Не буди его

      Громко хлопнув тяжёлой дверью, я стремительно вылетел в коридор и быстрым шагом направился в сторону спортзала. Я был зол. Нет, я был просто в ярости.       — «Идиот, придурок», — вертелось у меня в голове. — «Как ему это вообще пришло в голову?!»       Я не понимал. Просто не мог понять ничего из того, что сказал Толик. Ни одна его мысль не казалась реальной, а все аргументы выглядели как неудачная шутка. Хотелось верить, что это действительно так, но к сожалению сказанное было слишком в характере Верщаева. Слишком резко, слишком грубо и слишком обидно.       — «Вань, да он обычных слов не понимает!» — мысленно передразнил его я, и эта фраза взбесила меня ещё сильнее. — «Если «обычные слова» это слова, оправдывающие насилие, то пожалуй, я тоже не хочу их понимать».       Я тяжело выдохнул и открыл дверь в раздевалку. Моему взору предстало небольшое помещение, с каждой стороны уставленное скамейками. На стенах, которые были выложены крупной оранжевой плиткой, были прикручены крючки для одежды. Найдя свободное от чужих вещей место, я скинул портфель, достал спортивную форму и начал переодеваться.

***

      Стоя около мусорной корзины, мы оба смотрели на бесформенное нечто, что когда-то являлось элементом одежды. От открытого окна повеяло холодом и я поёжился. Паника, что начала подкрадываться ещё в коридоре, вмиг охватила меня, а в горле встал огромный ком. Вместо рваной тряпки перед глазами виделся образ человека. Он был в точности как этот свитер: грязный, брошенный и никому больше не нужный. Лёжа на полу, он корчился от боли и хватался за скрытые под одеждой синяки. От всей этой картины защипало глаза и я стал задыхаться.       — «Нет. Нет, нет, нет — нельзя», — сам себе пригрозил я и очень быстро заморгал, в попытке сдержать рвущиеся наружу слёзы. — «Только не тут, только не снова».       В голову продолжали лезть до боли знакомые, и оттого ещё более страшные картинки. Вот на полу растеклась и смешалась с грязью небольшая лужа крови, а перед лицом мелькает носок чьего-то ботинка. Он то отдаляется, то стремительно приближается, и так по кругу. Вдруг это воспоминание резко прерывается и в голове возникает другое. Вместо пола перед лицом стоит унитаз, а на затылок больно давят чьи-то руки. Они опускают голову вниз, после чего сверху начинает литься прохладная вода, перекрывая доступ к кислороду. Через несколько секунд меня дёргают за волосы и, не давая вдохнуть, всё повторяется.       — «Нет, нет, нет, только не снова. Не хочу, только не опять», — пронеслось в мыслях я и запрокинул голову к потолку. Сколько бы я ни пытался сдерживаться, слёзы всё равно потекли по лицу, скатываясь по щекам и падая на плечи. Дышать вмиг стало легче, однако вместо бесшумного вдоха из моего рта вырвался тихий всхлип. — «Чёрт, ещё и разрыдался тут… И всё из-за тряпки этой дурацкой…»       — Первый раз надел… — тихо, одними губами, пробормотал я и ещё раз посмотрел на мусорку. Вмиг стало до безумия обидно. Я не сделал ровным счётом ничего, но сейчас всё равно трясусь от страха. Просто потому что кому-то захотелось испортить мне день.       — «Хотя кого ты обманываешь…» — сказал голос в голове. Он звучал низко и омерзительно надменно. — «Все ведь всё видят, Вань. Все твои «не такие» взгляды и красные щёки. Они это видят, потому так поступают. Потому что ты этого заслуживаешь».       Вдруг я услышал, как сзади громко хлопнула дверь. Я вздрогнул и инстинктивно вытер лицо. Повернув голову, я хотел посмотреть на Толика, но не обнаружил его рядом. Обернувшись, я оглядел помещение и понял, что нахожусь тут один.       — Ушёл? — спросил я в пустоту. После, я сделал шаг в сторону двери. Под ногой что-то хрустнуло, я посмотрел вниз и обнаружил брошенную крышку от мусорного ведра. Она треснула, но в целом это было не критично.       — «И почему она тут лежит?» — подумал я, нагибаясь, чтобы прикрепить её на место. И тут мою голову посещает страшная, но довольно правдоподобная мысль о том, куда делся Верщаев.       — Вот чёрт! — выругался я, выронил из рук крышку и буквально вылетел из уборной.       Всю дорогу до класса в голове крутились переживания за Толика, а мозг генерировал наихудшие варианты того, что могло произойти. Вбежав наконец внутрь кабинета, я застыл в ужасе, ведь моя догадка подтвердилась. В конце кабинета двое людей — Толик и Марк — избивали друг друга. Лицо Коваленко было наполовину в крови, волосы вздыблены, а одежда в некоторых местах была порвана. Верщаев выглядел не лучше. Он то и дело скорчивался от боли, а Марк, пользуясь этим, бил ещё сильнее. Было очевидно, что Толик проигрывает, но он всё равно, будто бы заведёный бросался на Марка.       Я наблюдал за этим, и с каждым ударом сердце на секунду останавливалось. Вот только что делать я не знал. Явно не стоять столбом, как сейчас, но тело онемело, будто не хотело слушаться.       Вдруг я услышал, как кто-то громко вскрикнул. Повернув голову в нужном направлении, я увидел, как парта повалилась на пол, а из-за неё выскочила испуганная девушка. Я тут же на автомате подскочил к ней, взял её за плечо и сказал:       — Приведи кого-то. Быстрее.       Та лишь затравленно кивнула и унеслась прочь из кабинета. Я, перепрыгнув парту, направился к дерущимся. Их надо было разнимать. Срочно.       Подойдя ближе, я принялся оттаскивать Коваленко от Верщаева. Толик, почувствовав, что противнику что-то мешает, ещё активнее бросался на него, что только сильнее взбесило Марка. Он, чуть не заехав локтём мне в глаз, наступил мне на ногу, вырвался и снова бросился на Толика.       Поняв, что ничего не получается, я решил сменить тактику и встал к Верщаеву за спину. Я одновременно пытался и оттолкнуть Коваленко и притянуть Толика к себе, но вместо этого только получал удары. Это взбесило меня. Но ещё больше меня взбесило бездействие со стороны окружающих, когда я пытался сделать хоть что-то.       — Да вашу ж мать, помогите мне кто-нибудь! — не сдержавшись, крикнул я. Тут же, как по команде, пара парней подлетели к Коваленко и оттащили его назад. Верщаев снова попытался броситься на Марка, но я со всей силы дёрнул его за воротник. В эту секунду дверь кабинета распахнулась, и внутрь влетела разъярённая учительница, а за ней зашла всё так же напуганная девушка.       — Что здесь происходит?! — грозно спросила преподавательница. Она тяжело дышала, а её лицо побагровело от злости. — Верщаев! Коваленко! Что вы мне здесь устроили?!       После этих слов Толик опомнился и завертел головой, будто не понимая, что происходит и где он находится. Разжав руку, я аккуратно убрал её с чужого воротника, пальцами слегка задев шею Верщаева. Он вздрогнул и обернулся, чтобы посмотреть мне в глаза. Он словно пытался найти в них ответы на волнующие его вопросы, но я лишь бессильно отвёл взгляд.       — Чего застыли? — всё так же злостно спросила учительница. После всеобщего молчания она угрожающе добавила. — К директору! Живо!       Оба парня нехотя направились к двери и вышли из класса. Как только она закрылась, преподавательница немного смягчилась:       — Мальчики, спасибо, что разняли их, можете уже садиться… — а потом поспешно добавила. — Только парту поставьте на место, пожалуйста.       