Только Белла?

Пять лет пролетели как один миг. Наверное, это самое избитое выражение, но оно идеально описывает то, что случилось с моей жизнью. Дни сливались в недели, недели в месяцы, и вот я уже стою перед зеркалом в своей комнате и разглядываю незнакомку. Шестнадцать. Мне шестнадцать лет, и я живу в теле, которое почти не напоминает ту взрослую женщину, что когда-то задохнулась ананасом в Исландии. Из зеркала на меня смотрит высокая худощавая девушка с тёмными прямыми волосами, доходящими до лопаток. Чёлка, вечно лезущая в глаза, заколота сбоку невидимкой. Кожа светлая, но не аристократически-бледная, как у Беллы, а с тёплым оливковым подтоном — папино наследство. Брови — моя вечная гордость и проклятие — густые, дугообразные, вразлёт. Их не надо корректировать, они и так идеальны, но стоит чуть нахмуриться, и создаётся впечатление, что я вечно всем недовольна. Впрочем, так оно часто и есть. Глаза карие, почти чёрные в полумраке, с длинными ресницами. Нос с лёгкой горбинкой, губы тонковаты, но это компенсируется взглядом — тяжёлым, цепким, не по годам взрослым. Я научилась его смягчать, когда рядом отец, но с остальными не вижу смысла притворяться. Фигура… гм. Скажем так, модельные параметры обошли меня стороной. Я скорее напоминаю жердь — длинные руки, длинные ноги, острые локти и колени. Груди почти нет, и меня это вполне устраивает. Меньше проблем с выбором одежды. Гардероб мой прост и неизменен: джинсы, свитера крупной вязки, футболки нейтральных цветов, удобные кеды или ботинки. Единственная роскошь, которую я себе позволяю — это шарфы. Тонкие, шерстяные, вязаные, разных оттенков серого, синего, бордового. Они хоть как-то разнообразят серость Форкса. Я отворачиваюсь от зеркала. Хватит самолюбования. Комната наша с Беллой почти не изменилась за эти годы. Разве что прибавилось книг — мои стеллажи теперь занимают две стены, и я всерьёз опасаюсь, что пол когда-нибудь рухнет под их тяжестью. Беллина половина скромнее: кровать, тумбочка, пара постеров с группами, которые она слушает, и стопка учебников. Она не фанат чтения, в отличие от меня. Зато она фанат порядка. Странно, учитывая бардак, в котором Рене держала их дом в Фениксе, но Белла педантично заправляет постель каждое утро и не разбрасывает вещи. Мы существуем в симбиозе: я не трогаю её вещи, она — мои, и это работает.

***

Белла. Я ловлю себя на том, что всё чаще разглядываю её в последнее время. Не потому что хочу, а потому что невозможно не замечать, как она изменилась. Если я — папина копия, то Белла — мамина. Рене в молодости, наверное, выглядела точно так же: хрупкая, тонкокостная, с молочно-белой кожей, которая, кажется, светится изнутри. Волосы — тёмно-русые, с лёгкой, почти незаметной волной, вечно рассыпаются по плечам. Глаза — шоколадные, огромные, с поволокой. Именно эти глаза так любят описывать во всех романах. «Оленьи» — самое точное определение. Они делают её беззащитной в глазах окружающих. Белла и правда беззащитная — по характеру. Мягкая, уступчивая, не умеющая отказывать. Но за эти годы я научилась видеть в ней и другое: упрямство, с которым она грызёт гранит науки, чтобы не разочаровать Чарли; тихую заботу, когда она по утрам оставляет мне чашку чая, зная, что я не высыпаюсь; и эту её привычку винить себя во всём подряд, даже если объективно её вины нет. Белла вытянулась, но осталась миниатюрной — мне в плечо. Носит джинсы и футболки, как и я, но на ней это смотрится иначе. Наверное, из-за фигуры: у неё есть талия, есть бёдра, есть всё, что привлекает взгляды парней в школе. Я вижу, как они пялятся. Белла делает вид, что не замечает. А может, действительно не замечает. — Ты опять на меня смотришь, — её голос выдёргивает меня из размышлений. Она стоит в дверях комнаты, вопросительно изогнув бровь. Свет из окна падает на неё, делая кожу почти прозрачной. — Изучаю конкурента, — отвечаю я с невозмутимым лицом. — Решаю, не подсыпать ли тебе снотворное в какао, чтобы занять место под солнцем. Белла фыркает и закатывает глаза. С годами она научилась распознавать мой плоский юмор и даже отвечать в том же духе. — Место под солнцем в Форксе? Смешно. Тут солнца не бывает. — Вот именно. А ты всё равно его прячешь. Несправедливо. Она смеётся — тихо, коротко, но искренне. И в который раз я ловлю себя на мысли, что этот звук не так уж меня раздражает.

