Жена министра

Гермиона приходила в себя медленно, словно всплывала из теплой, густой воды. Первое, что она почувствовала — это прохладная ладонь на её лбу и тихий, встревоженный голос матери: — Миона, детка, ты меня слышишь? Потом — сильные руки, которые осторожно приподняли ее с холодного пола святилища. Знакомый запах сандала и старого пергамента. Люциус. — Она слишком сильно отреагировала на благовония, — негромко сказал ее родителям, — нужно отнести ее в спальню. Дальше для девушки все было как в тумане. Коридоры Малфой-мэнора, мягкий свет магических светильников, шелест шелковых простыней. Кто-то (кажется, Тилли) принес теплый компресс и зелье от головокружения. Гермиона пыталась сказать, что с ней все в порядке, но язык не слушался. Последнее, что она запомнила перед тем, как снова провалиться в сон — это как Люциус присел на край кровати и очень тихо, почти шепотом, произнес: — Отдыхай, Гермиона. Я буду здесь.

***

Утро было неожиданно светлым и тихим. Гермиона проснулась в своей огромной постели, заботливо укрытая пушистым одеялом. В комнате приятно пахло свежим воздухом и едва уловимым ароматом лаванды — видимо, Тилли постаралась, чтобы ей было легче дышать после вчерашнего ритуала. За окном мягко светило осеннее солнце, пробиваясь сквозь тяжелые портьеры. Она осторожно села, проверяя, не вернется ли вчерашняя слабость. Голова была ясной, только в теле осталась легкая, приятная усталость, как после долгого, но хорошего сна. На прикроватной тумбочке стоял стакан воды и маленькая склянка с зельем. Гермиона улыбнулась уголком губ. Даже после всего, что произошло вчера — ритуал, внезапный обморок, шок от того, как сильно на нее подействовала родовая магия, — в этом доме она уже не чувствовала себя чужой. Это было… странно. И очень тепло. Она быстро привела себя в порядок, надела мягкий домашний свитер поверх рубашки и удобные брюки — ничего слишком парадного. Сегодня ей хотелось простоты. Спустившись по лестнице, она услышала приглушенные голоса из малой столовой: мама что-то рассказывала, отец посмеивался, а Люциус отвечал спокойно и ровно, как всегда. Когда Гермиона вошла, все трое одновременно повернулись к ней. — Доброе утро, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Мама тут же вскочила: — Как ты себя чувствуешь, солнышко? Вчера ты нас всех напугала! — Уже гораздо лучше, — честно ответила Гермиона, подходя к столу. — Спасибо, что присмотрели за мной. Люциус поднялся, как всегда, когда она входила, и отодвинул для нее стул. Надо признаться, Гермиона уже начала привыкать к его галантности и поистине джентльменскому поведению. Это заставляло ее ощущать себя и вести более женственно, чем обычно. Взгляд супруга был внимательным, с легкой тенью беспокойства, которую он старательно прятал. — Если почувствуешь себя плохо — сразу говори, — тихо сказал он, когда она села. — Вчерашний ритуал мог дать более сильный отклик, чем мы ожидали. Гермиона кивнула и потянулась к тарелке с омлетом, который выглядел особенно аппетитно… и в следующую секунду мир снова качнулся. Запах яиц, который ещё секунду назад казался аппетитным, ударил в нос чем-то тошнотворно-жирным. Желудок подскочил к горлу. — Ох… — она резко отодвинула тарелку. — Миона? — Эмма мгновенно оказалась рядом, уже привычным движением поддерживая дочь за локоть. — Что с тобой? — Ничего, просто… — девушка попыталась вдохнуть глубже, но вместо воздуха в легкие хлынула новая волна запаха еды. Она вскочила так резко, что стул с грохотом отъехал. — Я… простите меня… Благо, они успели добежать до уборной. Пока Гермиону выворачивало наизнанку, мама держала ей волосы и гладила по спине