Проигнорировав последнее предложение, я сел на место и глубоко задумался.       — «На самом деле, вся эта ситуация действительно страшная и, в каком-то смысле, странная. Да, я знаю, что драки часто происходят, тем более в школах, но вот только…» — я закусил губу. — «Почему Толик так сильно пытался… победить? Хотя что тут можно назвать «победой»? Обездвиживание соперника? Перелом? Смерть?»       Я вздрогнул от собственных мыслей. По спине пробежался липкий холод, а волосы на затылке, кажется, встали дыбом.       — «Что я такое думаю, Толик не такой», — мысленно сказал я, однако даже в голове это прозвучало неуверенно. — «Не такой ведь?»       Чтобы хоть как-то подтвердить порядочность Верщаева, я стал копаться в собственных воспоминаниях, однако перерыв всё, что только можно, только больше засомневался в этом.       — «Да ну, не пойдёт же он завтра бабушек расчленять», — я попытался мыслить здраво, но паника внутри меня только сильнее нарастала:       — «Но сейчас же его что-то не устроило! А вдруг завтра его не устроит какая-нибудь Клавдия Семёновна? Или вдруг я скажу что-то не то, что тогда?! Снова буду корчиться на полу школьного туалета?» — я быстро замотал головой, в попытке отогнать эту мысль. — «Нет, нет, нет, нельзя так ужасно думать о собственном друге. О Толике…»       Опустив тяжёлую, словно свинец, голову, я запустил пальцы в волосы. Внутри бушевала целая буря эмоций, среди которых больше всего выделялись страх и любовь. Страх кричал, пытаясь вытеснить все остальные мысли: «Беги! Если он обо всём узнает, то тебе крышка! Всё повторится и в этот раз сотрясением ты можешь не отделаться!» Любовь же играла по-другому. Она тихо бормотала, не стараясь быть услышанной: «Он твой друг. Даже если он не примет тебя, он поймёт и не станет опускаться до такого. Доверься ему», и со всей силы сжимала сердце. Было больно. Настолько больно, насколько тяжело сделать выбор.       — Вань, ты в порядке? — спросил обеспокоенный женский голос. Подняв голову, я увидел Соню. На плече у неё был рюкзак, а вокруг никого больше не было. — Ты звонок пропустил…       — А… Всё нормально, — соврал я. Не хочется, чтобы она знала о моих идиотских проблемах. Чтобы о них вообще хоть кто-нибудь знал. — Эм… А Толик ещё не приходил?       — Нет, — ответила Кудрявцева, после чего положила свою руку мне на плечо и мягко улыбнулась. — Не переживай, с ним всё будет хорошо.       — С-спасибо… — сказал я и улыбнулся ей в ответ. Почему-то после слов Сони мне стало легче.       Вдруг дверь в класс открылась и в образовавшуюся щель протиснулась голова парня.       — Сонь, ну ты скоро? — спросил он.       — Да щас приду, потерпи! — сказала девушка, обернувшись. После она посмотрела на меня и спросила. — Ты идёшь?       — Нет, я… Я подожду Толика, — ответил я, а потом, чтобы не выглядеть грубо, поспешно добавил. — У него же вещи тут…       — Ладно, — всё с той же улыбкой произнесла Кудрявцева и убрала руку с плеча.       — Соня-я-я-я… — протянул парень за дверью. Девушка закатила глаза и, бормоча под нос: «Да иду я, иду…», направилась к источнику раздражения.       Оставшись в классе один, я подпёр голову рукой и посмотрел в открытое окно. На заснеженых ветках сидели воробьи. Они что-то щебетали друг другу, то и дело поворачивая головы куда-то в сторону. Но только в их направлении подул ветер, как они сразу же улетели, будто бы были слишком лёгкими, чтобы остаться на ветке.       — «Наверное всё-таки надо поговорить с Толиком о драках…» — решил я, по-прежнему смотря в окно.

