Не буди его

      Ваня сдвинулся с места и со всей скорости побежал через дорогу. Я дёрнулся и обернулся, больше подсознательно, чем осмысленно, собираясь догнать его, однако путь перегородили стремительно несущиеся машины. Этого времени хватило, чтобы Плахинов успел скрыться из виду. Побежал бы хоть на секунду позже — его бы сбили.       После неудачной попытки погони, я как истукан стоял посреди заснеженной остановки. Внутри до сих пор не укладывались Ванины слова. Они стремительным потоком, будто огромный водопад, обрушивались на меня, заставляя прокручивать отдельные фразы снова и снова.       — «Ваня, получается… гей?»       Голова расскалывалась от осознания, а в ушах звенело. Это всё неправильно. Это отвратительно. Мне должно быть отвратительно! Но я не испытывал этого чувства по отношению к Плахинову. Скорее даже наоборот: моё мнение о нём ни капли не изменилось. Хотелось только повернуть время вспять, остановить его, поговорить. Не так, как всегда: что-то умалчивая или недоговаривая, а искренне. Это всё откровенно пугало.       Сердце застучало до неприличия громко, в висках быстро запульсировало. Казалось, будто меня буквально разрывает от столь противоречивых мыслей.       «Он — пидор, пидоры — мерзкие и эгоистичные!» — голосила одна часть меня, напоминая о том, что совершил он. Другая же отвечала простым и до боли лёгким: «Но это же Ваня». Будто бы это, блять, всё объясняло.       Я злился. На всех и одновременно ни на кого, но скорее всего, просто на себя. За неопределённость. За стыд. За то, что не могу возненавидеть. Во время ссор мог, но приходя домой, каждый раз остывал и осознавал, что был неправ. Извинялся. Хотя любое извинение удавалось мне с трудом и скрежетом в зубах. А следом понимал, насколько этот человек мне дорог.       Освещая дорогу жёлтыми фарами, к остановке незаметно приблизился старенький автобус. Открыв двери, из него хлынула толпа людей, совершенно непонятно как там уместившаяся. Потупив взгляд, а после поймав недовольное лицо водителя, я в последний момент запрыгнул внутрь и сел к окну.       Вторым открытием за сегодняшней вечер была привязанность к Плахинову. Она есть, отрицать это бессмысленно, но… Откуда?       Вспоминая прошлый год, я то и дело перебирал людей, что окружали меня. Богданов… Кажется, Артём. После выпускного поступил в какой-то техникум в другом городе, сейчас не общаемся. Слава переехал куда-то с родителями. Соня с Ильёй… Тут я сам всё испортил. Макс и мама остались, но они уже не те, что были когда-то. Вообще, смотря на всех этих людей, в голове всплывают лишь силуэты, неразборчивые образы, которые являются тенями прошлого. Будто их личности померкли, и я остался один на один со внутренними демонами. Или зеркальным монстром из грёбанного сна. Вокруг безграничная пустота, но я чувствую, что заперт. Он возвышается надо мной, а я хватаюсь за голову и не могу ничего сделать.       После развода родителей Ваня стал первым, с кем я заговорил по своей воле. А после стал первым, чьё общество было мне необходимо, как бы слащаво это не звучало. Сбегая ото всех, я прибегал к нему, и вскоре всё то время, что я проводил в одиночестве, было заполнено им. Все мысли, прогулки и даже сквозь строчки песен был слышен его голос. Это так… Странно, но в то же время безумно логично. И вот опять чёртова неопределённость.       Выйдя из автобуса, лицо вновь обдало холодом, но не таким, от которого вмиг замерзаешь. Сначала он кажется тебе приятным, однако останавливаясь, он постепенно пронизывает до самых костей. Вдруг на нос упало несколько снежинок. Я тут же натянул капюшон и побрёл в сторону дома. Стоило бы идти быстрее, ведь с каждой минутой снегопад только усиливался, но я специально выбрал длинную дорогу. Идея быть похороненным под снегом не казалась такой уж плохой.       