the birds and the bees

      — Итак. Мысли?              Бранден на кухне, крутится налево и направо. Арабелла прислонена к контейнеру с мукой — маленький прямоугольник, говорящий в его сторону. Слабое синее прохладное утро пробирается сквозь щели окна. В квартире так чертовски сыро. Он откатывает рукава своего старого, свежепосыпанного мукой, пониженного в звании до домашней одежды свитера.              Арабелла разлеглась на диване, красит ногти, в халате, который едва держится завязанным. Она только что показала ему свой костюм на Хэллоуин.              — Барбарелла, значит? Логично. Обтягивающий боди, пышные волосы, лазерный пистолет. Попадание по всем пунктам.              — Спасибо, что понимаете мой бренд, — усмехается она. — Ну а у тебя что? Какой план?              Он приседает, чтобы в последний раз заглянуть в дверцу духовки.              — Пока не разобрался.              — Но это же через считанные дни! — кричит Белла, пока он несет её к своим грязным тарелкам. — Ладно, ладно, как тебе такое — Железный Человек. Должно быть легко. У тебя уже есть щетина — и сердечная техника.              Руки замирают над раковиной. Уморительно.              — Ладно. Добавлю его в список прямо под «Парень, который остается дома на Хэллоуин».              — Ой, да ладно, он же секси! Наверное.              Бранден бросает отходы от использованных яиц в мусорное ведро — ну, пытается. Скорлупа тут же рассыпается на пол, остатки желтка скользят по пальцам. Катастрофа. Бранден убирается, моет руки, сохраняя нейтральный тон голоса.              — К слову о секси. Мне снова поменяли лекарства. Больше никаких бета-блокаторов. С ноября даже разрешили работать.              Вот это хорошие новости. Он едва может поверить.              — Наконец-то! Держу пари, ты уже лез на стены.              — О, что ты. Обожа-а-аю быть безработным. Даже заново открыл для себя любовь к выпечке. Супер дзен.              Он звенит посудой в шкафу, достаёт последний оставшийся кофейный порошок, ставит чайник. Занимает руки. Раздумывает, добавлять ли сахар, чтобы сделать свою утреннюю чашку декафа менее отвратительной. Но лучше не надо.              Он не рассказывает Арабелле о наборе веса, о тяге к сигарете, которая терзает его уже несколько недель. Прошло два месяца, а лучше всё не становится. Напротив, это поглощающая мысль, и если уж он и лезет на стены, то от этого. Вчера вечером он стоял на балконе, держа палочку благовоний между пальцами, чтобы притвориться.              Казалось бы, на другой стороне толстой, злой и тревожной жизни должны быть преимущества. Теперь он, вероятно, пахнет лучше. Не то чтобы кто-то стоит достаточно близко, чтобы заметить. Он должен начать лучше чувствовать вкус еды — но это не делает декаф-кофе менее похожим на грязь.              Он не рассказывает и о брошюре, лежащей на дне его сумки.              Два дня назад он сидел в стерильном офисе, сгорбившись в кресле напротив своего кардиолога. Мужчина лет пятидесяти, очевидно выдохшийся, подвинул её, брошюру, через стол.              — Мы настоятельно рекомендуем вам рассмотреть этот вариант, — сказал он. — Кардиореабилитация — это не просто упражнения, это адаптация в долгосрочной перспективе.              Обложка агрессивно-жизнерадостная: улыбающаяся пожилая пара, бегущая трусцой в сельской местности. Рядом крошечная уродливая собачка, позади унизительно больших размеров лужа на асфальте. Внутри ещё больше фотографий: два красивых человека обнимаются, бабушка с крохотными гантелями. Он пробегается глазами по тексту. Воркуют фразы и обрывки — «приспосабливаясь к новой норме», «мы вернём секс в моду», «возвратиться к максимально полноценной жизни», «отказ от курения». Как последние две вообще сочетаются?              — Нет, это не дом престарелых, — сказал врач в ответ на его расспросы. — Это терапия. Это поддержка.              А потом его лечащий врач сказал то же самое. Вот это уже было чересчур. Будь это один врач, он бы даже поразмыслил. Но теперь это звучало как приглашение в культ. На выходе из клиники он задержался у мусорного бака. Порылся в сумке, уставился на нелепое сочетание книжульки и своей двухмесячной пачки сигарет. «Курение забивает артерии». Его рука уже была на пути к мусорке, когда он вздохнул, проиграв своей нерешительности — и запихнул её, брошюру, обратно.              — Для кого печёшь?              — Для Мелисент. — Арабелла не меняется в лице. — Из цветочного, — подсказывает он. Ничего. — Моя сияющая спасительница.              Она издает впечатлённый свист.              — Я не знала, что в услуге Соблазнения Брандена была опция выпечки! Для меня ты с таким не парился.              — Когда я тебя соблазнял, ты питалась воздухом и солнцем, милая. И это не… Это услуга Жеста Брандена, — он задыхается. — Я дядя щедрый.              — Теперь ты ещё и дядя без бета-блокаторов.              — Вот именно. Без бета-блокаторов все мои бета-самцовые наклонности наверняка вернутся.              — Ну. Она мне как раз кажется доминанткой.              — Ой, ну тебя.              Болтовни о нём достаточно, и они оба это знают. Это она ему позвонила, так что это ей есть что рассказать. И она рассказывает. Пока она ждёт, что высохнет лак (это трагически ограничивает её хореографию рук), он слушает последнюю глупость, которую Большая Сука с работы заставила её сделать. Он оценивает отрывки из её вечно находящейся в процессе книги и предлагает ещё несколько идей — в основном из вежливости, потому что, если судить по её источникам вдохновения, большая часть текста будет подписями к фотографиям. Он сочувствует тому, как уёбищно ей заблюрили лицо на промо-фотосессии для линии косметики, лицом которой она недавно стала. Он внутренне кудахчет, когда она описывает подробности своего спора с Гердой, когда та не согласилась на парный костюм на Хэллоуин и выбрала одеться суфражисткой.              В конце она намеренно глубоко, почти терапевтически вздыхает.              — Но мы оба будем в порядке, ты и я. — заключает она. — Сейчас прям наш год, понимаешь! Мне тридцать пять, тебе сорок...              — Ха?!              — Это прям такие цифры, которые...              — Мне тридцать восемь! Мне тридцать девять только через полгода, ты, пизда!              — Тогда закрась седину, ты, пизда.              — Только вот не надо критиковать мою шевелюру. Моя шевелюра — это мой последний альфа-самцовый…              Именно в этот момент он чувствует запах. И за секунду или две, которые требуются, чтобы впрыгнуть на кухню, он уже представляет репортаж новостей после того, как его духовка с помпой сожжёт всю квартиру.              МЕСТНЫЙ ЖИТЕЛЬ НЕ ПОНИМАЕТ ВРЕМЯ              Бранден О'Донован, 38 или 40 лет, житель Лита, Эдинбург, пришел в состояние полного безумия, когда его духовка начала дымиться. Духовка и раньше вела себя неподобающе, например, не издавала звуковых сигналов при установке таймера, но сегодня, похоже, было самым большим нарушением. Печенье, которое О'Донован стратегически поставил на 15 минут, при вынимании имело вид «угольного брикета». Проанализировав возможные неисправности в процессе, местный житель вскоре обнаружил, что время на его настенных часах отличается от времени на телефоне на 11 минут. «Это смешно, мой телефон показывает одно время, а эта фигня — другое», — прокомментировал он этот факт. К счастью, знаменитый жилой комплекс Cables Wynd House не пострадал, разве что благодаря своей уникальной, знаменитой сырости…              Он ругается, а потом снова ругается, когда дым бьёт в лицо, а потом снова, когда он чуть не хватает противень голыми руками, а потом ещё добрых десять минут, пока соскребает печенье ножом. Все десять минут Белла настаивает, что ему нужно переехать.              — Вообще есть можно, — наконец выдыхает он.              — Видишь? С тобой всё будет в порядке. Ничего страшного. Я имею в виду вообще всё, — она становится серьезной. — Ничего такого ужасного с тобой не случилось, пташка.              — А то.              Спасённые печенья технично раздаются жителям бетонной банановой республики, в которой он живёт — Мелисент слишком хороша для них. Зато один только мистер Чантерелл забирает треть. Утренняя прогулка завершается походом в косметический, где Арабелла встречает его опять, со стенда (она права, это уёбищно — у неё нет даже носогубной складки). Он покупает чёрный карандаш, пусть даже старый ещё не закончился. Пусть ей перепадёт цента два или три за её страдания.                                          