точно так же, как не раз делала в детстве, когда дочка болела. Когда спазмы наконец отпустили, волшебница сползла по стенке и села на холодный пол. Мама присела рядом, протянула стакан воды, который той услужливо передала Тилли, переживающая за хозяйку. — Сколько дней уже? — тихо спросила она. Гермиона замерла, прижимая ладонь к еще плоскому животу. Озарение накрыло ее, словно лавина. — Я… не считала. Думала, просто нервы после ритуала. Эмма улыбнулась — мягко, но с такой материнской уверенностью, что у Гермионы защипало в глазах. — Детка, я рожала тебя. Я знаю, как это выглядит. И пахнет. — Хозяйка Гермиона ждет ребеночка! — радостно воскликнула домовушка. — Хозяин Люциус будет очень доволен! Да-да! Род Малфоев и не надеялся, что когда-нибудь проклятие спадет, но хозяйка очень сильная и союз с хозяином сделал то, что казалось невозможным. Женщины слушали Тилли в изумлении. Та была чрезвычайно счастлива и сияла, словно начищенный галлеон. — Ну… — Гермиона растерялась, — наверное, надо сходить к целителю, проверить, так ли это на самом деле. Ведь может быть, что это всего лишь ошибка. — Есть простой способ узнать, — в дверях появился взволнованный блондин. Как оказалось, он последовал за ними и просто почтительно ждал за дверью, чтобы не смущать их, пока Гермиону выворачивает наизнанку содержимым желудка. Жена посмотрела на него вопросительно, мельком глянув на себя в зеркало, чтобы убедиться, что лицо выглядит чистым. — Гобелен, — ответил он на молчаливый вопрос. Люциус пригласил всех следовать за собой. Он шел впереди, поддерживая Гермиону под локоть. За ними почти бежала Эмма, а Джон замыкал процессию, все ещё сжимая в руке недопитую чашку чая. Комната с родовым гобеленом встретила их тишиной и легким серебристым свечением. Люциус взмахнул палочкой — настенные свечи вспыхнули одновременно. Гермиона подняла взгляд… и мир остановился. От ее имени на гобелене отходило три тонких золотых отростка. Три. Ярких, пульсирующих, уже с крохотными листочками-именами, которые пока были размыты. Гермиона смутно помнила из родовой книги Малфоев, что для того, чтобы они проявились окончательно, родители должны провести церемонию наречения, после того, как дети родятся. — Тройня… — выдохнул Люциус. Голос у него дрогнул впервые за все время, что она его знала. Гермиона не успела ничего сказать — в комнате раздался дружный, возмущенно-восторженный гул. Портреты родственников стали переходить на большую картину, что висела напротив гобелена. Кажется, это было специально сделано для того, чтобы нарисованные члены семейства могли иметь доступ к семейному древу. — Тройня?! — взвизгнула мать Люциуса, прижимая ладони к щекам. — Наконец-то! Наконец-то проклятие пало! Абраксас Малфой стоял на картине чуть в стороне от всех родственников, хмыкнул так громко, что, казалось, рама сейчас треснет от его проявления эмоций. — Гряз… — он тут же поправился, встретив яростный взгляд своей жены, — магглорожденная… и сразу тройня. Ну что ж. Будь по сему. Хотя я не понимаю, почему Магия решила избавить от проклятия наш великий чистокровный род посредством именно ее… — Абраксас! — шикнула его жена, а Люциус втянул воздух, и, кажется, готовился защищать честь своей жены перед отцом, — не порти момент. Девочка, подойди ближе. Гермиона шагнула, чувствуя, как дрожат колени. Она помнила, что при первом знакомстве леди Малфой отнеслась к ней с расположением. Нарисованная женщина тепло улыбнулась новой хозяйке Малфой-мэнора. — Добро пожаловать в семью по-настоящему, дорогая. Теперь ты не просто жена. Ты — спасительница рода. Даже Абаксас, хоть всячески показывал свое недовольство личностью