Ледяной Дворецкий

В ту же ночь,

когда Сережа

поступил на службу.

Антон сидит в своем кабинете уже третий час. С момента встречи со спонсорами дел прибавилось вдвое, не зря он не хотел ехать на них, как нутром чуял, что ни к чему хорошему это не приведет, но дела бизнеса не требуют отложений. Так вот поэтому Антон и продолжал сидеть, пытаясь разобраться в бумагах. Хотя, если быть честным до конца с самим собой, то эти дела могли бы подождать и до утра, вот только у хозяина поместья были и свои причины допоздна засиживаться в своем кабинете. Он ожидал своего дворецкого, желая хотя бы раз за все эти годы увидеть изменения в его лице. Не то каменное лицо, леденящий душу взгляд, не ту служебную улыбку, которой он пользовался теперь на постоянной основе, Шастун просто хотел увидеть его настоящего, вновь улыбающегося парня, что и в былые времена, когда они еще были детьми. Но, как бы все эти годы Антон не пыхтел, как паровоз, ни черта не выходило, да даже бизнес было вести легче, чем вывести этого человека из своего ледяного гроба, в который он засунул сам себя, не объяснив причины, почти десять лет назад. Через пару минут дверь тихо скрипнула, как и ожидалось, на пороге стоял Арсений, держа руки позади себя: «Оксана сказала, что вы опять допоздна заседаете. Нехорошо так, Антон Андреевич, для вашего здоровья же хуже», — промолвил он, но на его лице и мускул не дрогнул. — Мне нужно разобраться с документами, — сказал почти отстраненно Антон, хотя все его внимание волей-неволей упиралось в эту ледышку. — Свободен. Но Попов остался: «Антон Андреевич, вы прекрасно знаете, что, поскольку я ваш дворецкий, то не могу уйти в свои покои, пока мой хозяин поглощен работой. Не пристало прислуги уходить ранее своего хозяина», — сказал дворецкий, смотря на помещика. Антона бесило каждое сказанное им слово: «Что ты только что сказал? Повтори. Какой к черту прислуга, Арс, ты совсем уже ебнулся!» — он не спрашивал, он резюмировал. «Где тот парень, с которым мы творили полную хрень, где человек, который вырос бок о бок рядом со мной?! Почему ты блять ненастоящий?!» — Потому что все не по-настоящему, — тихо произносит Арсений, посмотрев зеленые глаза напротив. — Приятных сновидений, Антон Андреевич, — он вновь делает на автомате наклон головы, прощаясь с хозяином, после чего покидает кабинет. Антон вновь садится за стол, опускает голову, подпирая ее рукой, в глазах летают буквы, внутри треск перемешивается с горечью слов.       Прислуга…       Дворецкий…       Подчиненный… Ни одно из этих слов не вяжется у Антона в голове с образом Арсения, он правда стал дворецким, но был другим тогда, лишь одно присутствие заставляло внутри что-то трепещать, а сейчас он словно антикварная статуэтка, очень красивый антикрвариат, но такой бесполезный, холодный и вовсе не греющий душу, но все равно продолжающий пробуждать внутри Антона что-то неясное. С этими мыслями он, плюнув на бумажки, уходит в свою спальню. Да… Арсений имеет на него большое влияние, слишком большое.

:::

Утром шторы раздвигаются, и Антон, еще не успев раскрыть сонных глаз, знает, кто будет стоять к нему спиной. Он раскрывает их спустя минуту, перед ним, глядя в окно, отвернувшись от хозяина спальни, стоит дворецкий: ровная осанка, широкие плечи, невьебически длинные красивые ноги, и если бы раньше Шастун, засматриваясь так долго, получил бы в ответ на этот некультурный жест, что-то вроде «Не хорошо пялиться, Антошка, глазки сломаешь», то сейчас Арсений стоит и деликатно молчит, и это до чертиков раздражает. Антон в очередной раз напоминает себе, что он должен держать себя под контролем, в конце концов, если Арсений решил вести себя именно так, то пожалуйста, его право. И так начинается каждое их утро. Шастун не спеша натягивает рубашку, застегивая каждую пуговицу специально долго, он оттягивает момент, который так обжигает и саднит где-то под ложечкой, но рано или поздно ему приходится сказать: — Я готов, — он не спеша поворачивается в сторону почти в одно время с дворецким, и тут же встречается с айсбергом голубых глаз. — Ваш завтрак ждет вас внизу, что-то еще? — спрашивает любезно Попов. Иногда хозяину дома кажется, что он общается с аппаратом, заведомо запрограммированным на все эти услужливые фразы. Арсений долго не задерживается, выходя вслед за Шастом, он уходит вниз и исчезает на повороте, словно призрак, отправляясь в музыкальную гостиную. Он всегда уходит туда, из той самой комнаты доносятся отголоски фортепиано, и Антон готов слушать их вечно, ведь именно в эти моменты дворецкий снимает маску механического безразличия, устроенного лишь на заготовленные фразы, он становится собой. В такие моменты он, просто наплевав на все дела и принципы, идет почти на цыпочках, пробираясь к тому самому источнику музыки. Он тихо отходит в тень, становясь для дворецкого призраком, и просто прислушивается к той проницательной музыке. Он прикрывает глаза, окунаясь в детство, в такие моменты даже воздух меняет свой состав, насыщаясь какой-то жизнью. Он стоит так каждый день на одном и том же месте по двадцать минут, зная, что уйти ему придется раньше, чем Арсений закончит свое утреннее музицирование и отправится по своим делам. На кухне его ожидает свежесваренный кофе и тарелка с вафлями, политая тягучей карамелью, кажется, что вафли достали только из духовки, но это же только кажется. Антон отрезает кусочек и, прожевывая его, удивляется, и не потому, что это произведение искусства и в Сереже он точно не ошибся, а потому, что перед ним правда горячие вафли, хотя завтрак должны были подать к одиннадцати. — Сереж, ты проспал? — с улыбкой спрашивает Антон. — Нет, с чего ты взял? — в ответ, вытирая руки, спрашивает Сережа. — Вафли горячие, — указывая на тарелку, подмечает Шастун. — Дворецкий сказал подать их ближе к половине двенадцатого, — указывая на часы, говорит Матвиенко. И тут Антон сглатывает, его спалили, и как давно? Сколько раз Арсений уже замечал его присутствие, сколько раз он продолжал играть, делая вид, что не видит тайного наблюдателя, Антон правда не знал. Он выпивает почти залпом зеленый чай и вновь удаляется по делам в город.