***

Школа. Если честно, я думала, что к шестнадцати годам умру от скуки на уроках. Не умерла. Привыкла. Научилась диссоциироваться, слушая учителей вполуха, и одновременно читать книгу, спрятанную на коленях под партой. Мои оценки стабильно хороши — спасибо прошлой жизни и отличной памяти. Учителя махнули рукой и не достают. С одноклассниками я по-прежнему не общаюсь. Меня считают «странной», «заучкой», но не трогают. Возможно, потому что мой взгляд способен заморозить воду. А возможно, потому что Белла слишком популярна среди парней, и никто не хочет рисковать, обижая сестру местной «королевы». Ирония. Сегодня пятница, а это значит — обед в столовой, который я ненавижу всей душой. Шум, гам, запахи еды, смешивающиеся в одну тошнотворную какофонию. Я сижу за дальним столиком, уткнувшись в «Грозовой перевал» — в сотый раз, но книга всё ещё цепляет. Белла пристраивается рядом со своим подносом, на котором красуется яблоко и бутылка воды. — Ты опять не ешь, — замечает она, косясь на мою пустую тарелку. — Я перехватила дома, — вру я. На самом деле просто не хочу. Белла не верит, но не комментирует. Вместо этого она обводит взглядом столовую и вдруг замирает. Я поднимаю глаза от книги. — Что? — Там… новенькие, — тихо говорит она. Я прослеживаю её взгляд и чувствую, как внутри всё леденеет. Каллены. Они вошли в столовую как стая белоснежных лебедей, ворвавшихся в курятник. Эмметт, высокий и широкоплечий, с лёгкостью нёс поднос, уставленный едой, которую даже не собирался есть. Розали — ледяная статуя с лицом фотомодели и взглядом, полным презрения ко всему окружающему. Джаспер, блондин с напряжённой линией плеч, будто ждущий нападения. Элис — миниатюрная, тёмноволосая, с бешеной энергией в каждом движении, уже стреляющая глазами по сторонам. И Эдвард. Я смотрю на него и пытаюсь понять, что чувствую. Красивый. Да, чёрт возьми, он красив — как все они. Но я знаю, кто он, и это знание убивает всю романтику. Вампир. Хищник. Читатель мыслей. И он идёт прямо сюда. Ну, не прямо сюда. Они садятся за соседний столик, и я чувствую, как воздух вокруг будто наэлектризовывается. Белла смотрит на них во все глаза. Я смотрю на Беллу. — Красивые, — шепчет она, и в голосе звучит то самое восхищение, которое я слышала на пляже много лет назад. — Ага, — отвечаю я без эмоций. — Слишком красивые. Подозрительно. Она переводит взгляд на меня, удивлённая. — Ты всегда во всём ищешь подвох. — Потому что он часто есть. Я возвращаюсь к книге, но краем глаза замечаю, как Эдвард вдруг поворачивает голову и смотрит прямо на нас. Вернее, на Беллу. Его лицо на мгновение искажается — смесь удивления, отвращения и… жадности? Бинго. Вот оно. Началось.

***

Домой мы идём молча. Белла явно под впечатлением, я — под грузом мыслей. Каллены здесь. Значит, ближайшие месяцы превратятся в аттракцион под названием «Эдвард и Белла: любовь до гроба». Буквально. Чарли встречает нас запахом жареного мяса и нервным ёрзаньем у плиты. Он освоил несколько новых блюд за эти годы, но сегодня явно перестраховывается. — Ну как школа? — спрашивает он, накладывая нам ужин. — Нормально, — отвечаем мы с Беллой хором, переглядываемся и почти синхронно фыркаем. Чарли смотрит на нас с теплотой. Он так рад, что мы поладили. Если бы он знал, что на самом деле происходит в моей голове.

