the birds and the bees

      Чёрт его надоумил жить в самом шумном месте на свете.              Этот город не подчиняется никаким правилам.              Трамвайную ветку к его району всё никак не достроят. Такси не соглашаются объезжать ежедневно меняющие облик ремонтирующиеся дороги. За неделю диета из клаустрофобного общественного транспорта абсолютно доконала. Он останавливается только тогда и там, где просят, поэтому расписание маршрутов — не больше, чем рекомендация. Не то чтобы Брандену есть куда спешить…              Но не стоит терять присутствие духа. На побережье пожелтела уже большая часть деревьев. В воздухе холодная, даже морозная утренняя свежесть, и Брандена почти не сдувает ветром с тротуара — сигаретка бы сейчас пошла замечательно... В сумке — коробка печенья. Может, ему повезёт оттащить Мелисент на быстрый завтрак, когда он доползёт до Старого города, если у неё есть пара минут. Сейчас же она, скорее всего, распределяет привезённые с оптовой базы цветы или сидит над заказами на ближайшие несколько дней.              Меньше всего он ожидает увидеть её на вершине стремянки, наполовину утопающую в обрушивающихся цветах.              Штормовая туча багряных роз, прежде устилавшая периметр магазина над витринами и дверью, по частям спускается на землю грудой лепестков и торчащих железяк. На их месте остаются куски проволоки, которую Мелисент, задрав голову, разрезает чем-то в руке.              Боясь спугнуть её и стать причиной падения, он шаркает ногами, подходя ближе. Мелисент косится вниз.              — Отойди немного.              На ней её обычный комплект. Что-то одновременно многослойное и стройнящее, простое — она вся похожа на спичку в своём пальто. Теперь, когда термометр рухнул ниже десяти градусов, каждый день её наряд отличается только оттенками: чёрные водолазки меняются на коричневые, зелёные или пурпурные, — но почти никогда фасоном. Сегодня разница состоит лишь в том, что под широкими брюками не плоские туфли, а ботинки, а руки — в грубых рабочих перчатках.              — Мне пока не до печенья, — бросает она.              Это и так понятно. Гирлянда ещё цепляется за последний краешек, но это, судя по всему, только начало пути. Возможно, нужно помочь занести этот ворох в магазин? Или сгрести и выбросить? Или полезнее будет предложить занять ненадолго её место и дать ей согреться и отдохнуть? Выглядит нетрудно.              — Вижу! Ты давно уже там наверху? Я могу помочь с…              В-Ж-Ж-Ж-Р-Д-Д-Д-Д!!! — рычит в её руках шуруповёрт. Ж-Ж-Р-Р-Р-В-Д-Р-У-у-у!              — Что ты сказал?! — сваливается на него с очередным куском красного и зелёного.              — Что могу… — «вообще-то, не могу», — проносится в голове. Из его «как минимум шести недель» без поднятия тяжестей (или собственной руки) прошла лишь половина. Панически высчитывать дюймы между приборами и собой в десятый раз за день у всех над головами тоже не лучшая перспектива.              Когда ему уже перестанет быть так паршиво?              — …помочь с чем-нибудь, если надо, — произносит он наконец слабо.              — Не надо, — отрезает она голосом, который отвергает все последующие фразы заранее. Неважно. Пусть даже таким образом, но она спасает его самолюбие. Она медленно спускается по лестнице, держась за стену. — Принеси мне кофе.              Это их закрепившаяся за несколько дней рутина: она потягивает как минимум две чашки американо в день и хотя бы ради этого держит Брандена неподалёку.              Слишком много времени в салоне он старается не проводить, да и не вышло бы. Жителям Эдинбурга нужны цветы. Внеплановые операции не отменяют висящих заявок, документации и в равной степени забавных и унизительных роликов — не только с работами, но и с собственным лицом, — которые надо клепать, чтобы не теряться в рекомендациях незнакомцев.              Какой бы едкой щёлочью Мелисент ни была, он бы охотнее проговорил с ней сутки напролёт, чем рассматривал своё лицо в экране ещё хоть минуту.              И в этот раз он перебегает дорогу, перекидывается приветствиями с Робином, который только готовит свой островок к новому рабочему дню, и набирает три бумажные чашки. Обступая оставленные на тротуаре цветы и сидящую около них Фелисити, он заходит внутрь — и тут же спотыкается.              Семейство наливных тыковок — пять или шесть штук, примостились у двери, едва избежали его ног. У дальнего стола, где обычно орудует Фелисити, стоит пара низких круглых плетёных тёмных корзинок, ломящихся от золотых цветочков и бурых кленовых листьев. На самой столешнице — россыпь зелёного, жёлтого, оранжевого и багряного, почти такого же размера, что была снаружи. Повсюду открытые коробки и мусорные пакеты — рабочее место Мелисент всё покрыто слоем пищевой плёнки.              — Не ломай то, что мы ещё сами не сломали.              — Извини. Меняете декор на осенний? — осматривается он.              — Зачем задавать очевидные вопросы?              Она перестаёт занудствовать после протянутой чашки. Эффект только усиливается от коробочки с печеньем. Она так хорошо скрывает своё удовольствие, что Бранден почти верит.              Он сам отхлёбывает от своего грустного, грустного декафа.              — Что ещё планируете сделать?              — Кроме цветов снаружи и внутри? Чего ещё вам не хватает, ненасытная толпа?              Он снова пробегает глазами по стенам, дереву и стеклу.              — Не знаю, что-нибудь на окне? Что-нибудь жуткое?              Мелисент пережёвывает кусочек настолько аккуратно, насколько позволяет её очевидная спешка.              — До Хэллоуина ещё три недели.              — Это не так много. К Рождеству, вон, чуть ли не в ноябре украшают. Вы вообще ничего не меняете к Хэллоуину?              — В прошлом году летучих мышей подвесили накануне.              — Ну вот! Лучше ведь, когда они дольше висят. И не надо будет лишний раз залезать на лестницы. К тому же, здесь тёмный интерьер, так и просится что-нибудь красивое и жуткое на стекле. Скажем… — он прицеливается в окно, выходящее на административное здание, — кровожадное растение, если вы предпочитаете придерживаться темы, или что-нибудь более классическое.              — Среди нас художниц нет, — пожимает она плечами.              — Я для чего, думаешь, это всё говорю? Среди вас есть я.              Она хмыкает — кажется, не воспринимает серьёзно. Такая уж ли это немыслимая затея? Или он слишком шутливо предложил? Возможно, надо перестроиться. Нужны практические детали.              — Я набросаю идеи на планшете, посмотрите, как вам нравится, — добавляет он, пока она не отказалась. — Если что-нибудь приглянётся, я нарисую краской или маркерами на стекле изнутри. До нужного дня продержится, потом спокойно сотрёте.              — Ты что это, в самом деле предлагаешь?              — Конечно. У вас будет красиво, а мне будет на что убить пару дней. Можешь заглянуть к нам в салон: там на стене большой мурал — посмотришь на мои рисунки.              Молчание. Ну за что опять? Кажется, ему лишь на редкие мгновения удаётся действительно достучаться до Мелисент и сказать именно то, что надо — в остальное же время он как в тумане. Он старался быть в равной степени и прямым, и непринуждённым. Где была ошибка? Или она так реагирует на всё? Могла бы хоть вслух сказать.              — …Позже.              Ладно. Чёрт с тобой.              — Что будете делать с тем, что сняли?              — Фелисити сейчас достаёт из конструкции цветы, которые ещё можно использовать, чтобы на выброс осталось как можно меньше материала. Потом… — она косится на пол.              В контейнере у самой двери в тёмной воде отмокает огромный моток… чего-то. Чего-то, что походит на лакричный круг для великана и подванивает лесом. Это же нечто Мелисент, отставив пустой стаканчик, и храбро достаёт, потряхивая над контейнером, чтобы стекла лишняя вода. Теперь видно, что в руках у неё — длинная скрученная спираль веток и лозы.              Медленно Мелисент несёт её, как запасное колесо, к своему столу и опускает на плёнку. Так же медленно, по-прежнему в перчатках, она развёртывает один оборот, другой. Лоза с кряхтением расправляется, из кругов превращаясь в неуверенные дуги.              — Тебе помочь?              — Я и сама справляюсь.              Мелисент придерживает ещё немного. Зверь усмирён. Она приподнимает руки.              Лоза чуть ли не подпрыгивает на месте и складывается обратно — в эту же секунду они оба покрыты каплями грязной воды.              — Проклятье!!!              Спираль стоит, как ни в чём ни бывало.              — Фелисити, это твоя вина! — заявляет женщина, не глядя, когда звенит над дверью. Коллега оставляет искусственные цветы в коробке:              — Неправда!              — Это была твоя идея, — шипит Мелисент и рывком распрямляет ветки вновь — но очевидно, им грозит тот же результат. — Значит, иди и делай.              — Что же, мы будем держать всё это, пока не высохнет?              — Может, положить что-нибудь тяжёлое сверху? — подаёт Бранден голос. Мелисент смотрит на него, как будто он насекомое.              — Да, — выдыхает она. Бранден стаскивает сумку, шлёпает сверху. Дуга проседает совсем немного. — Тяжелее. Нет, — отрезает она, когда он озирается. — Ты будешь держать. Я найду.              Дамы скрываются — Бранден наедине с мокрым хищником. Шипы и колючки вгрызаются в замёрзшие ладони, запах атакует нюх. Наконец ему на спасение приходят мешок грунта и коробка для мусорных мешков. Они придавливают в общей сложности метра полтора лозы.              Но спускающаяся со столешницы часть ветвей продолжает заходиться спиралями.              — Подвинь вон тот стул, — приказывает Мелисент, показывая за спину — и негодующе жмурится, когда Бранден тащит высокий табурет по полу. Ему и самому отвратительно. Но поднимать тяжести нельзя, а другая рука занята. Придерживая, как можно, Бранден распрямляет один участок упрямых ветвей, просовывая его между ножек.              Фелисити дёргает головой:              — Может, вот это?              В её руках — огромный рулон проволочной сетки.              Они двигают лозу, прижимают ещё один участок, и Бранден, воссоединённый с сумкой, вытирает руки об одежду.              Теперь по всему салону раскинут огромный, всевозможно придушенный удав. Местами он по-прежнему истекает водой и в общей сложности не выглядит готовым сдвинуться в ближайшее время.              — Может, стоит подождать до завтра? — отдаётся эхом Фелисити.              Мелисент расправляет плечи.              — Это займёт больше времени, чем я предполагала, — гремит она, словно надеясь вызвать в ветвях чувство вины за несубординацию. А потом она молчит — целые полминуты, скользя взглядом по всей длине чудовища, по лужам цветов. Фелисити успевает вылить грязную воду из контейнера, вернуться и взять свой кофе, прежде чем она рывком снимает перчатки и говорит: — Что ты собирался делать?              А?              — Что я собирался делать?              — Рисунок. На окнах. Показывай, что там у тебя, — процеживает цветочница тоном донельзя недовольно-снисходительным, словно только затем, что в их предприятии с ветками произошла гнусная заминка, ей приходится заниматься ещё и этим.              — Ах. Верно. Пойдём.              Мелисент хватает трость, накидывает на плечи пальто и на выходе переворачивает знак «открыто» на двери.       