***

      

      

      

      Аврора не разговаривала с ней уже много дней.              Мелисент не удивлена. Если бы она лучше смоделировала разговор, если бы не поддалась чувствам, то отыскала бы слова, которые с меньшей вероятностью оттолкнут её дочь. Может быть.              Тебе нужны друзья. Вот что Аврора сказала. Совет, просьба. А, может быть, условие? брезжит теперь сомнение. Никакой надежды зашить прореху, пока оно не будет выполнено — что-то в этом роде. Настолько ли она жестока? Трудно поверить. Возможно, своим молчанием она просто даёт время подумать.              А Мелисент есть над чем подумать.              В центре всего есть теория, есть главная мысль. Во всём есть своя система — если копнуть достаточно глубоко и поразмыслить достаточно хорошо.              Стало быть, есть система и в этом. Должна быть схема, согласно которой люди заводят друзей. Все ею пользуются, пусть и не все догадываются о её существовании. Некоторым людям она даётся без усилий — она заложена в них так крепко, что эти люди даже не ведают, что применяют её. Но она есть. Это не врождённое качество — иначе какая великая подлость, что она родилась с аномалией! Нет. Это натренированная мышца. Или даже просто огромная вызубренная инструкция к ролевой игре.              А значит, это знание досягаемо. Просто так вышло, что у Мелисент пока его нет — она всего лишь не приобрела навыка создания и использования этой схемы, жизни с ней подмышкой. К счастью или к сожалению, это поправимо.              Так что ей нужно познать её — эту схему. Посмотреть, как она выглядит в действии, и обратно-спроектировать её структуру. Обдумать всё с новой решимостью и раскопать её, эту теорию всего, этот способ описания всех человеческих отношений словами на бумаге.              Это всё к тому, что Мелисент наряжается на Самайн. В научных целях.              Она старается не стараться. Но наверное, это всё-таки не ежедневная работа в цветочном салоне. Можно позволить себе излишества: поэтому она проводит липучкой по длинному платью, не брезгует каблуками. И даже благодарит прогресс за существование накладных ногтей — если бы могла, Мелисент носила бы такие каждый день.              Работа сегодня удивительно обыденна, будто весь Эдинбург узнал, что вечером она собирается быть среди людей, и из жалости решил её не трогать. Даже ногти остаются чистыми и аккуратными, ей едва ли приходится касаться земли в течение всего дня. Конечно, это отчасти потому, что она сделала всю грязную работу вчера именно по этой причине. Она также провела несколько интернет-поисков мест, упомянутых Бранденом, легендарных по его мнению. Паб «Франкенштейн». Бар «Департамент магии». Ресторан-отель «Колдовство». Если не отвлекаться на дымящиеся напитки и тёплые светильники, все они вызывают приступ клаустрофобии количеством туристов на фотографиях. Но туда ей и надо, верно? Чем больше людей, тем больше исследуемая группа.              Её изыскания быстро сталкиваются с первым препятствием: во всех этих лабораториях больше нет свободных мест на вечер Хэллоуина. Ей стоило догадаться.              В конечном итоге, запирая дверь после рабочего дня, Мелисент решает просто найти самый людный ресторан по пути.              Может быть, это даже хорошая идея.              Шум нарастает с каждой минутой, с каждой приближающейся к Старому Городу улицей. Там перекрыто движение — начинают своё шествие процессии: люди в цветастых и уж очень открытых для конца октября костюмах, «пикты» с синей краской на лицах и обнажённых руках. Гремят свистки и барабаны, мелькают факелы и разодетые люди с горящими кеглями. По краям улиц — живые стены из зевак с телефонами, и выступающие то и дело останавливаются прямо перед ними и корчат рожи или просто долго, пристально глазеют. Она понимает, что происходит, кажется. Но не представляет, какие люди соглашаются на такое.              Пускай этот город и создан как будто сначала для туристов, а потом уже для горожан, пускай сегодня и праздник, пускай этот самый праздник те же пикты начинали праздновать только поздним вечером — всё равно к шести часам, когда она достигает центра, люди активно уже закрывают свои рестораны и кофейни. От её и без того короткого списка доступных локаций стремительно отрывают куски. Открыты только блестящие стерильные Старбаксы, куда она ни ногой не ступит — и пабы.              Что поделать. Она заходит в один.              