В звенящей ночной тишине отчётливо слышался хруст снега под подошвами. Даже те редкие прохожие, что спешили поскорее укрыться в тёплых домах, не создавали звуков. Ни единого. Было ощущение, будто всё кругом вымерло, а время застыло, навсегда закрепив на тёмном небе одинокую луну. Снова оставшись со своими мыслями, я всё петлял меж улиц, надеясь, что вместе с руками у меня отморозит мозги.       Всё это сводило с ума. Длинные ветки деревьев прогибались под лежащей мёртвым грузом толщей снега, то и дело намереваясь схватить и утащить в неизвестность. Я поёжился, как вдруг кто-то резко дёрнул меня за капюшон. Я завертелся, но он не отпускал. Казалось, что рука только сильнее сжалась. Несмотря на это, краем глаза мне удалось увидеть его очертания: огромная фигура, лишь издалека напоминающая человеческую и пронзительные серые глаза. Этого было достаточно, чтобы тут же понять, что передо мной. Нечто из кошмаров.       Я начал вырываться активнее. Размахивая руками, я пытался попасть в него, но попытки были тщетными.       — «Ну всё. Это конец», — думал я. Адреналин бурлил в крови, но ровно до того момента, пока я не задел очередную ветку. Снег плюхнулся в лицо, сползая прямо под куртку. Ощутив неприятную мокрую субстанцию везде, где её быть не должно, чувство страха притупилось. Убрав остатки снега, я понял, что меня больше никто не держит, и обернулся.       Голова плавилась, а сердце беспокойно стучало. Сзади никого не было. Лишь особенно низкая ветка выделялась, будто специально оставленная, чтобы за неё цеплялись. Блядская. Мать его. Ветка.       Я вскинул руки к голове и с силой пригладил волосы.       — «Быть настолько тупым — это надо ещё постараться», — пронеслось в голове.       Натянув капюшон обратно, я продолжил путь, попутно оглядываясь. Место больше не казалось пугающим, и я узнал в нём парк около своего дома. Вмиг вспомнились десятки, если не сотни, одиноких вечерних прогулок, ссоры, крики, неприязнь и отторжение. Бесконечное множество попыток бегства от проблем и себя самого. Одна из них особенно сильно врезалась мне в память.

***

      Возвращаясь домой, я всё гадал, встретят меня битые тарелки и истерический плач или же просто пьяные завывания о несчастной любви? Хотя может мне повезло, и мама сегодня на ночной смене? Но эта перспектива мне тоже не прельщала.       Я вздрогнул то-ли от мысли о поглощающей квартиру тишине, то-ли от холода. Единственное, что радовало, это зонтик, который я чудом не забыл взять утром. Без него идти под этим ливнем было бы по-настоящем паршиво.       Идя по знакомому парку, я увидел сидящего на другой стороне улицы человека. Он поджал ноги и уткнулся головой в колени. Вся его одежда была насквозь мокрой, будто он упал в озеро. Хотел было я пройти мимо, как вдруг незнакомец поднял голову и убрал прилипшую чёлку с глаз. В следующую секунду наши взгляды встретились, и я остановился, узнав в нём нового одноклассника.       Первой мыслью было дать по съёбам, ведь как бы я ни старался вести себя дружелюбно, сегодняшний проёб всё ещё достаточно красочно воспроизводился у меня в голове. Однако было слишком поздно: Плахинов — или как там его? — сорвался с места, уронив и тут же подняв такой же мокрый, как и он сам рюкзак, и бросился ко мне.       — Извините… — хрипло начал он и сразу же запнулся, тоже узнав меня. Сейчас он выглядел ещё более дёрганным, чем в медпункте, и… Было в нём что-то беззащитное и нуждающееся. Будто, если я сейчас не сделаю хоть что-нибудь, то у него пропадёт вера в людей в принципе. Сделав шаг вперёд, я поднял зонтик выше и закрыл им Плахинова. От дождя это его уже не спасёт, но всё-же лучше, чем ничего.       — Что случилось? — подняв голову, спросил я.

