Не буди его

      С наступлением каникул снег начал валить ещё чаще и сильнее, погружая город в атмосферу новогодней сказки. Под окном дети весело кричали, играя в снежки, а грохот старых — ещё советских — санок не утихал ни на секунду. Однако, несмотря на всеобщую радость и приближение праздников, мне становилось только тоскливее. Целыми днями находясь дома, я, за неимением других вариантов, пересматривал давно забытые сериалы, пытаясь утопить в них своё одиночество. Нет, я иногда выходил на улицу. Точнее Соня, а вместе с ней и Илья, вытаскивали меня под различными предлогами. То фильм новый вышел, который мы просто обязаны посмотреть, то Кудрявцевой нужна была помощь с выбором одежды, ведь по её словам Илья в этом полный ноль, то ещё что-то. Я и не заметил, когда мы из просто одноклассников стали хорошим друзьями. Вроде же совсем недавно и пару слов сказать было трудно, а теперь каждые выходные мы проводили вместе. Однако даже в их компании чего-то не хватало. А если точнее — кого-то.       С Верщаевым всё было сложно. Я до сих пор не разговаривал, он же, в свою очередь, делал вид, словно мы никогда не были знакомы. От этого сердце болезненно сжималось, ведь сделать я ничего не мог — договорились же.       Но тараканы в голове так не считали. Всякий раз прокручивая в голове последний диалог, они шептали мерзким гнусавым голосом:       — «Настолько достать человека, чтобы он прямым текстом сказал не общаться с ним? Каким же надо быть занудным нытиком, чтобы это произошло?»       И сколько бы я ни спорил, сколько бы ни приводил аргументов, всё всегда сводилось к одному выводу: надоел. Насколько же страшным для меня было это проклятое слово «надоел». Чем дольше я думал об этом, тем сильнее ощущалась тяжесть собственного одиночества. Она давила на плечи, опускала руки и мешала просыпаться по утрам. А время, как-бы в насмешку, тянулось словно засахаренный мёд — настолько медленно, что можно сойти с ума.

***

      Сев за свободный столик популярной фастфуд-забегаловки, мы скинули с себя верхнюю одежду, а Соня наконец убрала в рюкзак довольно увесистый том свежевышедшего романа.       — Ещё раз спасибо, что сходили со мной, — сказала она, застёгивая молнию. — А то я боялась, что всё раскупят.       — Да без проблем, — с улыбкой отозвался я, Илья же лишь кивнул головой. — Расскажешь о чём книга?       — Конечно! — воскликнула Кудрявцева и тут же принялась пересказывать сюжет предыдущих частей. Кажется это её сильно воодушевило.       Как только рассказ подошёл к концу, Соня, будто вспомнив о чём-то, спросила:       — Кстати, скоро же Новый год. Уже есть какие-то планы?       — Ага, — ответил до этого молчавший Илья. — Всей семьёй соберёмся у бабушки. Приедут даже тётя с дядей из Краснодара. Я их в последний раз видел лет в девять, — сказал он, после чего его губы вытянулись в слабой улыбке, а лицо потеплело. Повернув голову в сторону Сони, он обратился к ней. — Что насчёт тебя?       — Меня Марина ещё неделю назад пригласила, — ответила Кудрявцева и, немного задумавшись, добавила. — Вроде будут ещё Аня и Катя, но я не уверена.       Слушая их, я и сам невольно подумал о том, как буду провожать уходящий год. Переезд неожиданно ударил по всем планам родителей, так что будет ли тридцать первое декабря праздником или же очередным днём календаря я не знал.       — Ну а ты? — спросила Кудрявцева, пока я витал в облаках.       — Что я? — глупо переспросил я. Соня с Ильёй на секунду переглянулись, и только тогда я понял о чём речь. — А, ну… Не знаю? Поем, послушаю речь и, наверное, спать пойду.       Лица моих собеседников вытянулись в изумлении, после чего Соня аккуратно спросила:       — А тебе… Ничего не предлагали?       — А должны? — моя бровь выгнулась в вопросительном жесте и я уставился на Соню. — Тем более кто?       — Ну… Толя к примеру, — она запнулась и заправила лезущие в глаза волосы за ухо. — Он каждый год приглашал нас к себе. Его мама всегда устраивала конкурсы, а папа покупал салют… Весь двор выходил смотреть.       После этих слов она замолчала и с грустью улыбнулась. Илья же скрестил руки на груди и отвёл взгляд. Было видно, что он не хочет об этом разговаривать и, в отличие от Сони, те воспоминания для него неприятны. Или может что-то сделало их таковыми?       К сожалению или к счастью, мои размышления прервала только что подошедшая официантка. Она поставила на стол два подноса с заказами и, пожелав приятного аппетита, удалилась.