***

      Если подумать, между их салонами всего ничего. Даже светофора нет — секунд семь, и Мелисент уже у стеклянной двери, смотрит на старое или не очень старое напоминание о необходимости ношения масок и маленький прогрессивный радужный флажок. Ещё секунда — и она внутри.              Весь салон — одно длинное помещение, тянущееся вглубь и разделённое надвое аркой. С собственного рабочего места ей уже виднелся кожаный диванчик по правую сторону от двери — на пару с тележкой на колёсиках, загруженной брошюрами, журналами и сладостями, он стоит в углу, повёрнутый спиной к панорамным окнам. Судя по всему, именно сюда Бранден намеревался заточить тот несчастный молочай, который чуть не приобрел, когда они встретились впервые.              Пахнет приятно — что-то мыльное, оно заседает у неё в горле. Вдалеке жужжит машина.              Проклятье. Конечно, был подвох.              Это её вторая мысль. Первая же не та, в которой легко признаешься — что здесь очень чисто. В самом ли деле, спрашивает она саму себя, она ожидала найти здесь безобразный бардак? Его работа предполагает почти медицинскую чистоту. Но с его внешностью, с его речью, с его характером не вяжется. Бранден О’Донован вообще отказывается складываться в одну картинку.              По другую сторону от двери стоит зеркало во весь рост. Стена позади — произвольная картинная галерея: рисунки и фото нестройным рядом увешивают поверхность до самого потолка. Зайцы с безумными пустыми глазами, полумесяцы, скелеты рыб и даже чёрно-белые пучки лаванды. На соседних рамках над столом какие-то человечки, странность поз и чёрточки на которых выдают в них средневековые летописные иллюстрации.              — По портфолио ориентироваться будет легче, — в её руках оказывается альбом. — Они другого масштаба, но хорошо передают стиль. Обычно я делаю графику... магические, фэнтезийные вещи, похожие на гравюры. Хотя что перепадёт, конечно, клиенты разное просят. Думаю, вам подойдёт. Что-то такое, например, — он пролистывает до целой страницы, посвящённой птичьим и человеческим черепам, большим паукам с неестественно острыми ножками. — Что-нибудь не очень трудное, чтобы считывалось издалека, но со старинным уклоном, чтобы подходило к декору и фонарям. Что-то такое, но белым маркером или даже краской.              Бранден показывает через плечо, и Мелисент оборачивается.              Всю противоположную стену до арки занимает рисунок, чьи очертания ей так часто виделись издалека. Посредине эту в остальном белую стену украшает название салона — такое же, как снаружи, чуть мельче шрифтом и в две строчки. С углов к центру тянутся — естественно — птицы. Их плавные и тёмные крылья раскинуты по всей стене. Белые искрящиеся звёзды теряются среди перьев, как в ночном небе.              Она хочет думать, а он точно что-то, кроме воронов, умеет рисовать? Вместо этого думает, очень красиво. Хорошо выглядело на фотографиях, под стеклом — в жизни вблизи ещё лучше. И кто-то ведь носит это на себе всю последующую жизнь!              — В какую цену ты оцениваешь свою работу, если возьмёшься за четыре окна? — спрашивает она бесстрашно, не отнимая взгляда, и слышит:              — Бесплатно, конечно.              Это унизительнее, чем цена вне её бюджета.              — Извините?              Бранден поправляет очки:              — Ты думала, я возьму с тебя деньги?              — Как и любой человек, который выполняет работу для другого человека.              — Может, если бы ты не спасла мне жизнь, я бы что-нибудь с тебя потребовал. А так — это просто по-дружески.              — Мы не…              — Мелисент?              Она прикусывает язык и впивается взглядом в стену. Но даже так краем глаза видно, как Робин проходит под аркой.              — Мы тебя отвлекаем? — говорит Бранден.              — Нет. Вообще не знал, что вы здесь. Клиентка сейчас отдыхает, поэтому отошёл.              — А что ты делаешь?              — Локоть.              — У-у! Всё ясно, — морщится тот. Отступает на шаг, словно что-то вспомнил. — Это Мелисент, я рассказывал тебе о ней. Мелисент, это Робин.              Если она продолжит стоять, как глухая, они сочтут её сумасшедшей и оставят в покое? Вряд ли. Заранее представив, как сталкивает обоих с высокой крыши, она поворачивается.              — Приятно познакомиться.              Робин Милн ничуть не изменился со своих дней в Глазго. Клетчатая фланелевая рубашка, шапка-бини — его брови теряются за ней в изумлении.              Пусть попробует хоть слово пискнуть.              Трепля языком возобновляется: Бранден спрашивает, отдохнул ли Робин без его оглушительной музыки. Мелисент ищет, откуда бы оглушительная музыка могла взяться, и находит пару колонок под куполом арены. Бранден проходит вглубь и узнаёт у девушки, стало ли ей лучше, предлагает еду на случай, если она чувствует слабость. Даже после отказа предлагает ещё раз. Зачем люди так делают — неясно.              Комната продолжает проявляться в каждом уголке, куда Мелисент присматривается. На столе — приставленная к стене стопочка книг и альбомов, фигурки, принтер и всевозможные мелочи. Рядом — раскладываемая столешница, сертификаты на стене. Несколько полочек, заставленных цветными бутылками. Сложенная веером ширма, пустая тумбочка на колёсиках, одинокая кожаная кушетка, отставленная в угол.              По правде говоря, здесь не помешала бы пара растений, хотя бы искусственных.              — Тебе нужно будет написать год основания, — слышит она обрывки. Робин тычет в название салона на стене.              — Написать «Основано в 2022-м»? Это кринж, — смеётся Бранден.              — О-о-о, мы и такие слова знаем?              — Конечно! Я в ногу с молодёжью. Я даже говорю «слэй».              Он роется в передушенных слоями наклеек ящиках тумбы — один за другим, похоже, безрезультатно.              — А у Вас консультация? — спрашивает Робин, всматриваясь в неё.— Диаваль, разве ты уже работаешь? Работаю здесь только я.              Сукин сын.              — Нет, она по другому делу. Я ей помогаю кое с чем. Вот, ищу маркеры для рисования по стеклу. Они должны были лежать здесь с того раза, как мы рисовали на зеркале?              — Кажется, я убрал их в склад.              — Зачем? Ладно. Один момент, — барабанит Бранден, с каждой секундой удаляясь всё дальше и дальше, опаснее и опаснее. — Если и там не будет, я всё равно схожу за всем необходимым после того, как мы определимся с идеями.              И он уходит в одну из маленьких комнат сбоку.              Тишину можно хоть грызть. Кожа чешется по всему телу. Робин прожигает в ней дыры, прямо там, где надо, в спине.              — Зачем притворяешься? — выдаёт он злобным шёпотом. Она отвечает тем же:              — Прошу прощения. Мне вовсе не приятно познакомиться. Так лучше?              — Ну и для чего этот маскарад? Этот акцент? Ты в программе защиты свидетелей, что ли?              — Если отвечу «да», тебе будет стыдно?              — Мне и так стыдно.              — По твоему виду не скажешь, — шипит она. И прежде, чем тот откроет рот: — Я не хочу это обсуждать. Мне нет дела до того, как ты себя чувствуешь, мучим чувством вины или нет. У меня никогда не было желания вновь общаться с тобой или видеть твою физиономию. Я ненавижу то, что ты здесь. Делай с этим, что хочешь.              Она выдерживает его взгляд — ожидаемо более жалостливый, чем озлобленный, её собственный. Но его слюнявая чувствительность её не трогает.              — Тебя заждались, — она кивает в сторону его рабочей зоны. Робин без слов закатывает рукава рубашки и уходит.              Она водит пальцем по набалдашнику трости, по прохладному лакированному дереву.              — У меня ничего не пропадает! — заявляет возвращающийся Бранден. В кулаке — несколько маркеров, вроде тех, которыми пишут на белых досках. Он убирает их в свою сумку через плечо и достаёт из неё же планшет. — Сейчас попробую что-нибудь придумать — займёт не больше получаса, думаю. Будем менять, пока вас обеих не устроит. Потом я перенесу на стекло маркерами. Если будет недостаточно ярко, схожу за краской. Как тебе такой план?              Наконец они оставляют салон позади. Октябрь возвращает их в синие тени и мягкий свет пробивающегося солнца. Мелисент пытается снова:              — И всё же, сколько ты возьмёшь с меня за это?              — Сказал же, нисколько.              — Я этого не приемлю. Мне следует оплатить не только твой труд, но и потраченные материалы.              С неудачно сдержанным вздохом Бранден рассматривает небо. Птицы низко летают.              — Один пенс. Один символический пенс тебя устроит?              Какой же он упрямый!              — Нет.              — Хорошо. Два пенса.              — Это не смешно.              — Два пенса и ты подвозишь меня до дома. С предоплатой.              Молниеносный страх даже саму Мелисент настигает врасплох. «Два пенса и ты подвозишь меня до дома», — прокручивает она, раскалывает скорлупу слова. Внутри может быть ещё какое-то?              Это опасно?              Это намёк?              Может ли он, скажем, сойти с ума в автомобиле и столкнуть их обоих в соседний дом, или столб, или автомобиль? Выкрасть её документы или личные вещи? Покалечить, раз они в крохотном замкнутом пространстве?              Боже мой. Это параноидальные мысли, даже для её уровня.              Робин совершенно расстроил её нервы своим существованием.              Почему ему нужно ехать домой именно с её помощью? Не может воспользоваться трамваем или автобусом, заказать такси, как все нормальные люди? У него же даже собственный мотоцикл есть!              Ах, чёрт, ему запрещено водить. Допустим.              Но всё остальное? Это тоже связано со здоровьем? У него слабый иммунитет после операции? Тогда почему для неё исключение? Только потому, что она по-прежнему носит маску, даже два года спустя? Или это всё отмазки и он хочет ещё минут десять проболтать ей мозги?              Вот это уже похоже на правду.              Значит, вопрос в следующем: согласна ли она на эти десять минут?              Интересно, как долго она уже стоит молча?              Итак, согласна ли она на эти десять минут неизбежной компании Брандена О’Донована?              — В моём районе чинят дороги, трамваи пока не доезжают, — добавляет он, снимая очки. Он как будто на несколько сантиметров выше, чем был десять секунд назад — теперь ещё и впивается взглядом. — И, если честно, не хочется сорок минут идти пешком. Я буду очень благодарен, если ты меня подвезёшь, когда я закончу. Ты сказала, что хочешь мне заплатить — так будет полезнее всего. Если тебе удобно, разумеется. Я вижу, что ты занята.              Что ж, это... это немного проясняет ситуацию. Судя по небу, сегодня один из тех дней, когда погода меняется каждые двадцать минут. Если не найти способ отдать должное, это будет грызть её всё время, пока он в магазине. А ей нужен этот чёртов мурал. Он смотрит на нее — глаза, к счастью, теперь скорее белые, чем красные — и она похлопывает по спине обезоруженного вопившего в своей голове зверя.              — Где ты живёшь?              — В Лейт.              Ради всего святого!              — А ещё дальше ты не мог жить?              Он заходится смехом.                     

