Мальчик, который разбился о волны

Осенью они с отцом ели червей. В ту пору на смену жаре и засухе, что уничтожали урожай, приходили сильные дожди, которые почти затапливали деревню. Бог Тосигами навещал редко и так же редко внимал мольбам на Новый год. Мальчик знал, что у богов много забот, и они не всем могут помочь. Но не терял надежды, что однажды они отвлекуться от важных дел и будет посещать людей не только в столице. Одни считали, что это чушь, что боги немилосердны по прихоти своей и не более, другие, что молитвы богам попросту неслышны и нужно стараться лучше. А пока взрослые спорили, мальчик хотел есть и спать в тепле, не прячась от колючих ветров, ливней или испепеляющего солнца. Но у судьбы, как обычно, были другие планы. Осенью мальчик зарывался пальцами в землю, где копошились черви, и лишал их жилища. И жизни. Иногда от скуки или внезапно накатившей то ли ненависти, то ли зависти к их беззаботности разрывал длинные тельца и затаптывал до неоднородной кашицы. Потом корил себя за глупый порыв и хоронил, что осталось, плача и наблюдая, как остальные ползают, извиваются в запахе сырости. «***-сан говорила, что так всегда: кто-то мёртвый лежит, а кто-то рядом и не замечает», — думал тогда мальчик. Отец плакал тоже. Но не из-за того, что кого-то раздавил и даже не из-за того, что приходится есть что-то мерзкое, а из-за странной грусти, которую мальчик не понимал. Отец смотрел непроницаемым взглядом, улыбаясь, однако, будто бы радостно, и по щекам его всякий раз текли слёзы. Наверное, слушал Тишину. Или вспоминал. К счастью, червями питались порой не только они. Летом рыбы появлялось много. Она словно множилась изо дня в день, а затем внезапно пропадала. Поэтому мальчик пытался поймать как можно больше, но обычно попытки успеха не приносили. Раньше не приносили. К вечеру зной спадал, и жители деревни постепенно начали выползать из своих домишек, возвращая привычную суету. Однако мальчик был далеко от них и людские дела его не интересовали. Море не бушевало, но спокойным назвать его нельзя было. Оно точно чувствовало беду, и оттого било волнами о прибрежные камни. Не сильно, как бы предупреждая. Небо вторило его беспокойству, постепенно заполняясь облаками. Но мальчик предпочёл этого не замечать. Он вошёл в воду по щиколотку, вооружившись самодельной удочкой и мешочком с червями. Щурясь, вглядывался вдаль долго, а затем прокричал: — Господин Море! Это я, не бойтесь! Волнения волн смолкли. Чайки, до того паряшие низко, приземлись стайкой неподалёку от мальчика и, как один, устремили взор туда же, куда и он. Сначала раздался всплеск. Он не был громок, но чудилось, что создан огромным монстром. Пучина вскипела, вспенилась серебром, однако показываться виновник не спешил. Неожиданно мальчик почувствовал, как его ногу обвило что-то холодное, похожее на щупальце. Только колючее. Он не испугался, а лишь изумился, и, желая разглядеть это «что-то» поближе, чуть наклонился. Но не удалось. Удочка упала на песок. Испуганные чайки разлетелись в разные стороны. А мальчик едва успел задержать дыхание — существо рвануло вперёд, утягивая за собой на глубину. Он по-прежнему сжимал мешочек, который уже ожидаемо намок, а земля в нём превратилась в грязь. Сжимал крепко, словно самое дорогое. Отчасти так оно и было. ***-сан шить не любила, но зачастую приходилось. Вещи изнашивались, а ходить в чем-то нужно было. И дело это доверялось ей. А кому ещё? Отец ложку удержать не может, куда уж там до иглы. А она, игла та, острая и кривая. Вот и ***-сан и латала одна. С лицом недовольным и страшным, как у горной ведьмы. Ещё и поглядывала исподлобья на всех, губы кривила. Всегда такая. А тут неожиданно улыбаться начала, когда мешочки сшивала непонятно зачем. Мальчик однажды заметил. В дом поздно вечером зашёл на цыпочках, чтобы никого не разбудить. И вдруг — ***-сан. Не спит, а на полу сидит, чуть покачивается взад-вперёд и шьёт, ничего вокруг не замечая. Ткань у неё в руках необычная, ярко-синяя, какой мальчик раньше не видел даже у противного Даичи. Он к ней осторожно подходит и спрашивает, что это. А ***-сан ему в ответ, головы не поднимая, говорит будто не своим голосом: — Мешочки делаю. Будем туда ненужное складывать. Меня потом в одном из них похороните. И улыбается радостно, счастливо, так что в сердце щемит и реветь хочется. Она ещё потом, когда при смерти лежала, сказала: — Ими пользоваться не будете — я в следующей жизни птицей стану и буду вас до скончания веков преследовать и клювать. Мальчик запомнил. И с тех пор только ими и пользуется. Вода затекала в уши, в нос. Стремительный поток её заставлял жмутрится