***

      Вечером, за день до концерта стало совсем уж тоскливо. Мысли врезались в черепную коробку, раздирая её изнутри, и в конце концов я не выдержал. Дрожащими руками я взял телефон и набрал знакомый номер. В трубке послышались длинные гудки. Первый. Второй. Третий… Липкий страх сковал всё тело, пот медленно стекал по спине и затылку, и чем дольше тянулись секунды, тем больше становилось желание завершить вызов.       И когда я собирался это сделать, на звонок всё-таки ответили.       — Алло? — на том конце провода послышался слегка хриплый, но такой знакомый голос. Я тут же поднёс телефон обратно к уху, чуть не выронив его на пол. Сердце забилось быстрее.       — Извини, разбудил? — с моих губ сорвалось первое, о чём я успел подумать.       — Что? Нет, с чего ты взял? — рассеянно спросил Верщаев.       — А, извини… — пролепетал я, после чего в трубке тяжело вздохнули.       — Ты это… Хотел что-то?       — А, да! Точнее не хотел, я только спросить… — быстро затараторил я и чем больше я волновался, тем бессвязнее становилась моя речь. Однако не смотря на это, меня не перебивали и продолжали внимательно слушать. Только благодаря этому я всё-таки сумел дойти до сути этого звонка. — Просто завтра уже концерт будет, а мы вроде как договаривались пойти вместе… Ну и я спросить хотел, всё ещё в силе? Если нет, то…       — Да! — прервав меня на полуслове, воскликнул Толик. — Всё в силе! — а после уже спокойнее добавил. — Завтра… У твоего дома. В пять. Как и договаривались.       — Ага… — сказал я и зачем-то кивнул.       После секундной тишины, Верщаев неловко спросил:       — Это… Всё, что ты хотел сказать?       — Эм… — я замолчал. Сказать-то я всё сказал, но прощаться вовсе не хотелось. Вот бы провисеть на проводе ещё часов сто, разговаривая о всякой ерунде, и не парится ни о чём… Но снова я говорю совсем не то, что на уме. — Думаю да.       — Хорошо, — с некой теплотой в голосе сказал он, а потом торжественно добавил. — Что ж, завтра нас ждёт великий день! Не вздумай опаздывать!       Я улыбнулся и не смог не поддеть его:       — Уж кто бы говорил.       — Ты что, я же сама пунктуальность, хуле, — сказал Верщаев, после чего я засмеялся. Всё опять вернулось в норму, и в груди разлилось приятное чувство покоя, позабытого за прошедшие недели. Даже страхи, что преследовали меня, казалось, с самого переезда, отступили, давая свободно вдохнуть.       — Ладно, тогда до завтра? — спросил Толик.       — Да, пока, — я попрощался и убрал телефон от уха.       — Пока… — услышал я перед тем, как вызов завершился.       Положив смартфон на тумбочку, я рухнул на кровать. С лица никак не сходила глупая улыбка. Какими же нелепыми теперь казались собственные мысли. Какими же идиотскими казались собственные действия.       — «Возможно стоит быть чуточку смелее», — пронеслось в голове.       И ведь действительно. Прошлое, пусть и не так давно, но осталось в прошлом. Больше не будет того кошмара, который мне пришлось пережить. Несомненно, надо быть аккуратнее со словами, поступками, обдумывать действия перед тем, как их совершить, но…       — «Нельзя жить в постоянном страхе», — заключил я. — «Надо стараться жить как раньше».       После этих размышлений в голове стало непривычно пусто и легко. Мой взгляд блуждал по многочисленным плакатам, висящим на потолке и стенах, пока не зацепился за самый большой их них. По центру огромная белая надпись, выполненная в стиле графити, гласила: «Down Sun Which Cry». Под названием виднелись даты, а рядом с ними и города. Пятое декабря — Москва, одиннадцатое — Питер, и так далее по списку вплоть до последней даты — двадцать седьмого декабря.