***

      Зайдя вместе со всеми в раздевалку, я первым делом схватил бутылку с водой и стал жадно пить. Некоторые капли стекали по подбородку, после падая на кафельный пол. Наконец напившись, я убрал бутылку обратно в рюкзак, вытер лицо и начал переодеваться.       Вся злость, накопившаяся во время разговора с Верщаевым, как-то незаметно улетучилась. Но на её место пришло другое чувство — обида. Я чувствовал себя преданным, будто близкий мне человек оказался не тем, кем я считал. Однако, чем ближе день подходил к концу, тем больше эта обида рассеивалась. И вот, уже лёжа в кровати, я снова задал себе вопрос:       — Может это я чего-то не понимаю? — собственный шёпот разлетелся по комнате, прерывая ночную тишину. — Или… Может на самом деле я не прав?..       Повернувшись спиной к стене, я скомкал одеяло. Внутри меня одолевало чувство вины. За сказанное, за собственные мысли, дурацкие обиды и за самого себя.       — Наверное… Стоит извиниться перед Толиком… Хотя бы за то, что накричал, — прошептал я в пустоту. — Ведь… Даже если у нас разные мнения, я не должен был кричать и… Что-то типа того…       — «Боже, да забей на него и всё», — в голове прозвучал раздражённый и до жути надменный голос.       — Нет… — ответил я и лишь сильнее сжал одеяло.       — «Но ты же понимаешь, что он делает тебе только хуже».       — Н-не правда… — дрожащим голосом не согласился я.       — «Не правда?» — усмехнулся голос. — «Поэтому ты сейчас лежишь и страдаешь?»       — Отстань, — сказал я, прекрасно зная, что просто так ни этот голос, ни собственные страхи никуда не денутся.       — «Ну ты сам посуди», — вновь начал голос. В этот раз он звучал серьёзнее. — «Сколько раз ты уже точно так же лежал и винил во всём себя? Сколько раз ты выслушивал оскорбления в свой адрес? Пусть не на прямую, но было же неприятно, да?»       В ответ я лишь промолчал и снова сжал одеяло. Как бы не хотелось признавать, голос был прав. Такие ситуации действительно случались, и далеко не один раз. Тем временем голос, поняв, что я не собираюсь возражать, продолжил:       — «Без него тебе было бы легче».       — Нет… — я снова вступил в спор.       — «Ты второй раз наступаешь на одни и те же грабли, Ваня», — в чужом голосе снова появились нотки раздражения.       — Н-нет…       — «Боже, неужели так сложно просто взять и разлюбить какого-то придурка?»       — Отстань…       — «Серьёзно?..» — если бы у голоса было тело, то он непременно бы закатил глаза. — «Тебе так сложно это сделать?»       — Отстань…       — «Да просто прекрати с ним общаться. Забей на него. Оставь. Отпусти», — ещё с большим раздражением сказал голос, а у меня на пару секунд замерло сердце.       — Н-нет, я… Я… — я запнулся. Меня будто током ударило осознание того, насколько сильно я привязался к Верщаеву всего за какой-то месяц. И это осознание, кажется, окончательно добило меня. Я уткнулся лицом в одеяло и сквозь него пробормотал. — Не могу…       — «Тряпка», — разочарованно произнёс голос. Больше он не появлялся, однако отголоски его последней фразы звучали в моей голове до тех пор, пока я не провалился в сон.       Утро следующего дня не было особенным: я проснулся, поел, умылся, оделся и направился к школе. Уже подойдя к нужному кабинету, я стал глазами искать Верщаева, чтобы поговорить с ним. Ну, или хотя-бы извиниться. Однако, его не было ни в коридоре, ни в классе.       — «Ладно, подождём», — подумал я, прислонившись к стене и достав телефон.       Толик объявился через пять минут после начала урока. Он был весь растрёпанный, после вчерашней драки на его лице красовался большой синяк, а глаза смотрели так, будто все присутствующие были лишь кучей мусора. Во время того, как его отчитывали за опоздание, он зацепился взглядом за меня. По мне тут же прошлась волна смущения, и я опустил взгляд в тетрадь.       — «Неужели вчера я настолько его обидел?» — пронеслось у меня в голове, и я почувствовал себя ещё более паршиво.       