изо всех сил. Несмотря на недавнюю жару, море словно было подо льдом. Холод сковывал тело, и мальчик уже ощущал, как немеют пальцы, как воздуха становится катастрофически не хватать. Мальчик слабо забарахтался, пытаясь вырваться, но тщетно. Нечто обхватило крепче, царапая кожу. И внезапно — точно удар. Как в яму бездонную толкнули. Провалился и летишь. Не осознать — то ли вниз, то ли вверх куда-то. А голову чем-то большим да тяжёлым сдавило. Всплеск. Мальчик распахнул глаза. Задышал жадно, оглядываясь. Совершенно сухой, он лежал в тёмной пещере, где с высокого потолка падали капли, разбиваясь, создавая подобие мелодии. И странно — кроме мелодии этой, ничего больше не было слышно. Тишина стояла звенящая и всё вокруг заглушала. Если специально прислушиваться — вот она, музыка вод. А если расслабишься, отвлекёшься — опять тишина. Да такая громкая, что невыносимо. Казалось, крикнешь, и она тот крик проглотит. Пещера была огромной. Мальчик даже подумал, что в ней можно деревню уместить. Не маленькую, как его, а намного больше. Лёгкий ветер свободно задувал в рукава и за шиворот, и мальчик невольно поёжился. Во тьме сверкнули жёлтые очи. Мальчик насупился и выглядеть стал точь-в-точь как только вылупившийся птенец. — Господин Море, вы злой! Злой и вредный! Ответом ему послужил звук, отдалённо напоминающий смех. Говорить нингё не любил, как и подражать человеческой речи. Она вовсе не была сложна, но повторять за людьми или самостоятельно слова произносить он желанием не горел. Хотя бы из-за тройного ряда острых клыков, о которые царапался язык всякий раз, когда нингё пытался сказать какую-нибудь фразу на человеческий манер. Другое дело — пение. И язык спокоен, и душа. Песней нингё общался со обитателями морей: рыбами и дельфинами, демонами и духами. Каждый понимал. И неважно ему было, понимают ли его люди или нет. Мальчик чихнул и обнял себя за плечи, пытаясь согреться. Нингё подплыл ближе и, вынырнув, присел рядом. Явил длинный хвост, покрытый зелёными пятнами, что кляксами растекались по золотой чешуе. Переходили дальше плавно и расползались уже россыпью потемнее, покрывая плечи и туго обтянутую кожей грудь с выпирающими костями. Не рёбрами. Костями. Было у нингё тело не рыбы, а скорее угря, гибкого и проворного. А пальцы на неестественно длинных руках как не пальцы будто — паучьи лапки. Тонкие, когтистые, ловкие и в пятнах испачканные, точно в грязи. Мальчик, различий не увидев, обрадовался: наверное, друг его новый тоже червей в голодные времена ищет. Морских. «Ест же кто-то морских червей, они же для чего-то существуют», — думал он. Существо оценивающим взором посмотрело на мешочек, который мальчик сжимал в ладони. — Красивый, правда? Это ***-сан, матушка моя, сшила. Там червячки. Хотите, я вам подарю? Что именно мальчик собирался дарить, мешок и червяков, он и сам не понял. Но уж очень хотелось задобрить друга. Существо склонило голову с «ушами»-жабрами набок. Нагнулось близко к воде, и вдруг из неё показалась рыба. Показалась, подпрыгнула высоко под восхищенный вздох мальчика и скрылась. А за ней ещё одна, ещё и ещё. Рыбы с блестящей чешуёй заполонили до того пустующий кусочек моря. Полёты их были подобием танца. Не изящного, как у актёров театра, а с движениями хлесткими и грубыми. Тела цвета стали взмывали, грацуя в воздухе, и с плеском обрушивались вниз. Словно представляли рыбы, что  наблюдают за их представлением не худой оборванец в лохмотьях и не монстр из глубин, а император и его приближенные. Неожиданно та, которая появилась первой, отделилась от общей массы, подплыла к ним и обратилась к мальчику, заставив его застыть в изумлении: — Приветствую вас, молодой господин, надеюсь, вы не станете возражать, если я снова буду первой. И, не дожидаясь, пока он оправится от шока, прыгнула прямо ему в руки. Мешочек бухнулся на камень. А сердце мальчика замерло. Он глупо то открывал, то закрывал рот, неверяще глядя перед собой. С видом зверька, получившего лакомство, посмотрел он на нингё и увидел, как произносит тот одними губами: «Тебе». Под ноги с громким шлёпаньем начали падать остальные рыбы. Казалось это целым нашествием, не меньше. Мальчик не успевал складывать в хаори, что он снял и расстелил на земле, одних, как тут же выпрыгивали другие. Нингё наблюдал исскоса долго, а затем с лёгким смехом нырнул обратно. Рыбы ринулись к нему и окружили, махая плавниками, как при рассказе машут порой руками маленькие дети. Нингё слушал, плавая среди них, а после пропел неясное мальчику, но ясное им. Рыбы стихли. И постепенно начали исчезать в тёмной пучине. Мальчик провожал их серебристо-серые