***

      Одевшись подобающе мероприятию, я в последний раз посмотрел в зеркало. Старая затёртая, но не менее любимая футболка, заправленная в широкие джинсы, придавала уверенности. Проведя рукой по уху, где красовалось украшение серебряного цвета, состоящее из кучи цепочек и звёздочек, я решил, что пора выходить.       Пройдя в коридор, я начал одеваться. Тёплые ботинки, огромная безразмерная куртка, шарф и наконец шапка — всё это было просто необходимо из-за пришедших в город холодов.       — Хорошо повеселиться, — я обернулся. Мама, что стояла в проёме коридора, подошла ближе и чмокнула меня в щёку, после чего лучезарно улыбнулась.       — Ну ма-а-ам, — протянул я, но не смог не улыбнуться в ответ. Подождав пару секунд, я добавил. — Спасибо.       — Ладно, всё, иди уже, — сказала она и буквально выпихнула меня в подъезд.       Перескакивая ступеньки, я вылетел из дома. На улице стояла звенящая тишина. Ни людей, ни ветра, ни снега не было, однако неприкрытые шарфом участки кожи обожгло морозом. Выдохнув небольшое облачко пара, я принялся ждать, напевая песни из программы грядущего концерта.       Через некоторое время со стороны домов послышались шаркающие звуки. Я обернулся и увидел низкий силуэт, идущий в мою сторону. Присмотревшись, я разглядел в нём Толика и пошёл навстречу.       — Привет, — сказал он и поднял руку в приветственном жесте. Я в ответ приблизился и обнял его. Верщаев застыл, но вскоре его руки сомкнулись на моей спине.       Мы простояли так немного дольше, чем того требуют нормы приличия, однако никто из нас не придал этому значения. Я отстранился первым и всё-таки поздоровался словами:       — Привет, — улыбка не сходила с моего лица. Он прокашлялся, а его уши, выглядывающие из-под шапки, покраснели. Из-за холода или смущения — непонятно.       — Пойдём?       — Пошли.       И мы двинулись в сторону автобусной остановки. По дороге мне вспомнились слова, сказанные Толиком в день после ссоры. Любопытство вперемешку с беспокойство охватили меня, и я тихо спросил:       — Ты как? В порядке? — подразумевая его состояние.       — Да, нормально, — отмахнулся тот, но после еле слышно добавил. — Спасибо.       Диалог зашёл в тупик, и мы молча шли по безлюдным улицам, пряча руки в карманах.       Дойдя до остановки, я достал телефон и сверился с расписанием автобусов. Я тяжело вздохнул, облачко пара стремительно понеслось вверх и так же быстро рассеялось, так и не достав до вершин домов.       — Только что уехал. Следующий через пятнадцать минут.       — Бля-я-я, — сказал Верщаев и сел на обледеневшую лавку. Я, не решившись повторять, просто встал рядом. Спустя некоротое время Толик вскинул голову наверх и задал вопрос. — Нервничаешь?       — А ты?       — А я… — протянул он. — Вопрос первым задал, — он ухмыльнулся, и от этого действия настроение не могло не подняться.       — Ха-а, — я закатил глаза, но всё же ответил. — Только если немного. Первый раз на таком мероприятии всё-таки.       — Ясн… Стой, что? — всполошился Верщаев. — Серьёзно никогда не был?       — Ну-у, я в начале ноября должен был идти на DSWC, — начал я, понемногу теряя уверенность в том, стоит ли это вообще рассказывать. — Но пришлось сдать билеты, так как я попал в больницу.       После сказанного я скривился. Не хотелось вспоминать те две недели, проведённые среди белых стен, пустых больничных коек, страха и одиночества. Однако ещё больше не хотелось вспоминать причину, почему я там оказался.       