаяси Тетсуо, как вас зовут? Ямабуси побил пальцами по земле, а затем бросил вальяжно, с лёгкостью театральностью: — Великий Похоронитель!

***

Они нашли лицо подле Юри. Хотя отоуто мог поклясться, что уронил его прямо на неё. То ли вчерашняя буря постаралась, то ли память его уже в разгар юношества начала подводить. Ворона заинтересованно опустилась вниз и зашагала возле могилы. Хаяси в задумчивости жевал губу. Заблудшая душа стояла поодаль, не подходить стараясь. Морщилась, кривилась от запаха, режущего нос и заставляющего глаза слезиться, и махала кулаком: — Ну и вонь! Вонища! Как от мужа дочки моей, даже хуже! Вот он не мылся никогда, бочку набирал — мою бочку! — и оставлял так, пока вода не остынет. Бессовестный! Ещё и одежду мою воровал, представляете? Продавал наверняка на рынке и с чистой совестью возвращался. Я от этого гада дом запираю, а он приходит, как к себе, и приходит. Никак его не прогнать! Чтобы лучше было слышно, она кричала. Отоуто извинился и попросил подождать немного. — Не бойтесь, госпожа, ваш ненаглядный скоро вернётся, — заверил Хаяси старушку. Она недовольно причмокнула и продолжила сердиться. Правда, направила гнев в сторону какого-то торговца, который обманул её, и сделала вывод, что он был в сговоре с мужем дочери. Лицо лежало перед отоуто, каким он его знал. Болезненно-синеватым, с россыпью пятен, не сравнимым по уродству даже с трупами господинов, уже начинающими гнить. Оно вызывало отвращение, и отоуто невольно отвернулся. После, конечно, потянулся поднять его, но темнота опередила. Вытекла по рукам, забурлила гнилостной пеной, подняла лицо за подбородок и надела на абсолютно чёрное тело. Надела, словно маску надевают люди. Хлопнула его ресницами. Искривила его уста в улыбке не то весёлой, не то горестной, да так и застыли они. Отоуто поклонился и поздоровался. Темнота промолчала и залезла обратно, прячась в укромной пустоте. «Какая невоспитанность, — подумал юноша. — Госпожа была бы недовольна». Однако лицо теперь с ним. Только он не был уверен, что сможет пользоваться им, как раньше. Когда и с молитвой у колыбели Юри было покончено, Хаяси вновь стал рассыпать обломки косточек персика. Отоуто старался не думать. Но, к несчастью, выходило хуже, чем если бы он пытался не есть или не полосить кожу занозами. Мыслей было много. Они ползали внутри, как черви на теле Юри, копошились бесформенной массой. И у них тоже были зубы. Отоуто на удивление поздно узнал, что мысли умеют кусаться. «В городе никогда не шли снега», — вдруг цапнула очередная мысль. Такидзава был падок лишь на грязь. Белое покрывало ему не нравилось, и он всячески кряхтел, желая откинуть его подальше. Такидзава смотрел на отоуто глазами уставшего человека, умиравшего тысячу раз и столько же раз воскреснувшего. В зимние вечера отоуто, бывало, выслушивал его причитания и кивал, как кивает всякий повстречавшийся спутник, против воли ставший слушателем. Юри же на жалобы его хихикала да улыбалась, никогда не воспринимая всерьёз. Она бы обрадовалась, увидев нечто похожее на снег. Даже над своей могилой. — Скажи-ка мне, Рыбёшка, — произнёс Хаяси. — Что же это город такой, где есть бордели, но нет храма, есть мертвые, да нет кладбищ? Почему у вас люди то в горах, то в лесах, то посреди улицы покоятся? — То история длинная, позвольте, сей ничтожный слуга расскажет её упуская детали: когда-то давно Такидзава был маленькой деревенькой, окружённый водой с одной стороны и с другой — холмами. Земля была неурожайна и тверда. Хоронить близких, особенно в зиму, было весьма неудобно, посему люди стали прятать их в половицах собственных домов. Зажигали благовония, чтобы избавиться от смрада, и продолжали жить с покойником. Одиноких, не встретивших на долгом пути никого, кто возжелал бы хоронить его бренное тело, волокли на гору и скидывали с обрыва. Времена ушли, деревня разрослась до городка, но традиция осталась. У Госпожи и сестриц нине нет дома, однако они навсегда останутся в его руинах. — Теперь понятно, откуда несёт гнилью. Отоуто опустился возле могилы, и оголённое мясо пронзила крошечная игла. Пронзила и упала вниз, отчего-то прозрачная. Отоуто продолжил безучастно: — Пожалуй. Говорят, если пройти дальше и сворачивать лишь налево, можно увидеть это место. Правда, вернуться уже будет нельзя, ибо множество скелетов восстанут, потревоженные чужаком, и утащат вниз, уподобляя себе. А что до храмов... Жил здесь один о-боу-сан[4], но храм его ныне заброшен. Отчего — сей ничтожный слуга не скажет. Гостил господин редко, и столь же редко выбирал его в качестве собеседника. — Монах, захаживающий в борлели. Интересно.  — Не будьте судьёй  благочестивому о-боу-сан. До того, как принять монашеский сан, он вдоволь испил чашу горести: жена его почила, а за ней вскоре последовал и сын. Приходил он к борделю поутру лишь, чтобы читать сутры, как он выражался, для того, «чья жизнь близится к концу или рушится, тем, к кому пристают несчастные и кого сторонятся божества». — «...Кто ссорится с другими, терпит разорение, подвержен мучению, изнурению, вреду, страху...», — продолжил Хаяси, и вдруг в глазах его мелькнул огонёк веселья: —  Так ты меня, значится, обманул тогда? Оклеветал несчастного человека, жаждущего помогать и нести мир другим? А я ведь почти поверил. — Господин однажды не по воле своей сделал глоток сакэ и, вмиг опьяневши, принялся горячечно молиться, мешая сутры с заветами и заклинаниями. К счастью, ни одно из последних, не пришло в силу. — Не ради твоих сестриц, а по их вине. Отоуто зарылся пальцами в землю, и, не думая (ибо голова, усталая от мыслей, опустела), сунул горсть в карман широких одежд. Погладил севшую на плечо ворону. И наконец сказал: — Верно-верно. Не смыть с сего ничтожного слуги вовек позора. Ответом ему был тихий смешок да взгляд точно копьё. Возвращались они так же: в сопровождении старушки и её бесконечных рассказов. Отоуто слушал, изредка вставляя слово. Хаяси с радостной улыбкой ждал, когда они наконец сойдут с горы. Но ожиданиям его не дано было сбыться. Вместе с отоуто он озадаченно остановился и уставился в спину заблудшей душе. Они пересекли барьер, разделяющий жителей города и Акуты. Но старушка продолжила путь.