новой супруги сына, все равно кивнул с неохотным уважением: — Проклятие одного наследника действовало на наш род триста лет. И благодаря тебе, это больше не так. — Гермиона криво усмехнулась, настолько это не было похоже на извинения, но на данный момент и этого было достаточно. Она примирительно кивнула, принимая «извинения». Она посмотрела на Люциуса. У него на лице застыло потрясенное выражение. Его глаза были широко открыты, а в руке он крепко стиснул свою любимую трость с набалдашником в виде головы змеи. Его пальцы побелели он напряжения и силы, с которой он сжимал трость. Однако он долго не мог сказать и слова. Спустя какое-то время, когда все вернулись в гостиную, супруг извинился перед гостями и Гермионой, и отправился в министерство по делам грядущих выборов. Оставшийся день прошел как в тумане. Гермиона все еще была под впечатлением от новостей и пыталась осознать, что для них всех это значит. Отец, кажется, пребывал в таком же состоянии, как и Люциус. Только Тилли и Эмма были вне себя от радости и пытались растормошить ушедших в свои мысли отца и дочь. Методом проб и ошибок, Гермиона все же смогла найти для себя еду, что не заставляла бы содержимое ее желудка протестующе подступать к горлу. — Теперь тебе придется есть за четверых, дорогая, — приговаривала мама, следя за состоянием дочери. — Да-да, Тилли обязательно проследит, чтобы хозяйка Гермиона хорошо кормила малышей, — поддакивала домовушка. От всего этого у девушки шла голова кругом и потому она с радостью ухватилась за возможность пойти к себе в комнату, чтобы отдохнуть и подумать.

***

Уже вечером дверь в спальню Гермионы открылась без стука. Люциус вошел тихо, в том же темно-синем халате, что был на нем вчера вечером. Девушка поймала себя на мысли, что даже не заметила, как наступил вечер и муж вернулся домой. В руках у него — два стакана с водой и маленькая склянка с зельем от тошноты. — Я подумал, тебе может понадобиться, — сказал он вместо приветствия. Гермиона сидела на краю кровати в тонкой ночной рубашке, обхватив колени руками. Она подняла на него взгляд — усталый, но уже не испуганный. — Люциус… трое. Трое! Я даже с одним не знаю, как справлюсь. Я же… я всегда была хороша в учебе, спасении друзей и мира от чертвого конца света, но дети… А если я не смогу? Если они… Он поставил стаканы на прикроватную тумбочку и сел рядом. Так близко, что она почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань. — Ты справишься, — сказал он тихо. — Потому что ты — Гермиона Малфой. И потому что я буду рядом. Каждый день. Каждую ночь. Его ладонь легла на ее живот — осторожно, почти благоговейно. Пальцы были теплыми, слегка подрагивали и это было единственным показателем того, что Люциус волнуется. В комнате будто выключили звук. Даже камин притих. Воздух стал густым, тяжелым, как перед грозой. Гермиона почувствовала, как по коже побежали мурашки — от его пальцев, от его взгляда, от того, как медленно он провел большим пальцем по еще плоскому животу. — Здесь, — прошептал он, не отрывая глаз от ее лица, — здесь уже наши дети, будущее рода Малфой. Она сама не поняла, когда успела накрыть его ладонь своей, а вторая рука почти отчаянно впилась в шелк халата. Она словно держалась за последнюю соломинку, способную ее вытянуть к свету или утащить за собой во тьму. Чувственную тьму, что зрела и клубилась между ними уже некоторое время. Воздух между ними едва не искрил от напряжения. Девушка сглотнула. Сердце колотилось так громко, что, казалось, он тоже это слышит. Она не думала. Просто подняла руку и коснулась его щеки — пальцы скользнули по острой линии скулы, по легкой щетине, которую