Я откинул эти мысли и перевёл взгляд на Толика. По его лицу было видно, что он явно загрузился, поэтому я быстро пробормотал то, что по-моему должно было звучать успокаивающе:       — Всё в порядке, ничего такого. Я же жив.       Однако он, смотря на пустую дорогу перед собой, совершенно спокойно сказал:       — Ты можешь быть живым без сознания и с отхераченными ногами, — тут он перевёл взгляд на меня. В нём чувствовалась серьёзность и непривычная для Верщаева строгость. Будто бы за то короткое время, что мы не виделись, он успел повзрослеть. И теперь передо мной сидит не семнадцатилетний подросток, а вполне себе взрослый, готовый дать совет в тяжёлые времена. — Это же не значит, что это пустяк.       Я замолчал. Возразить было нечего.       — Ты прав, — сказал я, посмотрев на застеленное облаками ночное небо. Луны, и тем более звёзд, не было видно, словно они не хотели вмешиваться в этот момент. Чтобы он остался лишь между нами.       — Ну конечно, — уже в своей обычной манере сказал он. — Это же элементарно, Ватсон! — процитировав того самого детектива, Толик взмахнул рукой, будто бы ещё раз показывая, насколько простой была его мысль.       Я усмехнулся. И всё-таки он всегда остаётся в своём репертуаре.       Вдруг со стороны дороги послышался автомобильный шум. Повернув головы, мы увидели приближающийся автобус. Встав со скамейки, Толик подошёл ближе к краю остановки и потянулся в карман за горстью мелочи. Я, последовав его примеру, принялся считать нужное количество монет.       Тем временем автобус затормозил и, отворив двери, впустил нас в свой тёплый, слабоосвещённый салон.

***

      Дойдя до высокого здания, обвешанного множественными вывесками, мы попали в поток людей, направляющихся ко входу. Все толкались, кто-то пытался прорваться вперёд, я же старался не потеряться в толпе и, что самое главное, не потерять Толика. Если бы это случилось, вряд-ли бы мы смогли провести этот вечер вместе.       Через некоторое время нам всё-же удалось пробраться внутрь. Отделившись от основной массы людей, мы встали где-то в углу и начали снимать с себя верхнюю одежду.       — Первый раз вижу столько людей в одном месте, — поделился я, расстёгивая куртку.       — Да так всегда, — легко ответил Толик, засовывая шапку в рукав пуховика. Взглянув на него, я увидел потрёпанную худи чёрного цвета с названием группы, на концерт которой мы пришли. Если подумать, то именно с неё всё и началось. Эта мысль заставила меня улыбнуться. Кто знает, стояли бы мы сейчас здесь, если бы не она? — Хотя в прошлый раз людей было поменьше.       — В прошлый раз?       — Ага. Осенью ходил, — сказал он, протискиваясь в очередь к гардеробу. Я последовал за ним. — Всё лето пришлось ебашить. Зато, — он сделал акцент на последнем слове. — я смог попасть в первые ряды.       — Серьёзно? — я посмотрел на него неверящим взглядом. — Прям у края сцены?       — Ну-у, не совсем, но… — он сделал паузу, после чего его голос стал более глубоким и тихим. — Мне кажется, что тогда я видел даже грязь у Дэнни на ботинках.       По моей спине пробежался целый табун мурашек. Все посторонние шумы как будто бы стихли, а мысль, что я увижу своих кумиров так близко, перехватывала дыхание.       — Ахереть, — на выдохе сказал я, смотря куда-то перед собой.       — Не падай в обморок раньше времени, — проговорил Верщаев, похлопав меня по плечу. — Скоро всё сам увидишь.       Вернувшись обратно в реальность, я подметил:       — Пока что я вижу только очередь, что ждёт, пока мы сдадим куртки.       