      

      

***

      

      

      

      Раковина гладкая, прохладная, зеленоватая в косом свете комнаты без окон. Бранден сжимает её края, словно они единственные удерживают его на этой плоскости существования. Он смотрит в зеркало на незнакомца.              Волосам пизда.              Где-то на двадцатой минуте с краской на голове ему вдруг вспомнилось, что в прошлый раз он красил волосы хной и индиго, и с тех пор ситуация становится только интереснее.              Концы, кажется, сейчас просто отвалятся, а около виска зудит подозрительно красное пятно. Отражение дёргается — слишком бледное, слишком унылое — и он борется с желанием дать ему по морде.              Там, где раньше была связь, хоть сколько-то тонкая, сейчас — полная дыра. Он смотрит на себя и не подключается — как плохо настроенное радио. Его собственное лицо размыто по краям. Он сгибает пальцы над раковиной — он чувствует их, конечно чувствует, но настолько же, насколько человек на ходулях чувствует землю.              Соберись, блять. Тебе на работу послезавтра.              Это хорошо. Это плохо.              Это означает возвращение к нормальности. Но разве он нормальный, чтобы вернуться к нормальности? Стоять часами с иглой в руке, устойчиво, сосредоточенно — будто грудь не полна металла и сомнений. Он не прикасался ни к чьей коже месяцами. Он даже к себе почти больше не прикасается — он избегает места, где тянутся шрамы, где имплантат горбится под кожей, как чужеродный паразит.              Он не может думать об этом сейчас.              Бранден отрывается от зеркала и наклоняется над раковиной. Закрывает глаза. Слушает.              Снаружи город ревёт.              Самайн. Ночь, когда воздух пахнет кострами, сидром и пивом, выплеснутым на булыжник. Кто-то кричит от пьяного восторга. В центре, наверное, гудят все пабы, кричат люди на улице. Что-то происходит. Что-то живое.              А он стоит здесь, сжимающий керамику, жаждущий сигареты и теряющий причины её не выкурить. Возвращение к нормальности. В чём эта нормальность? Без тихого вечера с сигаретой на балконе. Без вкусного кофе утром на кухне. Без быстроты мотоцикла по улице. Без ощущения проделанной долгой работы. Без кого-либо рядом. Неужели вот этого он должен желать?              Надо выйти на улицу. Вот и ответ. Уйти. Заблудиться в городе, в шуме, и не думать об этом. Но ноги не двигаются.              Он слишком большой. Как будто опухший, растянутый — каждая часть тела, которая его сейчас бесит, как будто пульсирует, теряет очертания. Зеркало всё еще задерживается, показывая что-то неуловимо неправильное. И куда ему вообще идти? У него нет костюма. Он не знает, кем быть.              Да что, чёрт возьми, с тобой случилось?              Взгляд падает на тумбочку. Рядом с испачканными целлофановыми перчатками — какие-то баночки, снятые кольца, чёрный карандаш. Голос Арабеллы крадётся: Всё с тобой в порядке. Ничего такого ужасного не случилось.              И что-то — переключается.              Да. Бля. Ничего такого ужасного с ним не случилось.              Он не умер, вопреки собственному заблуждению. Вот почему они вставили ему в грудь эту паршивую маленькую машину. Чтобы это никогда не повторилось. Чтобы было так, как будто этого и не случилось изначально.              Пульс учащается, но это уже не паника — это движение. Он выкручивает карандаш из пластиковой обёртки и проводит ею по слизистой, быстро и безрассудно. Цвет размазывается, но так даже естественнее. Больше на него похоже.              С ним ничего не случилось.              Руки движутся быстрее. Он тянется к кольцам, лохматит испорченные пакли. Вообще есть можно.              С ним ничего не случилось.                            

***

      

      

      