он не успел сбрить после возвращения из министерства. Люциус прикрыл глаза на мгновение, а когда открыл их снова, в сером взгляде уже не осталось и следа привычной сдержанности. Только голод. Чистый, темный, давно сдерживаемый. Он не спросил разрешения словами. Просто наклонился к ее губам и застыв лишь на мгновение, дал ей шанс отступить, но когда она не отодвинулась, поцеловал ее — медленно, глубоко, но так жадно, словно все это время только сдерживал себя. Гермиона ответила сразу, почти отчаянно, вцепившись пальцами в ворот его халата. Шелк скользнул вниз по его плечам, обнажая кожу, и она не удержалась — провела ладонями по его груди, чувствуя, как напрягаются мышцы под ее прикосновениями. — Мерлин, ты даже не представляешь, как долго я хотел тебя вот так… — хрипло выдохнул Люциус ей в губы, целуя уже ниже, в шею. — С той самой брачной ночи я представлял, как раздену тебя. Как ты будешь стонать подо мной. Гермиона тихо ахнула, когда его зубы слегка прикусили кожу над ключицей. Его рука уже скользнула под ночную рубашку, поднимаясь по бедру, обжигая. — Люциус… — Тише, — он приподнялся на локте, глядя ей прямо в глаза. Голос стал ниже, бархатнее. — Я хочу слышать, как ты меня хочешь. Скажи мне. Он провел пальцами по внутренней стороне ее бедра, едва касаясь, дразня. Гермиона выгнулась, пытаясь прижаться ближе, но он не дал — удержал ее на месте, продолжая медленно, мучительно медленно ласкать кожу. У Гермионы закружилась голова от того, каким разным он умел быть. Совсем недавно он отодвигал для нее стул, аккуратно нес на руках в спальню, довольно эмоционально реагировал на ее расстройство из-за паршивой статейки, и вот, сейчас, вся галантность и нежность будто канула в Лету. Он вел ее во тьму, заставлял поддаться желанию, что уже давно притягивало их друг к другу. — Я… хочу тебя, — выдохнула она наконец, голос дрожал. — Пожалуйста… Люциус удовлетворенно усмехнулся. Одним движением руки буквально развеял на ней рубашку. Его взгляд скользнул по ее обнаженному телу — медленно, жадно, будто он запоминал каждую деталь. — Красивая… — пробормотал он, наклоняясь и целуя ее грудь. Языком обвел сосок, а потом сильно втянул его в рот. Гермиона застонала, впиваясь пальцами в его волосы. — Такая отзывчивая… Я буду наслаждаться тобой до тех пор, пока ты не потеряешь способность думать и только сможешь стонать мое имя… Он спустился ниже, целуя живот, бедра, раздвигая ее ноги шире. Она совершенно бесстыдно развела ноги в стороны, пуская его к жаждущему средоточию удовольствия. Когда его горячее дыхание коснулось самого чувствительного места, Гермиона невольно сжала простыню в кулаках и нетерпеливо простонала. Этот звук заставил мужчину поднять на нее взгляд. Он дышал глубоко, зрачки были расширены и в его глазах Гермиона видела свое отражение — растрепанную, раскрасневшуюся, с приоткрытыми губами. И это зрелище явно ему нравилось. Губы мужчины расплылись в поистине опасной улыбке, таящей в себе греховные обещания. — Смотри на меня, — приказал он тихо, но властно. Она послушалась. Люциус смотрел ей прямо в глаза, когда медленно провел языком по ее влажным складкам до клитора. Гермиона задрожала, тихо всхлипнув. — Вот так… — прошептал он, обхватывая ее бедра руками и прижимая крепче к своему рту. — Такая сладкая. Такая мокрая для меня. Ты уже давно меня хотела, да? Ты так же этого ждала, как и я? Эти греховные слова заставили ее сердце биться быстрее, но и совершенно противоестественно для нее самой, она хотела, чтобы он продолжал говорить и сводить ее с ума своим голосом. И зажигать в ней эту жажду еще сильнее. — Д-дааа, — протянула она негромко, вжимаясь