***

      Воспоминания сменялись одно за другим, а вместе с ними и локации. Вот уже вместо парка проносится круглосуточный магазин, дворы и наконец подъездная дверь. Пройдя внутрь, всё хорошее резко рухнуло и с треском разбилось, оставаясь лежать на холодном полу возле входа. Мысли вновь в бешеном танце бились о черепную коробку.       — «Этого больше не будет. Ничего уже, мать его, не будет».       Один этаж пройден.       — «Всё уже не сможет быть как раньше».       На пролёт выше.       — «Никаких прогулок. Никаких разговоров».       Ещё пара ступеней.       — «Всё потеряно».       Ступень.       — «Я всё просрал».       Ключ слепо тыкается в дверь, пытаясь попасть в замочную скважину. Рука несмело поворачивает механизм.       — «Это я во всём виноват».       Зайдя в квартиру, останавливаюсь посреди коридора. На кухне горит свет и слышен скрип стула.       — «Если бы я не говорил тех слов…»       С ботинок медленно стекает грязь, оставляя после себя мерзкую склизкую лужу. Дверь с кухни открывается, и в проёме появляется Максим. Он улыбается и говорит что-то, но я не слышу. Все его фразы доносятся как будто через толщу воды.       — «Я опять всё испортил».       В глазах темнеет и становится трудно дышать.       — «Я ничтожество».       — … Толя?       — «Мне нельзя довериться. Я…»       — Ты что, плачешь?       Голос Максима заставил придти в себя. И правда: по щеке бежала уже не первая влажная дорожка. Я хотел вздохнуть, но вместо этого из горла вырвался громкий всхлип, а затем ещё один и ещё один.       Макс подошёл ближе и обнял, крепко прижимая к себе. Где-то над ухом то и дело раздавались слова поддержки, сказанные его ровным, но обеспокоенный голосом. Я мог лишь чувствовать, как быстро текут слёзы, тут же впитываясь в футболку Максима.       — «Это конец».       Спустя какое-то время эмоции начали утихать, уступая место опустошению. Биться в истерике уже не хотелось. В целом, ничего уже не хотелось. Макс плавно отстанился, оставляя руки на моих ещё подрагивающих плечах.       — Так, сейчас раздевайся, умывайся, и жду тебя на кухне, — сказал брат, смотря мне в глаза.       — Дверь… — начал я, вспомнив о незакрытой квартире.       — Я закрою, — отрезал он и, пока я не успел сказать об этом, продолжил. — Щас всё вытру, не парься.       Я лишь кивнул и принялся снимать верхнюю одежду, в которой, между прочим, было уже слишком жарко. Макс пошёл на кухню. Через секунду там послышался грохот посуды, звук воды, а затем газовой плиты.       Зайдя в ванну, я выкрутил на кране холодную воду и стал умывать лицо. Она немного отрезвила, но всё ещё было обидно, стыдно и неприятно. Когда меня ругали, я никогда не плакал, когда пиздили — тоже. Даже когда родители разводились, я не проронил ни одной слезы, а тут… Вот так просто разревелся.       Выйдя из комнаты, я поплёлся на кухню. Во всей квартире был выключен свет, а стены давили гнетущей тишиной. На этом фоне кухня выглядела маленьким светлым островком, где можно было запереться от всего мира.       — Садись, — сказал Макс, разливая кипяток по чашкам. Я послушался, после чего брат поставил чайник и тоже сел за стол.       Повисло молчание. Я обхватил кружку ладонями, согревая их.       — Мама не дома? — спросил я, чтобы прервать неловкость.       — У подруги, — ответил он. Отхлебнув немного из кружки, Макс всё-же спросил. — Расскажешь, что произошло?       Я замялся, взвешивая все за и против. С одной стороны всё это было слишком личным, с другой мне нужен был человек, который выслушает, ведь справиться с этим самому у меня не получится. Поломавшись ещё немного, я начал рассказ.       Сначала я говорил о сегодняшнем дне, о том, с чего всё началось. После, рассказывая про концерт, я вспоминал моменты, что мне особенно понравились. Это всё перешло в эмоции, эмоции перешли в чувства, а они привели к Ване. Говоря о нём, я всё чаще уходил от темы, доставая из памяти ситуации, которые до этого оставались лишь между нами двумя. Они ощущались чем-то сокровенным и даже, в какой-то степени, интимным. Рассказывать о них было неловко, но остановиться я уже не мог. Слова сами вылетали изо рта и, не успев опомниться, я уже завершал рассказ тем, что и так было очевидно: я не знаю, что делать.       Всё это время Максим слушал, не перебивая, и лишь изредка задавал наводящие вопросы. Сейчас он сидел со сложенными в замок руками, смотря в одну точку и обдумывая сказанное. В горле пересохло, и я сделал глоток чая. Он уже успел остыть.       — То есть смотри, — собравшись с мыслями, начал Макс. — Ты на протяжении длительного времени говорил ему гомофобные вещи. Так?       — Так, — смотря в чашку, со вздохом ответил я.       — И ты думаешь так до сих пор?       В этот момент в мире остановилось всё: идущий за окном снегопад, гудение холодильника и даже воздух будто бы застыл единой твёрдой массой. Я по-прежнему смотрел внутрь кружки, но теперь пытаясь достать откуда-нибудь ответ.       — Я… Не знаю? — спросил я больше у себя, чем у Максима. Этот вопрос поставил меня в тупик.       — Ну-у, вот что ты чувствуешь?       — Говорю же: не знаю, — я посмотрел на брата и тут же отвёл взгляд. Через пару секунд я продолжил. — Ване я бы ничего подобного не сказал. Даже не подумал бы. Но если говорить о… — я сглотнул. — Об отце, то мне неприятно. Просто ужасно, мерзко от того факта, что… — голос сам собой повысился, переходя на истеричные ноты. Я с силой сжал кружку, вымещая на ней все эмоции. Казалось ещё чуть-чуть и она треснет.       — Толик, — отрезвляюще сказал Максим.       — Он вот так… У-ушёл… Оставил нас. Променял на мужчину… — громкость сразу же понизилась до шёпота, а на лице всплыла старая обида. В голове опять всплыли картинки развода, и я ощутил себя самым жалким человеком в мире. — Я просто не понимаю…       — Я думаю ты запутался, — начал Макс. Я посмотрел на него, ожидая продолжения, пока он подбирал слова. — Понимаешь, раньше ты с подобным не сталкивался. Возможно даже не подозревал о том, что такое существует, об этом я судить не могу, — не зная, куда деть руки, он начал хрустеть пальцами. — И когда вскрылось, что самый близкий человек оказался… Тем, кем оказался, а после этого ещё и ушёл из семьи, поменяв буквально всё, к чему ты привык… Логично, что ты будешь плохого мнения о людях с нетрадиционной ориентацией.       Расцепив руки, Максим сделал пару глотков из чашки.       — А теперь, когда ты узнал, что ещё один дорогой тебе человек — гей, — последнее слово резануло по ушам. Оно ощущалось как ярлык, как приговор. Его не снимешь и не закрасишь, не забудешь и не сотрёшь. Оно будто бы говорило: «Называй вещи своими словами», поставив жирную точку в попытках абстрагироваться от этой мысли. — Ты не знаешь, как реагировать. Ты в какой-то степени даже боишься этого. Ну-у, что может произойти ещё что-то неприятное. И поэтому твоя реакция, в целом, нормальная. Я бы сказал, что тебе просто нужно подольше посидеть над этим и всё.       Закончив, Макс допил содержимое кружки и встал, чтобы её помыть. Вода шумела, а по кухне разнёсся запах моющего средства. В голове оставалось ещё много вопросов, но сейчас, напоследок, хотелось выяснить только одно:       — А почему ты так не делал?       Максим застыл, так и не дотянувшись до полотенца. Смотря мне в глаза, на его лице выражалось искреннее недоумение.       — О чём ты? — захотелось провалиться под землю, вернуться на пару мгновений назад, когда вопрос ещё не слетел с моих губ.       — Ничего, забей, — я встал из-за стола и быстро, через темноту квартиры, направился в комнату. Макс последовал за мной.       — «Почему я не могу держать язык за зубами?»       — Подожди, — я остановился у самой двери, затаив дыхание. — Я тоже не сразу принял новые отношения папы. И до сих пор мне бывает сложно это осознавать. Особенно смотря на вас с мамой, — его голос звучал виновато, но мне стало легче. — Для вас это стало большим ударом…       — Спасибо, — всё, что ответил я, пытаясь выразить этим словом благодарность не только за ответ и разговор на кухне, но и в принципе за всё.       — Спокойной ночи, — пожелал Максим.       — Спокойной, — сказал я, отворяя дверь и проходя в свою комнату.       Падающий из окна лунный свет, будто бы прожектор, освещал центр комнаты. Было видно, как в хаотичном порядке летит куда-то пыль. Она не торопится лечь на верхушки шкафов или потеряться за углами кровати, она просто выбрала танцевать по комнате вокруг одной только ей видимых объектов. Существовать только сейчас, пока луну не затянет облаками.       Стянув с себя одежду, она тут же полетела на стул. По коже забегали мурашки, и что-то заставило меня обернуться.       