:::

Семейный бизнес Шастунов существует не первый год, это целое искусство, строившееся три поколения, Антон продолжает это дело, всем сердцем и душой отдаваясь ему. Он чувствует себя совершенно иначе, когда посещает фермы, на которых цветет ароматнейший чай, в следующем месяце он должен заключить еще один договор, чтобы этот чай продавался во всей Европе и Малой Азии. Он проходится по своим владениям, объезжая знакомые места. Шастун любит Москву всем сердцем, он всегда выбирается в город просто на прогулку, чтобы насладиться видами, зайти в излюбленную кафешку, а после — в антикварную лавку. Шастун отлично разбирается в чае, а вот в антиквариате мало что понимает, однако каждый раз, приезжая из города, он привозит что-то с собой. Оставляет эти творения в прихожей, с ними потом разберутся. Самое интересное в таких покупках то, что каждое утро после приобретения начинается с осмотра почти каждый комнаты, и когда Антон находит вещицу, купленную им, в каком-то из мест своего дома. Он знает, кто позаботился об этом, знает, что даже после того, как Арсений стал Ледяным Дворецким, его тяга к антиквариату все так же не унималась. В этот раз хозяин поместья забредает в новую лавочку, в отличие от многих она находится в центре города, Шастун осматривает всевозможные вещицы и выбирает красивую фарфоровую вазу. Он, довольный, возвращается домой и вновь оставляет ее в прихожей, уходя в свой кабинет. Вечером его одновременно шокируют и разочаровывают, Оксана без стука залетает в кабинет опускается на стул рядом и говорит: «Антон, на следующей недели к нам приезжают госпожа Кузнецова и господин Воля». Антон давится собственными легкими: «Что им потребовалось?» — недоуменно вопрошает он. — Как что? Только не говори, что ты забыл, что помолвлен с Ириной, — насторожившись, спрашивает Суркова. — Конечно, помню, Оксан, позови, пожалуйста, Диму, — говорит Антон, потирая устало виски. — Плохо? — осторожно спрашивает девушка. — Нет, просто скажи, что он мне очень срочно нужен, — просит Шастун, и менеджер тут же покидает его кабинет.

:::

Дима возвращается усталый, как собака, сегодня ему на вызове попалось слишком много больных детей. И единственное, чему его не научили на факультете медицинского, так это тому, как сообщать молящим родителям о том, что его ребенок может не дожить до весны. Дифтирия, поражающая легкие или кожи в местах порезов, ссадин или воспаления, угасающая жизнь перед глазами и самое страшное единственное, что мог сделать Позов, это купировать болезнь на некоторое время, он знал, что не может спасти ребенка. И таких детей было правда много. Тяжело слышать от беспомощных родителей: «Что же вы за врач такой?!» — или — «Умоляю, спасите!» Как объяснить людям, что он не всемогущий, что не сможет даже при огромном желании сделать этого, единственное, что он мог, это предостеречь родителей от заболевания других детей этой заразы, но не более того. Он разувается, потирая устало переносицу, и проходит в кухню, когда на него несется с обеспокоенным видом Оксана. — Дим, тебя Антон к себе зовет, — говорит Суркова, бегая слегка напряженным взглядом. Позов вздыхает — «Понял», — идет в винный, не совсем, винный с некоторыми изысками погреб, выбирая бутылку виски покрепче, и бредет под ахуевающий взгляд подруги наверх: «До утра нас не тревожить». Он открывает дверь и прикрывает, сам того не замечая, ее не до конца. Откупоривает бутылку, пока Антон достает два стакана. Они залпом в полной тишине осушают по два бокала, а затем Шастун, посмотрев на друга, задает интересующий его вопрос, пытаясь отвлечься от момента признания факта своей неизбежной свадьбы. — Слышал, сегодня были дети. Дима лишь кивает, осушая третий бокал: «Ты ведь позвал меня не только поэтому, неужели настало то время?» — Я не готов к этому, — на выдохе выдает Антон, осушая еще один бокал. — Вряд ли существуют люди, которые готовы к этому, — с грустным и уже полупьяным смешком выдает Дима. — Но ты же не можешь расторгнуть помолвку. — Брак, заключенный на небесах, — говорит Антон, цитируя слова покойного дедушки, он его правда любил, но единственная ошибка, за которую он так и не смог его простить, это тот факт, что он обвенчал его с девушкой, которую Шастун-младший видел всего пару раз в своей жизни.       Или это была не единственная ошибка?