Толик дёрнулся, повернул голову назад и увидел недовольную толпу, что злобно смотрела на нас.       — Точняк… — виновато сказал он и тут же положил свои вещи на стойку рядом с моими. Их сразу же забрала уже порядком уставшая женщина, унося куда-то вглубь гардероба. Через минуту она вернулась, протягивая мне небольшой пластиковый номер. Убрав его в карман джинсов, мы отошли в сторону, чтобы больше никого не задерживать.       Следующим шагом нужно было отыскать концертный зал. В этом вопросе я решил положиться на Толика, ведь, как он сказал, он помнит тут всё до мельчайших подробностей. Однако его знания не пригодились, ибо пройдя дальше по коридору, мы влились в толпу, которая по итогу и привела нас к очереди на вход.       Вот тут мы простояли невероятно долго. Даже разговоры не помогали скоротать время: в тот момент казалось, что мы обсудили всё, что только существует. В ожидании, переодически проверяя телефон, я смотрел на то, что происходит впереди.       Около дверей стояли двое охранников. Один из них проверял билеты, другой же был занят осмотром вещей. Как я понял, именно это и занимало большую часть времени. Кого-то пропускали практически сразу, а кого-то заставляли выкладывать вещи — бутылки с напитками, косметику, какие-то острые предметы… Из-за этого некоторые начинали ругаться, что ещё больше задерживало. Я невольно осмотрел себя, а заодно Толика, на наличие таких спорных вещей, однако ни у кого из нас не было рюкзаков. Всё отлично помещалось в карманы штанов, так что зачем заморачиваться?       Когда наконец подошла наша очередь, меня довольно быстро осмотрели и впустили внутрь, Верщаев же прошёл следом.       Зал оказался гораздо больше, чем я думал. Сейчас, при тёплом свете ламп, я мог рассмотреть его полностью: выкрашенные в тёмный цвет стены, постепенно подтягивающихся и занимавших уже как минимум половину помещения людей… Однако больше всего взгляд притягивала сцена. Отделённая металлической оградой, она казалась такой недосягаемой, несмотря на расстояние в каких-то пару метров.       На самой сцене отчётливо виднелись барабанная установка, синтезатор, усилители для гитар и две стойки для микрофонов. Одна такая находилась по центру, другая же стояла рядом с синтезатором. Казалось, будто всё уже давно готово к выступлению, лишь освещения на сцене почему-то не было.       Заняв свои места на ближайшие полтора часа, нам оставалось лишь дожидаться начала.       Вдруг зал полностью погрузился в кромешную тьму. Со стороны посыпались возмущения, встревоженные вопросы, а несколько человек повключали фонарики. И тут, среди всего этого гомона, послышались первые тихие и плавные гитарные аккорды. Толпа затихла, а на сцене также внезапно как и пропал, включился свет. Он падал ровно на середину сцены, где рядом с микрофонной стойкой стоял Дэнни Купер собственной персоной. Зал взорвался криками и хлопками, пытаясь как можно громче поприветствовать певца.       Вскоре проигрыш сменился куплетом, пока ещё слишком тихим, чтобы напоминать рок. Слова сливались с музыкой, перебивая друг друга и создавая ощущение внутренней борьбы и одиночества. Каждый сейчас это чувствовал, будто бы тут сейчас и не находилось около двух тысяч человек.       Протянув последнюю ноту, гитара затихла, а в песню градом ворвались барабаны. С каждым ударом прожектор Дэнни всё больше мигал, пока не выключился полностью, а сцена не озарилась светом. Вместе с этим в песню подключились остальные участники группы — Уильям и Саша. Басс и синтезатор. Толпа снова закричала, в этот раз гораздо громче.       