В отражении на меня смотрело отнюдь не кошмарное Нечто, не Человек из зеркала, а обычный школьник. Школьник с неидеальным телосложением, отросшими корнями и глубоко залёгшими синяками, что больше напоминали тени для век. Школьник, у которого за спиной стояла целая гора пустых забытых банок пресловутого «Монстра», плакаты ноунейм группы и старый потрёпанный рюкзак. В этом человеке не было абсолютно ничего. Он разрушил себя и сам же оттолкнул от себя общество. И мысль о том, что кто-то может любить его, была столь сладостной и желанной, но в то же время такой невозможной, что хотелось лезть на стену.       Я помотал головой.       — «Нет. Хватит думать», — я забрался под одеяло и лёг на бок в надежде поскорее уснуть.       Но сон не шёл. Мозг продолжал активно подбрасывать картинки с участием Вани. Смотреть на них как раньше не получалось, везде чудился скрытый подтекст. А может и не чудился, и все те случайные касания и робкие взгляды были отнюдь не дружескими, а не замечал я их, потому что долбился в глаза, не желая видеть полной картины?       Я перевернулся на спину, раскинув руки в стороны.       — «Даже если это всё нормально», — признать это было тяжело. Не просто тяжело, а практически непосильно. А может я просто не хотел признавать, ведь думать как раньше было легче и привычнее. — «То ничего же не получится».       Через пару дней Новый год. А уже спустя две недели закончатся каникулы. Избегать друг друга в школе не получится, общаться, делая вид, будто ничего не изменилось — тоже. Слишком неловко. Слишком стыдно. И говорить о какой-либо взаимности чувств незачем, ведь это далеко не так.       Или… Так?       Я распахнул глаза и упёрся взглядом в потолок.       — «Да нет, я же точно…» — я начал было заводить свою обычную шарманку и остановился.       Мысли в голове перепутались, но они все до единой были о Ване. О том, как рядом с ним было весело. О том, как без него было душераздирающе тоскливо. О том, как виновато я себя чувствовал перед ним после драки и как неловко было обниматься на последней парте в пустом классе.       Я прикрыл глаза. Сердце застучало быстрее, а в груди разлилось приятное тепло.       Запахи и ощущения предстали будто наяву. Большие ладони, прижимающие ближе к себе, пряди волос, проходящие сквозь пальцы, и тихое дыхание где-то рядом с ухом. Это было слишком легко представить.       Ослабив хватку, Ваня отстранился. Мы всё ещё сидели достаточно близко, но теперь это чувствовалось по-другому. Его рука легла на щёку, большой палец огладил подбородок. В тёмной комнате Вани не было, однако прикосновение было ярким. Сам того не заметив, собственная кисть повторила этот жест.       Плахинов кинул мимолётный взгляд из-под ресниц и наклонился ближе. На ключице остался лёгкий поцелуй, я отклонил голову, подставляя шею под чужие губы. Пальцы медленно водили снизу вверх, иногда задевая кожу ногтями, а во рту образовался вязкий ком слюны. Дышать становилось всё труднее, и я уже готов был задохнуться.       Чем выше поднимались поцелуи, тем жарче становилось. В попытке избавиться от этого чувства, я скинул с себя одеяло, однако это ни капли не помогло. Перестав терзать шею, Ваня замер и томно посмотрел мне в глаза. Он будто бы был окружён мутной дымкой, что дурманила сознание и заставляла все органы плавиться. Меня конкретно вело не туда, но тело требовало «ещё». Наконец Плахинов поднялся выше и прижался своими губами к моим.       В комнате раздался тихий стон. Внизу живота приятно потянуло, я облизнул пересохшие губы. Ванина рука легла на шею, вырисовывая различные узоры и даря больше ощущений. Но этого было мало. Катастрофически мало. Ладонь поползла ниже, огладила грудь, очертив соски, и вернулась к шее. Вновь спустилась, теперь уже к животу, поглаживая бока и тазовую кость, и вновь поднялась выше. Ваня целовался страстно, я же закусил губу от желания почувствовать это в реальности. Вздохнув, рука снова опустилась, поддевая резинку нижнего белья.       Дотронувшись до члена, я провёл по всей длинне, и большим пальцем огладил головку. По телу прошлась волна наслаждения, а воздух стал липким и спёртым, будто за окном был самый разгар лета. Ладонь двинулась вниз, а затем медленно вверх. Движения повторялись, с каждым разом становясь всё резче и хаотичнее. В один момент я вздрогнул, напрягаясь всем телом, а через пару секунд обмяк, расползаясь по кровати.       Приоткрыв глаза, я снова увидел тёмный потолок в своей комнате. В голове было пусто, мышцы расслабились, а по руке растекалась вязкая сперма. Лёжа в приятной истоме, всё потихоньку возвращалось на свои места. И осознание того, что я только что подрочил на Ваню не заставило себя ждать.       — Блять, — прошептал я, смотря, как на трусах появляется влажное пятно.       Аккуратно, чтобы не испачкать себя ещё больше, достав руку, я встал и стал шарить по комнате в поисках салфеток. Наконец найдя их, я наскоро обтёрся и отправил их в мусор. Взяв чистое бельё, подошёл к двери и, не услышав никаких посторонних звуков, быстро метнулся в ванную. Скидывая всё в стирку, я залез под душ и включил воду.       Горячие капли лились, смывая грязь и надвигающуюся истерику с моего, наверняка красного, лица. Волосы намокли, и я зачесал их назад, ещё больше подставляясь под кипяток.       Эмоций было много, пожалуй даже слишком. Я был смущён и находился в панике, хотелось кричать и сидеть в тишине одновременно. Мысли путались, а уровень ненависти и презрения к себе только возрастал. Признавать чувства подобным образом было чем-то неправильным. Чем-то невероятно пошлым и вульгарным, а оттого вызывало отторжение. Но теперь убегать от самого себя стало бессмысленно. На стол выложили последнюю карту, игра закончилась.       Я выключил воду, вылез из ванной. Капли скатывались вниз, впитываясь в мягкий ковёр. Постояв так ещё несколько секунд, я вытерся, оделся и бегом направился обратно в комнату, залезая под одеяло чуть ли не с головой. О том, что случилось пару минут назад, не должен узнать никто.       Однако сон не шёл, пожалуй, впервые за последние месяцы. Рано или поздно всё опять сводилось к постыдному поступку. Кровь приливала к щекам словно раскалённая лава, а голова начинала побаливать. Я ворочался по постели, то раскрываясь, то вновь накрываясь одеялом, пока не понял, что за окном уже давно посветлело, а на часах перевалило за девять.       Делать было нечего, пришлось вставать, так и не отдохнув. Вещи на стуле напоминали о вчерашнем вечере, но всё остальное было в стирке. Одеваясь, мой взгляд задержался на зеркале. На голове опять гнездо, только повод ли это взять расчёску в руки? Навряд ли.       Выйдя из комнаты, меня встретила тишина, уже так привычная для этой квартиры. Макс ещё спал, уж вряд-ли он вчера успел куда-то умотать. Хотя кто его знает. Пройдя через большую комнату, неожиданно для себя я увидел лежащую на диване мать. Она тоже спала, что неудивительно, ведь звон ключей послышался лишь ближе к утру. Не зная радоваться этому или нет, я прошёл мимо.       Кухню заливали слабые утренние лучи, а в воздухе витал запах свежести, хотя окно было закрыто. Поставив чайник закипать, я неспешно стал готовить завтрак. Сковородка, два яйца и немного соли — через пару минут всё было готово к трапезе. Садясь за стол, я задумался. Надо было что-то делать. И делать сегодня.       Достав из кармана телефон, я открыл чат с Ваней и набрал короткое: «Можно сегодня зайти?». Рядом тут же появилась одна галочка, что говорила о нескором прочтении. Несколько секунд потупив в экран, я всё-таки приступил к завтраку.

***

      За окном опять потемнело, а я опять потерял ход времени. Я стянул наушники и стал судорожно бегать по комнате, пытаясь отыскать кошелёк с последними пятьюстами рублями. Всё-же найдя его, он отправился в карман джинсов вместе с телефоном и ключами.       — Я пошёл, закрой дверь, — сказал, заглянув к Максу.       — Щас, — ответил он, поднимаясь с кресла.       До коридора дошли молча, лишь с кухни слышались голоса людей из «Мужского/Женского». Пока я одевался, Максим спросил:       — Тебя ждать вообще?       — Как получится, — сказал я, застёгивая куртку. Сообщение до сих пор не было прочитано. — Я сам не знаю.       Брат промычал что-то в ответ, поворачивая связку ключей. Уже в подъезде я услышал: «Удачи, герой-любовник», после чего дверь захлопнулась. На лице появилась слабая улыбка.       Снег звонко хрустел под подошвами на пути к кофейне. Сегодня город ощущался по-настоящему живым: сотни лампочек ярко сверкали, привлекая внимание многочисленных прохожих, а с разных углов доносилась музыка. Неужели тут всегда было так… Весело?       Еле как успев до закрытия, я зашёл в место, где я коротал часы одиночества. Сейчас то время казалось чем-то далёким, ведь привычка идти сюда после школы вместе слишком прочно засела в голове.       Я вышел на улицу, держа в руке пакет с несколькими кусками торта, что показался мне самым вкусным из представленного, внутри. Не идти же ни с чем в конце концов. Сегодняшний вечер пугал своей неизвестностью, однако с каждым шагом уверенность в том, что я делаю всё правильно, лишь крепла. Сегодня всё разделится на «до» и «после».