в него сильнее. Люциус стал двигать языком быстрее, сильнее, а два пальца вошли в нее легко, заставив Гермиону выгнуться и громкого застонать. Волшебник не останавливался — только низко рычал совершенно порочные слова, посылая вибрацию от его голоса в клитор. — Кончи для меня, — потребовал он, слегка прикусывая чувствительный бугорок. — Хочу почувствовать, как ты сжимаешься… Она кончила резко, сильно, зажимая рот ладонью, чтобы не закричать. — Нет, — покачал он головой, заметив ее маневр, — не сдерживайся. Я хочу, чтобы весь дом слышал твои сладкие стоны и как ты выкрикиваешь мое имя в экстазе… Тело выгнулось дугой, ноги задрожали, а из горла вырвался почти первобытный стон, его имя сорвалось с губ громко и почти отчаянно. Люциус продолжал ласкать ее языком, продлевая оргазм, пока она не начала слабо отталкивать его голову. Только тогда он поднялся, глаза горели опасным огнем, грозящим поглотить ее полностью. — Хорошая девочка, — хрипло похвалил он, стягивая с себя остатки одежды. Его член уже давно был готов и Гермиона не могла оторвать взгляда от него, невольно сжимая бедра только представив его в себе, — а теперь перевернись для меня. Гермиона, все еще подрагивая от пережитого оргазма, послушно встала на колени. Люциус встал сзади, одной рукой обхватил ее за талию, а второй направил себя. Он вошел медленно, растягивая ее, давая почувствовать каждый сантиметр. — Проклятье… — низко, почти болезненно простонал он, когда он погрузился до конца. — Такая тугая… такая горячая и влажная внутри. Ты создана для меня, Гермиона. Только для меня. Он начал двигаться — сначала медленно, глубоко, потом все быстрее, жестче. Комната наполнилась ее стонами и его низким рычанием. Гермиона и правда терялась в ощущениях и готова была последовать за ним в ту сладостную тьму, которую он ей обещал. — Да, громче, вот так… — требовал он, вбиваясь в нее все сильнее. — Люциус…! — выкрикнула она, когда он попал в особенно чувствительную точку. Он прикусил ее за плечо, вырывая еще один стон, а Гермиона не могла поверить, что может быть так хорошо. Люциус ускорился, входя в нее жестко и глубоко. Вторая волна оргазма накрыла ее неожиданно — она сжалась вокруг него, всхлипывая и повторяя его имя. Он последовал за ней почти сразу, толкаясь в нее несколько последних раз и кончая глубоко внутри с протяжным, низким стоном, уткнувшись лбом ей в спину. Они рухнули на постель, тяжело дыша. — Я еще не закончил с тобой, — прошептал он ей на ухо, целуя влажную кожу. Голос был хриплым, но уже с ленивой, довольной улыбкой. — Это была только разминка, моя девочка. Гермиона слабо рассмеялась, поворачивая голову, чтобы поцеловать его. — Ты… удивительный человек… — А ты — моя, — ответил он просто, — и я собираюсь напоминать тебе об этом… очень долго. Ведь у нас вся ночь впереди. Видит Мерлин, я этого уже давно хотел. Гермиона улыбнулась, проводя пальцами по его влажным от пота волосам. — Тогда почему так долго ждал? Люциус тихо усмехнулся — тот самый бархатный звук, который каждый раз вызывал у нее мурашки. — Потому что хотел, чтобы ты сама этого хотела так же сильно, как и я. Он осторожно вышел из нее и лег рядом, притягивая ее к себе так, чтобы ее голова оказалась у него на груди. Гермиона закрыла глаза, слушая, как постепенно успокаивается его сердцебиение. — Трое… — прошептала она уже почти сквозь сон, не отдавая себе отчета, что поглаживает свой живот. — Трое, — подтвердил Люциус, целуя ее в макушку. — И я не дам тебе справляться с этим одной. Никогда. Гермиона облегченно выдохнула, почему-то веря каждому его слову. — Отдыхай пока, леди Малфой, а затем я вознесу тебя на небеса.