***

      Вот как нужно делать свою работу, любую работу.              Всё начинается с плана, с наброска. Садишься на дальний стул в офисе — неважно, если это не твой офис, а чей-то ещё, заставленный пеной цветов и растений, что здесь жарко, и что каждые минуты две на тебя пристально поглядывают. Надеваешь наушники и рисуешь. Минут на девяносто затихают все разговоры, работа вытесняет все неудобства и ощущения, и есть возможность оглянуться вокруг в поисках вдохновения — в итоге исполняешь давно обещанный себе рисунок монстеры. Клиент выразил желание придерживаться тематики бизнеса — создать нечто растительное и жуткое, не банальное и не детское, с определенным колоритом, как вы вместе заключаете, старинного травника. С Мелисент одно удовольствие общаться, когда она не выглядит так, будто стоять рядом с тобой — это наказание.              Когда только начинаешь работу над проектом, нужно выплёвывать идеи наугад, смотреть, что получится лучше. Рисуешь эту монстеру, превращая горшок под ней в огромный череп грызуна. Отверстия для глаз и носа, короткие клыки, сероватые оттенки. Рядом набрасываешь тонкие мазки стеблей, а между ними — свесившуюся тонкую, асимметричную паутину, рваную, но изящную. Вспоминаешь о названии магазина и набрасываешь дикие терновые заросли, как колючую проволоку, шипы, как тянущиеся тонкие пальцы, готовые что-то утащить. И так далее. Хрупкая бабочка пролетает над ядовитой на вид тигровой лилией, увядающие листья падают вокруг широко раскрытого рта венериной мухоловки. На всякий случай добавляешь несколько отравленных яблок и старых добрых тыкв.              Нужно держать в уме интересы клиента и периодически получать обратную связь. Тату-мастера, утаивающие дизайн до самого дня встречи, когда клиент появляется в салоне, деланно радостный и очевидно побаивающийся отдать своё ребро или бедро вашим таинственным затеям, — тупицы, бессмысленно мучающие людей. Лучше всего вносить правки на ходу. Мелисент не нравятся тыквы. Но ей нравится всё остальное.              Вы выбираете идеи из шорт-листа, раздумываете, как связать мотивы — что подойдёт для переднего окна, что будет сбоку. Здание — оно как тело, ещё одна большая вещь, которую пытаешься превратить во что-то если не красивое, то хотя бы удовлетворительное.              Потом, с чёткими и одобренными эскизами, пора готовить материалы. Берёшь всё подходящее у себя на работе, попадаешь под чудную ледяную морось по пути в магазин за остальным. Обмениваешься парой слов с продавцом — по его тону подозреваешь, что он хочет уволиться — и к полудню предстаёшь на поле боя во всём обмундировании: рулетка и кисти, стопка полотенец и защитная тряпка, средство для мытья окон и малярный скотч, грунтовка и, конечно же, краски.              Существует немало способов разместить красивую и большую картинку на витрине магазина. Например, можно просто взять кисть и рисовать от руки прямо на стекле, наплевав на осторожность.              Но Бранден так не умеет.              Можно нанести свой дизайн на огромный лист бумаги, приклеить его к окну снаружи, проделать контуры интересным инструментом, похожим на нож для пиццы, а затем взять ещё более интересный рассыпчатый мел и вбить его в отверстия, чтобы получить трафарет для дальнейшей работы.              Но Бранден так не умеет.              Можно сделать рисунок аэрографом. Не сегодня — но в принципе можно.              Однако если ты мастер татуировки, а в частности мастер татуировки, который рисовал на стекле всего один раз в жизни и пытается выглядеть более уверенным и находчивым, чем ты есть, находится и другой способ.              Ты печатаешь свои изображения на переводную бумагу, ту, которую обычно наклеивают на чью-то спину или бедро, и прижимаешь эти копирки к внутренней стороне стекла, чтобы тёмно-фиолетовые чернила перенеслись на поверхность, а затем смотришь на проделанное снаружи и делаешь радостное лицо. Уверенность — это тоже часть любой работы.              За спиной поёт хоровое эхо машин, и следующие два с половиной часа у него под кистью рождается трёхметровая венерина мухоловка.                            

***

      

      Мелисент стучит по стеклу.              — Мы закрываемся!              По ту сторону затемнённого окна Бранден только усиленно смотрит ей в лицо, потом стаскивает с ушей наушники и рукой просит повторить.              — Мы закрываемся!!!              Он пялится на часы, с удивлённым изгибом бровей показывает пять пальцев.              — Никаких пяти минут!              Как привидение, фигура дёргается — он шагает к входной двери, словно её закроют у его носа.              — Вы закрываетесь в пять? — вываливается с его уст. Фелисити вешает на крючок рабочий фартук. Мелисент роется в сумке в поисках ключей от автомобиля, обступая гирлянду на полу.              — Снова очевидные вопросы. А ведь у меня создавалось впечатление, что ты изучил наш график лучше нас самих. Мы всегда закрывались в пять.              Удивление даже застывает на его лице, пока не расплавляется в блаженную улыбку.              — Обожаю эту страну.              — А во сколько вы закрываетесь? — бросает Фелисити, кутаясь в свою глупую жёлтую куртку. Смеётся: — Не у вас в стране, а у вас через дорогу.              — Когда… закончим работу?... Часов в восемь.              — Я не стану ждать тебя до восьми вечера, — отрезает Мелисент. С деланным «А-а-ах!» Бранден щёлкает пальцами в её сторону. — Всё, что ты не успел сделать сегодня, продолжишь завтра. Осталась ещё половина, верно?              Сейчас, после пяти часов работы, украшена входная дверь и оба передних окна — по стеклу тянутся всевидящие зубастые головы кровожадной венериной мухоловки. Обилие деталей, резкие тени — после консультации (повторяющегося действия, при котором Бранден преподносит планшет и красноречивый абзац, а Фелисити и ей остаётся только говорить: «Это мне нравится» или «Можно и без крови, это банально», пока не оговорена каждая деталь) они решили скрасить чёрно-белую гамму лишь алыми ртами, для лучшего эффекта. На соседнем окне настроение немного другое: с правого верхнего края свисает паутина — он рисовал её тонкой кистью, почти не шевелясь, и выглядел серьёзнее, чем она когда-либо его видела.              