      Бар будто наполнен янтарём изнутри: старое здание, плитка на потолке и тёмное дерево. Теоретически место было идеальным. Обычная жизнь, сжатая в комнату: люди флиртуют, спорят, делятся секретами за краями пинт. Буквально чашка Петри.              Теперь кажется, это скорее как та картина Ван Гога — цвета мочи и со странной перспективой.              Уже сорок три минуты как Мелисент осадила столик в углу паба — и никаких откровений. Никакая скрытая структура не раскрывается. Люди говорят лицами больше, чем словами. Смех случается независимо от того, было ли сказано что-то смешное. Секреты передаются жестами, которые она не умеет читать. Разговорами, которые она не может расшифровать.              Должен быть какой-то путь. Должна быть какая-то правда. Но сейчас, сидя призраком в углу, она не может представить, где она. Её ум, обычно острый и хирургический в таких ситуациях, не предлагает ничего, кроме тихого гудения и отчётливого ощущения, что она одновременно и разодета, и не одета достаточно празднично. Корсет сдавливает талию. Спина сопротивляется.              Слишком много всего.              Если жизнь продолжает подбрасывать ей праздники, частью которых ей не быть, то она уловила намёк.              Мелисент встаёт из-за стола. Её стратегия выхода из неудачи — поспешное отступление. Улица встречает приятным холодом. Машина припаркована чуть дальше из-за перекрытых дорог. По пути туда она усиленно не думает ни о чём. Когда доходит — тянется к карману пальто за ключами.              Карман пуст.              Она хлопает по нему снаружи, но магия не работает — ключи не появляются. Внутренний карман пальто не оправдывает надежд. В сумочке — ничего.              Где она могла их…              Чёрт возьми. Чёрт возьми.              В баре — они могли выпасть из кармана в баре, когда она сложила пальто на соседнем кресле.              Ну конечно. Очень смешно.              Ладно! Ладно. Она закрывает глаза. Вдыхает через нос. Мир накреняет в сторону на полвдоха, прежде чем выпрямиться.              Затем она поворачивается и марширует обратно внутрь со всей ловкостью, которую может позволить ходьба с тростью. Нужно торопиться, пока кто-нибудь не... она не знает, что они сделают, но они сделают что-то.              Дверь звенит при входе, на глаза бросаются всё те же вещи: кожаные кресла, резное дерево, бутылки, Бранден, стулья…              Бранден!              Он стоит у барной стойки. Его не было, когда она выходила!              Её первая мысль — полна раздражения. Конечно, из сотни пабов города он зашёл именно сюда и именно сейчас! Но его тут же сменяет ужас.              Это Бранден, человек, в последнюю встречу с которым у неё случился истерический припадок. Она как-то не думала об этом с того дня. До этой секунды вся происходящая размытая трагедия как будто касалась лишь её и Авроры — но ведь она коснулась и его, хоть и на минуту. Мелисент мало того, что расплакалась перед ним — она ещё и сделала из своего автомобиля исповедальню.              Что ж. Она здесь за ключами. Через секунду исчезнет.              Но, конечно, он поднимает взгляд.              — Хей! — Она сломлено кивает головой. Да, это она. — Ты последний человек, которого я ожидал здесь увидеть! Дай посмотреть на твой… — он отодвигается и обводит её взглядом. Выдаёт вдруг голосом какого-нибудь американского телеведущего из пятидесятых: — «Это Ваша настоящая талия, или Вы собраны из двух частей?» Ты же Вампира?              — Верно.              Хоть кто-то догадался. Казалось бы, острые, почти треугольные чёрные брови и затянутый донельзя корсет под платьем должны были элиминировать другие варианты — но нет. Весь день на работе люди думали, что она Эльвира. Глупости. У неё другая причёска, другой макияж. Ну, и для Эльвиры у неё недостаточно большие… рейтинги.              — Угадай, кто я. — Он указывает на свой костюм. Обычно зачесанные назад волосы сегодня растрепались — ниспадают, как будто мокрые. Чёрное на чёрном: неясный топ и длинный кожаный плащ. В тусклом движущемся свете нельзя сказать точно, белее ли его лицо — но в остальном, говоря откровенно, наряд едва ли отличается от его повседневной униформы… — Да ладно!              Ах. Конечно.              — Эрик Дрейвен.              Ворон.              — Бинго!              — Ладно, мне нужно идти, — вставляет она, пока он не сказал чего-нибудь ещё. Протискивается к столику.              Под ним — пусто. Под первым креслом — ничего, только ужасающее количество пыли. Под вторым — вроде бы тоже. Неясно. Очень темно. Она проверяет под столом ещё раз. Под окном. Уже немного жарко в пальто, и по-прежнему ничего не видно.              — Ты что-то ищешь?              Мелисент вздыхает.              — Ключи.              — Может, посветишь фонариком?              — Бранден, если бы у меня был фонарик, я не стала бы…              — Понял. Окей.              Жужжит молния — из пристёгнутой вокруг бедра сумки он выуживает телефон. На нём зажигается белый огонёк.              Она проделывает такой же крошечный забег на корточках: от одного кресла к другому, к окну, под батареями. Безрезультатно.              — Слушай, если тебе понадобится слесарь, я знаю парня, он тебе сделает новые ключи. Там дёшево и быстро. Я дам номер. Если в машине нет ничего важного, езжай сейчас домой на такси и позвони ему завтра.              — Там в связке и ключи от дома тоже.              — Весело.              Они поднимаются.              — Значит, они где-то на улице, — произносит Мелисент.              — Ты далеко уходила?              — Три квартала.              Звучит, как окончательный приговор. Или же как отчаянные двадцать минут изучения мокрого камня без фонарика — хотя это было бы вполне в его духе, уговорить взять его с собой искать её ключи на ули…              — Стой! Пока мы не вышли, — он выпрямляется и шагает к барной стойке. Мелисент идёт следом. — Хей, Энтони, дружище! — Бармен отвечает, словно уже знает его. — Это снова я. Тебе случаем не приносили связку потерянных ключей?              — Когда?              — Скажем, минут… — он поворачивается к ней.              — Пятнадцать.              — …пятнадцать назад?              Мужчина смеряет их взглядом.              — Как они выглядят?              — Как прямоугольник с кнопками, — закатывает она глаза. — И другими ключами.              Он пожимает плечами и заглядывает вниз. Что-то звенит. Конечно, это они и есть — она спешно опускает их в карман, крепко держит даже там. Бранден наваливается на барную стойку, поглядывает внутрь.              — Ах ты нахальный ублюдок! Устроил допрос, как будто это были не единственные ключи в коробке. — Лицо Энтони трескается — он ухмыляется, зачерпывая лёд. — Много людей сегодня?              — Уже меньше. Час назад была толпа. Что пьём сегодня?              Бранден вновь поворачивается к ней:              — Что ты будешь? Угощаю.              — Не стоит. Я сама заплачу.              Он щёлкает языком.              — Это меньшее, что я могу сделать за то, что ты подвозила меня домой.              — Ты рисовал на моих окнах за то, что я подвозила тебя домой.              — Верно, верно… — протягивает он со скрытой улыбкой. Ей и самой уже веселее, чем минуту назад. — Давай я заплачу за этот раунд, а ты можешь оплатить следующий.              Надо же. Уже наметился второй раунд. Ладно.              — Какое самое светлое пиво у них есть?              — Сиксти-шиллинг, вроде. Пойдёт? — Мелисент кивает. Бранден подзывает Энтони. — В общем, сиксти-шиллинг для Вампиры и бейлис для меня. — Он кладёт купюру на столешницу. — И самому себе тоже один, приятель, — добавляет он, и бармен довольно кивает. Третьего бокала, правда, не наливает. Какой ритуал Бранден исполнил — неизвестно.              И тогда её осеняет.              Носитель языка. Первоисточник. О, он может так хорошо ей послужить.              Она снимает пальто и присаживается на соседний стул. Мысли гудят.              — Ты бывала здесь раньше?              — Нет.              — И в первый же раз наткнулась на меня. Повезло!              — М-гм…              Должно быть, прозвучало плоско, потому что он прыскает. Даже с тёмной размазанной подводкой его лицо становится мягким.              — Я оставлю тебя в покое, если хочешь, — бормочет он с неожиданной скромностью.              Ну уж нет. Только не теперь.              — Нет. Я же плачу за твой следующий напиток.              — Значит, можно остаться ещё на один бокал.              — Нет, дольше.              — Спасибо.                            