спинки удивлённым взглядом. — Господин Море, почему они подчиняются вам? Вы же их едите. Потому что вы больше? Или вы едите только морских червей? Нингё скривился, как если бы разом проглотил несколько кумкватов. — Не едите морских червей? — нахмурился мальчик. — Или едите только их? А! Вы как акула, да? Нет? А что вы тогда едите? Существо раззявило пасть в подобие ухмылки. Ухмылке ласковой змеи, что поймала свою жертву и вот-вот проглотит целиком. Сказало шипя, едва разборчиво: — Человеческое мясо. Мальчика бросило в жар, а по спине пробежали мурашки. Оглушенный словами, он отшатнулся и, не удержав равновесие, рухнул навзничь. Приподнялся на локтях, осторожно вглядываясь в огоньки без зрачка. В мыслях судорожно проносились старые наставления матушки: «Нельзя на О-бон в воду заходить, иначе духи тебя с собой утащат». Мерно стекали капли, превращаясь в ничто и оставляя после себя лишь музыку, что сливалась с таинственным шёпотом. Или же это ветер пел, пытаясь подражать господину морей? Внезапно нингё расхохотался. Звук отразился эхом, заставив мальчика вздрогнуть. В очах напротив плескалось веселье. Ни следа не осталось от той угрозы, что виделась прежде. Мальчик позволил себе смешок, а опосля рассмеялся тоже.  — Вы пошутили, да? Это шутка, точно! Вы ведь не съедите меня, да? — затараторил он, проглатывая порой окончания фраз. — Я не вкус... не вкусный. Совсем-совсем! Зато я знаю одного гадкого мальчишку. Он мерзкий! Если вы его съедите, никто не расстроится, честно! Жёлтые огоньки погасли и вспыхнули вновь. Мальчик снова чихнул, подмечая, что в пещере потемнело ещё сильнее. — Господин Море, уже ночь? Я почти ничего не вижу, только вас. — И, получив в ответ утвердительный кивок, резво вскочил. — Господин Море, мне нужно домой! Вдруг ***-сан вернётся, а меня не будет, и она уйдёт! Там, конечно, Сохо-сан ещё... Но всё равно! Сохо-сан — это мой отец. Он хороший, но с ***-сан они не дружили. Вернее, она с ним не дружила и не разговаривала с ним. Наверное, он её чем-то обидел. Изящный хвост ударил по чёрной глади, а его обладатель вмиг оказался рядом и вознился заинтересованным взглядом. — Хотите, я расскажу? — просиял мальчик. Существо вновь по-птичьи наклонило голову, а потом медленно кивнуло. — ***-сан тоже хорошая и готовила вкусно, когда еда была. Она моя матушка, я сказал, да? Но она мне так запрещала себя называть и била всегда, прямо по лицу, представляешь? Ну, когда я её так называл. Ещё за ухо хватала и говорила, что никая мне не мать. Но я же знаю, я же как-то появился. А она «нет» и «нет» постоянно! Странная она, но хорошая. А с отцом она только иногда общалась, молча почти всё делала, и лицо у неё такое страшное было. Но, вы не подумайте, она специально, а так она красавица, как я! Ей ещё отец — но не мой, а того мальчика противного — комплиментами одаривал и говорил, что она богами послана. Но она от него убегала почему-то. Хотя я бы тоже убежал. У него же сын мерзкий. А у вас есть сын? Вы же взрослый, у всех взрослых, которых я знаю, они есть. Нингё моргнул, и глаза его наполнились печалью. — А брат или сестра? У меня их нет, но я видел, что у других есть. Робкое молчание было ему ответом. Нингё был бы и рад поведать, объяснить, что не нашёл он никого похожего, как ни бороздил моря, что последний остался. Да только ни слов не хватит тех чувств описать, ни силы заговорить о том. — У вас совсем никого нет, — догадался мальчик, грустно вздохнув. И вдруг наклонился к лицу нингё, почти соприкасаясь с ним носами. — У вас никого не было! А теперь у вас есть я, я — ваш друг! Хотите, — он умолк на полуслове, будто задумываясь о чем-то, но вскоре уверенно произнёс: — Хотите, я останусь с вами здесь? Хвост забил по воде. Жабры заиграли, то раскрываясь крыльями, то складываясь. Радостно взвизнув, нингё кинулся мальчику на шею, заурчал подобно дельфину. Мальчик приобнял его за плечи, чувствуя, как намокает вновь ткань кимоно. — Вы споете мне колыбельную? — прошептал он. — ***-сан всегда мне пела. Улегся нингё на живот, прикрывая веки. Кончик носа щекотала колючая чешуя. Худые когтистые пальцы погрузились в волосы, почесывая кожу головы, перебирая густые волнистые пряди. Мягкий чарующий голос тихо запел, и каменные стены вторили этой песне. — Почему ты так красна, Летняя Звезда? Почему не спишь, как и я? Что тревожит твой покой В темноте ночной? Почему горишь В небе под луной? Почему ты свой Потеряла путь? Я прошу тебя, Летняя Звезда, Помоги мне в этой темноте Уснуть. Я прошу тебя, Летняя Звезда, Помоги мне в этой темноте Уснуть. Вязкая тёмная кровь капнула мальчику на щёку, но он уже ничего не видел.