***

Ночь. Я лежу в кровати и смотрю в потолок. Белла уже спит — её дыхание ровное, тихое. А я не могу уснуть. Красные глаза. Они не снились мне несколько лет, а сегодня снова вернулись. Только теперь рядом с ними стояла женщина. Та самая, из башни. Она смотрела на меня сквозь сон и шептала: — Ты меня слышишь? Ты меня чувствуешь? Я проснулась с бешено колотящимся сердцем и почему-то с отчётливым ощущением, что где-то далеко-далеко отсюда кто-то точно так же смотрит в потолок и думает обо мне. — Дая? — тихий голос Беллы разрывает тишину. — Ты не спишь? — Не сплю. — Мне страшно, — признаётся она. — Сама не знаю почему. Я молчу. Потом, против своей воли, говорю: — Иди сюда. Она не заставляет просить дважды. Шуршание одеяла, шаги босых ног по полу — и вот она уже забирается ко мне под бок. Я напрягаюсь, но ожога нет. Только тепло, которого я совсем не ожидала. — Спасибо, — шепчет она. — Спи, Белла. Она засыпает быстро, а я смотрю в окно на луну и думаю: красные глаза, Каллены, женщина в башне… Каким-то образом всё это связано. И я чувствую, что меня это касается. Сильнее, чем хотелось бы.

***

Вольтерра, Тоскана, Италия — Аро, она открыла глаза. Корин вбежала в зал, где Аро Вольтури обсуждал дела с Каем и Маркусом. При её словах разговоры смолкли. Аро поднялся, и в его рубиновых глазах мелькнуло что-то, похожее на… надежду? — Говори, — приказал он. — Сульпиция. Она очнулась, — Корин запнулась, подбирая слова. — Но она… другая. Аро уже шёл к выходу, длинные одежды развевались за ним. Он вошёл в башню и замер на пороге. Сульпиция сидела на кровати, обхватив колени руками. Её глаза — пустые, сухие — смотрели в одну точку на стене. Афинодора стояла рядом, растерянно теребя край туники. — Оставьте нас, — приказал Аро. Когда они остались одни, он подошёл ближе. Присел на край кровати, коснулся её лица прохладными пальцами. Сульпиция вздрогнула, но не отстранилась. — Любимая, — его голос звучал бархатно, обволакивающе. — Ты так долго спала. Я боялся, что потерял тебя. Она медленно повернула голову и посмотрела ему в глаза. Впервые за многие годы — прямо, без привычного тумана покорности. — Дидим, — прошептала она одними губами. — Ты убил Дидим. Аро замер. Внутри него что-то щёлкнуло, будто сломался идеально отлаженный механизм. — О чём ты говоришь? — его голос оставался мягким, но пальцы на её щеке едва заметно напряглись. — Я вспомнила всё, — Сульпиция говорила тихо, ровно, но в каждом слове звенела сталь, которой он никогда в ней не слышал. — Дидим была мне ближе сестры. Её дар… она могла сделать счастливым любого. Даже тебя, Аро. Даже твоё чёрствое сердце она заставляла биться чаще. А ты… ты убил её. Собственную сестру. Потому что она хотела уйти с Маркусом. Потому что боялась, что её счастье разрушит твою власть. Аро молчал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине красных глаз зажглось что-то опасное. — Ты ошиблась, — произнёс он наконец. — Дидим погибла в результате несчастного случая. Мы все горевали. — Не ври мне, — оборвала Сульпиция. — Я помню запах её крови на твоих руках. Ты пришёл ко мне той ночью, и ты был… спокоен. Доволен. А на следующее утро Корин коснулась меня, и я забыла. На годы я забыла, как ты вытирал окровавленные пальцы о свой плащ. Аро медленно поднялся. Отошёл к окну, вглядываясь в темноту за стёклами. — Ты была счастлива всё это время, — сказал он равнодушно. — Корин дарила тебе радость. Ты не страдала. — Это было не счастье, — голос Сульпиции дрогнул. — Это была пустота, прикрытая эйфорией. Я не жила — я существовала в сладком тумане, пока ты делал со мной что хотел. Но туман рассеялся, Аро. И теперь я вижу тебя настоящего. Он резко развернулся. В его глазах полыхнула ярость, но он тут же взял себя в руки. — Ты моя жена, Сульпиция. Ты часть меня. Не забывай об этом. — Я часть тебя? — она горько усмехнулась. — Я никогда не была твоей частью. Дидима была для тебя частью семьи, и ты убил её. Маркус до сих пор носит траур по ней, даже не осознавая, что её больше нет. А я… я всего лишь удобная кукла, которую ты вылепил под себя. Аро шагнул к ней, нависая тенью. — Ты забудешь этот разговор, — произнёс он вкрадчиво. — Афинодора и Корин помогут тебе. Ты снова будешь счастлива. — Нет, — Сульпиция подняла на него глаза, и в них не было страха. Только холодная решимость. — Ты можешь снова запереть меня в башне. Можешь стереть память. Но где-то глубоко внутри останется искра. И она будет ждать. Ждать, когда ты оступишься. Когда я смогу тебя уничтожить. Аро смотрел на неё долгую минуту. Потом, не сказав ни слова, вышел. — Афинодора! Корин! — его голос эхом разнёсся по коридору. — Займитесь ею. Чтобы она забыла всё. И чтобы больше никогда не просыпалась. Женщины вошли в комнату. Сульпиция почувствовала, как разум начинает заволакивать туманом — дар Афинодоры стирал грань между реальностью и сном, а прикосновение Корин наполнило тело искусственным счастьем. Но в самом тёмном уголке, куда не мог проникнуть даже этот дар, осталась искра. Маленькая, злая, живая. Искра мести. — Спи, — прошептала Корин, поглаживая её по волосам. — Спи и будь счастлива. Сульпиция закрыла глаза. Но перед тем как провалиться в сладкое забытьё, она успела подумать: «Я вернусь. И тогда ты заплатишь за всё, Аро Вольтури».