Припев заиграл новыми красками — как в прямом, так и в переносном смысле. На сцену светило множество разнообразных ламп разных цветов, а атмосфера в песне сменилась на более уверенную, яркую и зажигательную. Словно герой уже не один, у него есть те, у кого можно попросить помощи и поддержки и он обязательно её получит.       Второй куплет заиграл тише, спокойнее, однако в отличие от первого, остальные инструменты не затихли. Они продолжали звучать рядом, подталкивая персонажа на правильный путь. Музыка больше не перебивала вокал — сейчас они были одним целым.       «Я больше не боюсь, если ты рядом».       Как только песня закончилась, в зале тут же раздались восторженные крики. Толпа ликовала, и вряд-ли кто-то собирался забывать этот вечер в ближайшие годы.       Тем временем Дэнни взял микрофон со стойки, поднёс его ко рту и с придыханием закричал:       — Hello, Russia!       Зал тепло принял приветствие, звуча ещё громче, чем в предыдущие разы. С разных сторон послышались возгласы: «Мы вас любим!», «Курт лучший!», «Ваша музыка — огонь!» и так далее. Их было настолько много, что казалось всего помещения не хватит, чтобы их вместить. Дэнни слушал это с нескрываемым восторгом, после чего начал свою небольшую речь. Несмотря на краткость, она была по-настоящему искренней, все участники группы то и дело кивали его словам. В конце Саша резко выхватил микрофон из своей стойки и закричала:       — And now let's make some noise! Are you ready?       Толпа отреагировала положительно, что ознаминовало настоящее начало концерта.       Музыка была везде: в каждом сантиметре тела, в каждой молекуле воздуха и в душе каждого человека, а зал действовал как единый живой организм. На более резких, громких и зажигательных песнях все подпевали, срывая голос и не беспокоясь о правильности произношения. На спокойных и лиричных — качались в такт, светя фонариками телефонов. Кто-то сажал на плечи невысоких девушек и парней, чтобы помочь им увидеть происходящее со сцены. А кто-то просто наслаждался моментом, уходя в себя и отдаваясь чувствам. Никто друг друга не знал, однако атмосфера была уютной и домашней.       Однако всё хорошее рано или поздно заканчивается. Исполнив последнюю песню на бис, все участники группы стали уходить куда-то в левый край сцены. И тут люди стали жаться сильнее, заставляя терять равновесие и буквально выталкивая вперёд. Я врезался в какую-то девушку, однако ничего не смог сделать из-за нарастающей давки. Быть потерянным и затоптанным не хотелось, поэтому, стараясь сохранить равновесие, я завертел головой в поисках знакомой алой макушки. Верщаев находился рядом, нас разделяли всего несколько человек, но когда я попытался протиснуть руку в его сторону, было слишком поздно. Толпа уносила его всё дальше и дальше, а меня только ближе к ограждениям у сцены. Оставалось надеяться, что на улице мы сможем отыскать друг друга среди всех этих людей.       Через несколько безумно долгих мгновений зал всё-же стал пустеть, и я смог выбраться к гардеробной. Отдав пластиковый номер, я получил свою одежду, оделся и вышел через главный вход.       Улица встретила по-настоящему зимней теменью и снегом. Маленькие снежинки кружились в вальсе, опадая на землю. Казалось только я их вижу: остальные слишком спешили по домам или на продолжение вечера. Задержавшись взглядом на этой картине, я вздрогнул, услышав уведомление на телефоне. Достав его, я увидел короткое сообщение:       «Я у остановки».       А после пришло ещё одно:       «Жду тебя».       