Тем временем, Толик прошествовал к своему месту, скинул рюкзак и сел за парту. Даже ничего не доставая из сумки, он сложил руки на столе, опустил на них голову и заснул, наплевав на урок. Решив не будить его, я вслушивался в то, что говорила преподавательница и изредка записывал что-то в тетрадь.       Второй и третий урок прошли так-же — каждый раз, когда я пытался начать диалог, Верщаев будто специально засыпал, или, по крайней мере, делал вид, что засыпал. Но на перемене перед четвёртым уроком я всё-же сумел его поймать.       Пока все были в столовой, я зашёл в пустой кабинет и тихо сел рядом с Верщаевым. Он, ничего не сказав, продолжил смотреть в окно. Я, нервно перебирая пальцы, немного помялся и неуверенно начал свою речь:       — Слушай, я… Эм… — Толик моментально обернулся и посмотрел на меня без единой эмоции на лице. Я же опустил взгляд вниз и теперь смотрел на собственные руки. — Извини меня за вчерашнее. Я… Я не должен был повышать на тебя голос, пусть у нас и разные мнения насчёт… Вчерашней ситуации… Хотя, может быть я просто чего-то не понял… Но в любом случае мне очень стыдно за это. Я прошу прощения, если как-то тебя обидел, я правда не хотел. Я… — я быстро затараторил всё, что крутилось у меня в голове ещё со вчерашнего дня. Я бы и дальше продолжал извиняться, если бы меня не перебил ничего не понимающий голос Толика:       — Чего?       Я поднял голову и посмотрел на Верщаева. Его лицо оживилось, теперь оно выражало искреннее недоумение, а глаза были широко раскрыты и смотрели прямо в душу.       — Вань, ты… Серьёзно? — Толик посмотрел на меня с беспокойством, а в его голосе было слышно удивление. — Тебе не нужно ни за что извиняться.       — Но… — хотел возразить я, но Толик меня перебил.       — Даже наоборот, это я сейчас должен был просить прощения, — сказал он, после чего отвёл взгляд в сторону и продолжил. — Вообще надо было сделать это ещё утром, а не игнорировать тебя, но… Ладно, проехали, — сказал он, не желая возвращаться к теме. Прикрыв глаза, Верщаев поправил волосы и снова посмотрел на меня. В этот раз в его голосе можно было услышать искреннее раскаяние. — Вчера ты был прав. Просто чертовски прав, а я повёл себя как полный мудак. Я… Эм… Я часто делаю какую-то хуйню, и только потом думаю о последствиях. Правда… Извини меня.       Как только он закончил, между нами повисло молчание. Было необычно видеть Верщаева таким. Сонным, весёлым, раздражённым, задумчивым или злым — да, а вот подавленным — никогда. Было в этом моменте что-то личное и, возможно, даже интимное. Как будто Толику стоило больших усилий сказать это. Хотя кто его знает, может на самом деле так и есть.       — Я не злюсь на тебя, — сказал я и не соврал. Злость была вчера, а сегодня были лишь переживания насчёт этого разговора и, пожалуй, самого Верщаева. Однако ему об этом лучше не знать.       — Да? — с лёгким недоверием произнёс Толик и вскинул бровь.       — Да, — ответил я, и мои губы тронула невесомая улыбка. Толик хмыкнул и, улыбнувшись в ответ, игриво потянул меня за щёку.       — Уж больно быстро ты меня простил, — с ухмылкой сказал он. — Всех мудаков прощаешь так-же?       — Нет, — скидывая чужую руку, ответил я. — Так что можешь считать себя мудаком из числа особенных.       Мы оба тут же рассмеялись, а на щеках Верщаева появился небольшой румянец. Заметив это, я улыбнулся ещё шире.       — Ну спасибо… — с сарказмом поблагодарил меня Толик за новое звание. Помолчал пару секунд, я, всё с той же улыбкой спросил:       — Значит теперь всё будет по-прежнему? — и тут лицо Верщаева помрачнело. Ухмылка исчезла, а взгляд опустился вниз. Собственное настроение тут же пропало.       — Эм… — промямлил он, перебирая пальцы. — Не знаю, как сказать…       — Говори как есть… — упавшим голосом произнёс я. Толик виновато посмотрел мне в глаза, а после сказал то, чего я боялся больше всего:       — Нам временно надо прекратить общаться.       