На один день он и его растения стали для магазина большей достопримечательностью, чем их настоящие. По крайней мере, они привлекали собак. Казалось, каждый пёс в городе был в заговоре против Брандена О’Донована. Они лаяли и скалили зубы у подножия его табурета, пока их хозяева неловко дергали поводок и бормотали извинения, а Бранден сверлил зверя взглядом. За все пять часов он только единожды зашёл обратно в магазин, чтобы выпалить:              — Уже восемь псин, из них пятеро — бультерьеры. И все уродливые. У вас где-нибудь можно помыть туфли?              Узкая стеклянная входная дверь обросла терновником. Хоть и небольшой, этот рисунок нравится Мелисент больше всего.              Спонтанная покраска всего магазина — это как раз та новость, о которой стоит позвонить и рассказать Авроре. Наверное, ей следует это сделать. Позже.              Стремления, вероятно, было бы больше, если бы Аврора сама звонила. Хотя бы иногда.              Но сейчас это, как ни странно, не первостепенная её проблема. Её первостепенная проблема в данный момент присаживается рядом на переднее сиденье её авто. С ощущением, будто её заперли в комнате, она откладывает трость назад, а не в сторону.              — Не хочу вмешиваться в ваши дела…              — …снова.              — Не хочу снова вмешиваться в ваши дела, — посмеивается Бранден, — но это только ваш магазин закрывается так рано или все?              — Мы закрываемся на час позже, чем наш ближайший конкурент, если тебе интересно.              — Но что, если у меня свидание в семь часов вечера? Где я должен купить букет для своей спутницы?              — Назначай свидание в четыре.              — Но моя работа обычно заканчивается в восемь, как я могу назначить свидание к четырем?              — Ты сам себе начальник, закрывайся в четыре.              — А если бы я не был сам себе начальник?              — Твои проблемы.              — Ах, опять ничего маленькому человеку! — вздыхает он с усмешкой. — Оу! Я ведь должен давать тебе указания!              — Почему же, вовсе нет. Я и сама преспокойно еду к границе с Англией.              Его смех наполняет пространство хрипловатой мелодией. Он рукой показывает, в какую сторону поворачивать, снимает очки. Шелестит ткань его рубашки. Она застёгнута на все пуговицы, как и всегда теперь — словно чтобы преградить путь её мыслям о его шраме.              — Ничего, если я слегка опущу стекло? — спрашивает он; она коротко кивает. Воздух в открытой щели окна пахнет мокрым камнем, до щеки долетают крошечные капли. — Непривычно не чувствовать ветер, когда едешь, — протягивает он задумчиво. — У меня была машина пару лет назад, но потом я пересел на мотоцикл и ни разу не пожалел.              — Я бы никогда не смогла, — вырывается у неё.              — Почему нет?              Почему нет? Она думает о своём автомобиле — кит на дороге. Крепость на колёсах.              — Весьма ограниченное пространство для хранения, нелепое ужасное для спины сидячее положение, отсутствие звукоизоляции, повышенный риск несчастных случаев, большая уязвимость к кражам... Я могу продолжать.              — Ну да, но зато они манёвренные. И быстрые.              — И не имеют крыши.              — Это верно.              Непослушный взгляд всё равно задерживается на его одежде, мысль возвращается к рубцу, превращается в стиснутые пальцы вокруг руля. Вероятно, нет способа поинтересоваться об этом тактично — ну и пусть.              — Почему тебе нельзя водить целых шесть месяцев? — говорит она, следя на дорогой. Бранден усмехается:              — Тебе не придётся подвозить меня всё это время, не беспокойся.              Ну уж нет. От её вопросов увиливать нельзя.              — Почему восстановление занимает так долго?              — Я и сам хотел бы знать… — тянет он с неожиданной едкостью. — Мне вставили дефибриллятор. Теперь боятся, что он детонирует, пока я за рулём, или что я потеряю сознание, что тоже почему-то может случиться. Поэтому только общественный транспорт на следующие полгода, — пожимает он плечами. Мелисент чуть не пропускает поворот. Дефибриллятор? Ей даже не приходило в голову. Оно и не могло прийти — что она вообще знает о дефибрилляторах? Что они воздействуют на сокращения сердца, наверное, сродни обычному дефибриллятору, которым она сама его шокировала? Шокировала. Вот, что делает эта вещь. — Поэтому теперь… теперь я эко-активист.              Он говорит это так решительно и неожиданно, что она разражается смехом.              — Держишь общественный транспорт на плаву?              Бранден довольно кивает.              — И когда я прошу других людей возить меня туда-сюда, на самом деле я создаю идейные общины, использую взаимопомощь как фактор эволюции и… и… и единолично борюсь с Большой Нефтью.              — На таких, как ты, и держится наше общество, — усмехается Мелисент.              — Спасибо, спасибо! Знаешь, один мой друг — который сейчас по иронии судьбы передерживает мой мотоцикл — он дал мне свою чертову брошюру про взаимопомощь, раз уж я валяюсь дома с кучей свободного времени. Обещал проверять, что я запомнил. Я почти уверен, что это он убил королеву.              — Нет, думаю, это была я.              — Что?              — В тот день я имела неосторожность подумать, что даже смерть королевы не имела бы для меня значения — и она умерла сорок пять минут спустя, пока мы говорили по телефону. И это в самом деле не имело для меня значения.              Бранден смеётся в кулак.              — Надеюсь, тебя не поймают.              — Я умею хорошо прятаться, — бросает Мелисент. Они едут по кольцевой — с центра за ними наблюдает каменный Шерлок Холмс.              — «Пока мы говорили по телефону»? Когда это мы говорили по… А! Ты везла Аврору в Глазго? Как у неё дела? Хорошо обустраивается?              Её кит вдруг превращается в субмарину, каждый метр воды над которой Мелисент чувствует на своей спине. Грёбаный Бранден О’Донован и грёбаный нос, который он суёт, куда не надо!              