Я улыбнулся и убрал телефон в карман. Настроение было хорошим. Хотелось побыстрее встретиться и обсудить полученные эмоции и ощущения. Интересно было узнать, чувствовал ли Толик ту же самую дрожь в коленях в начале выступления, и пробегали ли у него муражки на особо лиричных моментах и длинных нотах.       По памяти идя к остановке, я вскоре увидел Верщаева, одиноко стоявшего около расписания. Он был повёрнут ко мне спиной, и в моей голове тут же возник план. Стараясь шагать тише, я подошёл к нему сзади и накрыл его глаза своими руками.       — Угадай кто? — спросил я, в то время, как Толик резко дёрнулся и обернулся. Я засмеялся, прикрывая лицо руками, а он смотрел на меня ошарашенными глазами.       — Вань, не делай так больше, — потерянным голосом сказал он.       — Что, настолько испугался? — всё ещё улыбаясь, поинтересоваться я. — Ладно, ладно, не буду, — примирительно добавил я и похлопал Толика по плечу. Он отстранился. Я вскинул бровь. — Что-то не так?       — Не трогай меня. Это выглядит по-гейски.       В этот момент внутри меня что-то рухнуло и разбилось вдребезги. Улыбка сошла с лица, а всё то, что так долго копилось во мне, разом выплеснулось наружу:       — А, ну да, всё же всегда упирается именно в это! — я махнул рукой, а выражение лица Верщаева изменилось. Он явно хотел что-то возразить, однако я не дал этому случиться. Только не сегодня. — Не дай Бог меня посчитают каким-то «не таким», это ведь так отвратительно! Геи же это что-то неправильное, и вообще пусть они все сдохнут! — пародируя Толика, с сарказмом протянул я. — Нет, лучше пусть каждого на площади расстреляют на глазах у миллионов людей, да? Просто за то, что они тоже хотят любить. И любят. И продолжают любить. Просто за то, что они тоже люди! Это же так, мать его, логично!       Слова лились нескончаемым потоком, будто бы мозг уже давно отделился от тела и не контролировал их. И я всё говорил и говорил, не обращая внимания на окружающих и так желая высказать то, что не рассказывал ещё никогда и никому.       — Но нет, этого же мало! Давайте будем пиздить всех геев и лесбиянок пока мы не умрём в агонии! Нам же недостаточно больно. Мне же не достаточно больно было захлёбываться в чёртовом унитазе! Недостаточно больно было получать синяки на переменах в школьном туалете. И недостаточно больно было каждый день слышать о том, насколько я мерзкий и что мне надо лечиться.       Воспоминания шквалом обрушились на меня, придавливая и погружая в ещё большее отчаяние. Грудная клетка буквально разрывалась от переизбытка чувств и, казалось, вот-вот лопнет.       — Почему они это делали? Почему ты продолжаешь это делать? — с мольбой и истерикой в голосе спросил я. — Разве я сделал что-то плохое? Разве я ужасен просто по факту того, что люблю тебя?       Последние произнесённые собственным голосом слова вмиг отрезвили меня. Будто лезвием по коже. С глаз спала пелена, и я увидел стоящего напротив абсолютно шокированного Толика. Его рот был приоткрыт, а брови изогнуты в непонимании. Он смотрел прямо на меня, и в его взгляде читались страх, неприязнь, разочарование.       Меня затрясло, а горло сдавила паника. В этот момент в моей голове крутилось только одно слово:       «Блять».       — З-з-забудь, что я сказал, — промямлил я, уже не в силах смотреть на Верщаева. Это позор. Это конец.       Ноги сами несли меня через дорогу в сторону незнакомых улиц и дворов. По щекам быстро текли горькие слёзы, падая на куртку и оставаясь на ней мокрыми пятнами.