В этот момент моё сердце остановилось и с треском рухнуло на пол. В голове тут же завертелись сотни вопросов, самыми важными из которых были: «Когда я успел сделать что-то не так? А главное — что я сделал?». Но не успел я их задать, как Толик, видя моё выражение лица, вскинул руки вверх и воскликнул:       — Нет, это не из-за тебя! — его голос звучал встревоженно, но в то же время уверенно. Такому голосу хотелось верить, но тараканы в голове продолжали твердить, что это всё из-за меня. По видимому, это отразилось у меня на лице, так как следующее, что сделал Верщаев, это схватил и сжал моё предплечье. — Вань, это не твоя вина, просто… Блять…       Толик тяжело выдохнул, опустил голову и снова поправил волосы, не переставая держать меня так, будто если он отпустит, то я навсегда исчезну. И пусть от этого, вероятно, останется синяк, который потом будет болеть ещё неделю, мне становилось спокойнее. Я аккуратно дотронулся до его руки, отчего он вздрогнул и посмотрел на меня. Я, немного грустно улыбнувшись, сказал:       — Всё хорошо, продолжай.       Толик разжал хватку и убрал руку. Ещё раз посмотрев куда-то в сторону, он прокашлялся и начал:       — Эм, знаешь… Сейчас у меня в жизни очень много херни происходит. И в семье, и… в голове тоже. Постоянно не высыпаюсь и хожу как зомбак. От этого постоянно злюсь и творю всякую хуйню. И знаешь… Я как-то устал от этого, что-ли. То есть, ну… — он замолчал, пытаясь подобрать нужное слово. Мне оставалось только внимательно слушать и не переживать. — Мне нужно время, чтобы подумать о некоторых вещах. И наверное будет лучше, если я сделаю это в одиночку.       Он замолчал и виновато уставился на меня. Было видно, как ему тяжело говорить всё это. Его взгляд то и дело метался из стороны в сторону, а руки не могли найти себе место. Я продолжал молчать, переваривая полученную информацию. Было трудно поверить в то, что Верщаева заботят такие проблемы. Но с другой стороны, если он не рассказывал об этом раньше, значит это действительно что-то важное?       — Нет, если ты против, то тогда забудем этот разговор и будем общаться как раньше… — быстро добавил он, натянуто улыбаясь.       — Нет, я… — начал я, не дав Толику продолжить. По-моему, справляться с проблемами проще наоборот, когда рядом есть поддерживающие тебя люди, но если Верщаеву так будет легче, то кто я такой, чтобы запрещать? — Если так тебе будет лучше, то я не против.       На лице Верщаева появилась благодарная улыбка. Смотря на неё, внутри что-то защемило и самому улыбаться уже не выходило. Хотелось схватить его, спрятать, увезти, сделать что угодно, лишь бы только вот так не прощаться, хоть я и сказал обратное.       — Спасибо, — Толик перевёл взгляд на меня. — Нет, правда спасибо…       И тут меня будто переклинило. Я поддался вперёд и заключил Толика в объятия, положив голову ему на плечо. От такой неожиданности, Верщаева замер и ошарашенно выдал:       — Ты чего?       Мои глаза мгновенно расширились, а руки на чужой спине затряслись. Меня снова накрыло волной страха.       — «Действительно: чего это я? Просто так взял и обнял… Нельзя. Он может догадаться».       Только я хотел отпустить его и извиниться за внезапный порыв нежности, как на мою спину легли чужие руки и прижал к себе. После, немного неловким голосом, Толик добавил:       — Это ж не навсегда.       — А… — промямлил я и почувствовал, как щёки заливаются краской. — А-ага.       Я затих и между нами снова повисло молчание. Понемногу успокаиваясь, я стал наслаждаться ситуацией. Одной рукой Верщаев зарылся в волосы на моём затылке, я же уткнулся в его толстовку. Она пахла чем-то свежим, вперемешку с запахом кофе. Весь этот момент был настолько приятным и комфортным, что я прикрыл глаза, растворяясь в ощущениях.       Вдруг за дверью послышались громкие голоса. Мы оба тут же отпрянули друг от друга со скоростью пули, будто делали здесь что-то запрещённое. Через секунду дверь открывается и в класс вбегают десятки людей. Они не обращают на нас внимания, но моё лицо всё равно горит от смущения. Мельком взглянув на Верщаева, я увидел, что ему тоже неловко. Он попытался сделать невозмутимое лицо, однако его красные уши выдавали его с потрохами.       Весь оставшийся день мы провели не разговаривая и лишь изредка бросая друг на друга смущёные взгляды. За этим днём прошли и остальные, и вот так медленно, но верно наступили каникулы. До концерта оставался один день.