Надо взять себя в руки, ради всего святого. Как будто её первую на всём белом свете спросили о чём-то, о чём она не хочет говорить. Нормальный человеческий вопрос. Как у неё дела. На него есть нормальный человеческий ответ.              — Всё хорошо. Она приезжала на прошлой неделе. У неё всё хорошо. Занята занятиями и прочим. Ты знаешь, как это бывает.              «Ты знаешь, как это бывает» слезает с её языка настолько неказисто, что даже она замечает. Что-то не так в этой фразе? Правильно говорить «ты знаешь, как оно бывает»? Или где-то не хватает «же»? Или проблема в том, что ей совершенно неизвестно, знает ли он, или так ли это бывает? Может, в том, что даже роботов с резиновой кожей поверх металлических пластин научили говорить с более выраженной интонацией?              — Понятно, — говорит Бранден после паузы.              Теперь точно всё. Батарейки сели окончательно, и ни одной осмысленной фразы из неё больше не выйдет. Они только-только свернули на дорогу, ведущую в Лейт — ещё почти половина пути впереди. Это провал.              Возможно, если включить музыку, тишина не будет такой осуждающей? Она по привычке жмёт на кнопки — пусть играет, что бы там ни было.              Сиропные скрипки и флейты подхватывают остановленную на полпути волну. Немецкая снежная королева продолжает свои оборванные в прошлый раз трели. Уже вторую неделю подряд, как в дне сурка. Она всё забывает поменять диск.              — Это Нико? — оживает Бранден. Очередной из его очевидных вопросов. Голос Нико сложно спутать с чьим-то ещё. — Красиво. Я не слышал эту песню раньше, она с первого альбома? — Она кивает. — Мне её поздняя музыка больше знакома.              — Неудивительно, — усмехается она. Воздух царапает его удивлённый смешок:              — Что ты хочешь этим сказать?              — Что её поздние альбомы звучат, как мольбы средневекового сумасшедшего, запертого в крепостной башне. А ты выглядишь как человек, которому именно это и по душе.              — Не я один! — протестует он, переводя взгляд со своих чёток на неё. — Тебе такое не нравится?              — Я этого не говорила, — она понижает громкость, чтобы его было лучше слышно. — Мне нравится её голос и фисгармония на «The Marble Index».              — Это твой любимый из её альбомов? — удивляется он. — Он немного слишком беспорядочный для меня — инструментальная часть, я имею в виду. Как будто вот есть её голос и фисгармония, а есть ещё сверху всё остальное, как будто продюсер наспех пытался вбить какой-нибудь ритм в эти плачи насильно.              — Так и было. Они записали весь альбом за четыре дня. Они начинали с записи пения и фисгармонии, причём она зачем-то пела и играла одновременно. Один из продюсеров остановился на сведении восьми песен из запланированных двенадцати, потому что не мог выдержать больше, не испытывая при этом суицидальных наклонностей. Этот продюсер ранее был глотателем огня в цирке. Это не относится к делу, но это факт, — чеканит она. О, что это, неужели она снова обрела свой язык? Как раз в то самое время, когда нужно вывалить вагон фактической информации на голову человека! Что ж, это лучше, чем ничего. Во всяком случае, Бранден выглядит заинтересованным. — Она лично говорила, что эти мелодии — из её русской души.              — Она русская?              — Нет.              Он хохочет. Хруст сухих листьев под ногами, хриплый катящийся звук.              — Ну, я рад, что со временем они как-то разобрались, потому что «Desertshore» намного лучше, на мой взгляд. Мелодия просто гораздо лучше проступает, нет вот этой… клаустрофобии, что ли. У меня сегодня туго с языком, — вздыхает он с усмешкой. Его на секунду затихающий голос напоминает те неясные моменты по телефону — исчезающие без следа, стоит только моргнуть. — И её последующие пост-панк штучки тоже были хороши, мне нравится. Но вот «The Marble Index» местами мне не поддаётся.              — Я не думаю, что он должен «поддаваться», что его должно быть легко слушать. Там всё... очень сюрреалистично и довольно душераздирающе, — протягивает она. И ещё безмерно одиноко, думает она. Но он наверняка и так это знает. Возможно, поэтому ему этот альбом и не нравится. Или нет. Она не может утверждать, что знает этого мужчину или его восприятие. Их разговоры можно пересчитать по пальцам, даже если, понимает она с чем-то вроде изумления, они знакомы уже несколько месяцев. — Не похоже ни на что другое — немудрено, что люди в семидесятых даже не знали, что с этим делать. Но я не уверена, что эта музыка — для прослушивания в машине по дороге домой с работы.              — Она для случаев, когда пытаешься убаюкать ребёнка как можно менее утешительной колыбельной, — улыбается он. Позади его лица проплывает улица. Уже давно Мелисент не видела скромного очарования Лейта: они едут целую минуту, а не встретился ещё ни один бутик. Из окон рассматривают улицу шотландские флаги, у крошечных португальских кафе ютятся цветные машины. — У меня когда-то был диск, назывался «Музыка для вампиров». Друг подарил, когда мне было... лет пятнадцать, кажется. Не представляю, откуда он его взял. И там была одна из её песен, «My Funny Valentine», и я просто — а-а-а-а! — когда её услышал, она просто запала мне в душу. У неё такой восхитительно гудящий голос, что мне нужно было узнать о ней больше. Самое смешное, это ещё одна из её самых «нормальных» песен.              — Потому что это кавер.              — О, правда?              Боже, к концу поездки он выйдет с дипломом.              — Это классическая джазовая песня 30-х годов.              — А, ну, извините, я не поклонник джаза, не имею понятия. Хотя мне стоило догадаться — раз уж песня о любви, а не о похоронах Чингисхана. Тебе нравится джаз?              — Не особенно.              — Мне тоже. Я больше склоняюсь к дарквейву, этериалу, другим тупым словам. Думаю, самый джаз, который я могу вынести — это Диаманда Галас. Вот кто настоящий упырь и вампир. Даже не представляю, сколько ей лет, она выглядит одинаково последние лет сорок.              Диаманда Галас… Из каких только чертогов памяти он её вырыл?              — Ты вот настолько гот, да? — она улыбается вопреки себе. У него отвисает челюсть:              — Нет, я просто так одеваюсь, чтобы родители заставляли своих детей фотографироваться со мной.              Теперь пора ей удивляться.              — Такое случалось?              — Не раз! Пару месяцев назад тоже! Прошлым летом — на «Бахроме», представляешь? Ко мне подошёл ребенок, думал, что я в спектакле.              — Что ты сделал?              — Встал в позу, конечно! Кстати — разве ты нет? В субкультуре, я имею в виду.              — Я непрактикующая.              — Эта чёлка очень практикующая, хочу сказать.              — Ей меньше года, — отмахивается она. И добавляет, подумав: — Я была готом в подростковом возрасте.              — И что случилось потом?              Должен быть способ выразить весь её ответ одним предложением... Голова гудит. Робин. Аврора. Робин. Аврора. Стефан.              — Потом это был вопрос выживания.              Нужно одним вечером сесть и научиться хорошо врать, а не выдавать вот такое. Это избавит её от стольких проблем! Хотя бы маленькие дозы лжи, для её же блага.              Бранден молчит секунду.              — А, понимаю, — тянет он потом, мягко и задумчиво. Неужели понимает? — Некоторые люди просто обожают усложнять нам жизнь, верно? Когда ты подросток и только стал летучей мышкой, тебе говорят, что это несерьёзно. Когда тебе тридцать, тебе говорят: «Разве это не для одних бунтующих подростков? Ты до сих пор этим занимаешься?», — бросает он, своим голосом явно давая понять, что он об этом думает. — Или это как-то связано с партнёром? Такого я тоже наслышан, к сожалению. Поначалу кажутся вполне поддерживающими — а сразу после свадьбы ловушка захлопывается, они начинают потихоньку действовать тебе на мозги, и не успеваешь опомниться, как уже носишь и делаешь то, что носят и делают все остальные, и часть тебя теряется, — произносит он печально. У неё ком встаёт в горле. — Пока не найдёшь её снова, конечно, — добавляет Бранден, отвлекая от шума в ушах. Его лицо делается чуть ли не жалостливым: — Должен предупредить, что эти люди часто в итоге разводятся, и им же лучше. Ты уж прости за честность.              Разбитый по каплям на лобовом стекле красный останавливает их машину на перекрёстке. Она поворачивает голову:              — По-твоему, я в браке?              Два кровавых глаза косятся на неё целую секунду.              — Нет... — произносит он уморительно неуверенно — и взрывается смехом. Мелисент давит собственный. — Уже в разводе! Вот видишь? — разводит он руками. На пальцах белые следы от краски. — Добро пожаловать обратно! Боже. Могла бы сказать, прежде чем я целую минуту распекал твоего несуществующего партнёра.              — Не хотелось тебя прерывать. Тебе очевидно было что сказать.              Бранден оседает в кресле, стискивая пальцами переносицу. Он приходит в себя, только чтобы предупредить о скором повороте налево из-за ремонтных работ.              — Так значит, ты возвращаешься в субкультуру? — добавляет он. — Нужна помощь?              — Ты взорвёшься, если не будешь помогать кому-то в течение часа? — вздыхает Мелисент, не находя в себе настоящей злобы.              — Да, это опасно. Я ведь костяк общества. Так что, если когда-нибудь надумаешь пойти в готический клуб, всегда готов составить компанию. В городе навалом хороших мест, и твой покорный слуга много кого знает.              — Я буду иметь в виду, — пробует она соврать. — У тебя всё ещё есть тот диск? Тот, для вампиров?              — О! Он... должен быть, если не затерялся при переезде. Я переезжал в квартиру около года назад, пришлось выбросить много старья. Да, вот здесь. Мы почти приехали. Хочешь, принесу тебе этот диск?              — Нет. Ради бога, это был просто вопрос.              — Извини! Теперь снова налево, пожалуйста.              — Ты живёшь в банановке? — выпаливает она.              В каком месте эта постройка похожа на банан — загадка. Скорее это колоссальный бетонный змей — прямо по курсу, вдоль горизонта. Выветренный серый фасад, десятилетия дождя и ветра, балконы, выступающие, как грубая чешуя городского дракона.              — М-гм. Не похоже на остальной город, да? Но есть лифт, хотя он меня ненавидит. И удивительно дёшево даже для здешних цен.              — Подозреваю, что это репутация наркотического района.              — Подозреваю, что эту репутацию местные и придумывают, чтобы чужие не совались. В других частях города столько же хипстеров и кутил, и я их всех видел.              Они подбираются выше, и теперь многоэтажка занимает абсолютно всё пространство вокруг; ещё немного — и над ней не будет видно неба. Как на большом исписанном ровным почерком листе тетради, бесконечные строки одинаковых балконов, бесконечные узкие глаза окон, каждый одновременно слепой и следящий.              — Здесь и впрямь только про анархо-коммунизм и читать, — протягивает Мелисент, и Бранден усмехается:              — С Нико на фоне... Это он только снаружи такой. Внутри лучше. Можешь остановиться прямо здесь, — говорит он около выкрашенных красным ступенек. Большой многоголовый фонарь глядит на них сверху. Вдалеке жменька ребят пинают мяч — здание будто наваливается на них. Это ведь как близко квартиры должны быть друг к другу! Всем всё видно и слышно и… Её так захватывает чистое неудобство, которым сопровождается эта мысль, что она поздно отмечает, что Бранден распахивает дверь её большого кита. Или что их поездка закончилась. — Может, заглянешь? — говорит он через открытое окно. — Я только что понял, что не ел с завтрака, ты, должно быть, тоже голодная.              — Нет, спасибо.              — Как скажешь. Спасибо большое, что подвезла.              И всё? Это и были десять минут? Это смешно. Это мало.              — Завтра в то же время?              — ...А, да! — улыбается он, выпадая из своего очередного «момента». — Завтра, думаю, я закончу. Я попробую найти диск, может, послушаем по дороге! Там есть Cocteau Twins и Dead Can Dance, вот это уже по моей части. Что думаешь?              Она думает о печенье и о том, каким путём поехать завтра.              — Хорошо.              — Хорошо!