***

Форкс, Вашингтон Я резко села в кровати, разбудив Беллу. — Что? Что случилось? — испуганно спросила она. — Ничего, — прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Приснилось просто. Я не сказала ей правды. Потому что во сне ко мне пришло имя. Сульпиция. А потом были красные глаза. Много красных глаз. И среди них — одни, которые смотрели на меня не как на чужую, а как на… потерянную часть себя. Глупость. Я никогда не была в Италии. Откуда мне знать какую-то Сульпицию? Откуда мне знать вампиров Вольтури? Но сердце колотилось так, будто я пробежала марафон. А в висках пульсировало странное, чужое чувство — будто внутри меня кто-то другой пытается проснуться. И этот кто-то был связан с тем мужчиной с красными глазами. Аро. Я знала его имя, хотя никогда не должна была знать. Я посмотрела на свои руки. Те самые, что когда-то обожгло прикосновение к Белле. С тех пор я старалась не касаться её, но сегодня, когда она прижалась ко мне, ища защиты, ничего не случилось. Просто тепло. Что я такое? Почему моё тело реагирует на мир не так, как у других? Почему я чувствую то, чего не должна чувствовать? Вольтури. Аро. Сульпиция. Дидим. Имена всплывали в памяти, будто я знала их всегда. Будто они были частью меня. — Дая, — тихо позвала Белла. — Ты дрожишь. Я и правда дрожала. Крупной, противной дрожью, которую не могла контролировать. — Всё хорошо, — соврала я, но позволила ей обнять себя. И впервые за шестнадцать лет я не отстранилась. Потому что рядом с ней, такой тёплой и живой, этот внутренний холод отступал. Но вместе с теплом приходило и другое чувство — чувство, что я не цельная. Что во мне есть пустота, которую ничем не заполнить. Снаружи завывал ветер. Где-то в лесу крикнула сова.