***

      

      

      

      Обычно ему нетрудно читать людей, но Мелисент исключительно сложна.              Это интригует.              Он всегда подозревал, что харизма на самом деле не имеет к тебе самому никакого отношения; она заключается в том, чтобы заставить твоего собеседника почувствовать себя центром внимания, самым интересным человеком в комнате. Мелисент — наверняка самый интересный человек в комнате, а может, и на пару миль в округе — но именно потому, что категорически отказывается позволить его вниманию сделать себя его центром. Даром что они говорят на одном языке — он как будто расшифровывает каждую её фразу. Впрочем, тем увлекательнее находить способ что-то узнать.              Так значит, она из Глазго? Нет, севернее. Севернее насколько — из Высокогорья, что ли? Да. Но тогда откуда такой акцент? Она когда-то жила в Англии? Или родители оттуда?              Нет и нет. И никаких деталей. Ладно, пока отстанем.              Она и там работала флористкой? Нет. А кем тогда? Много кем, много где. В библиотеках, в офисах, в ветеринарной клинике.              В ветеринарной клинике!              — Для меня это был бы страшный сон, — качает он головой с улыбкой. — Какое самое безумное животное у вас бывало?              — Я не знаю. Я занималась обработкой данных. — Кажется, он слышит ноту стеснения, будто работа с данными прискорбно пустячнее работы с животными. Он ведёт плечом:              — Должно быть, ты там была как рыба в воде. Почти не надо говорить с людьми.              Мелисент ухмыляется — уже лучше.              Ну, а здесь ей нравится работать? Да. Ей всегда нравились цветы. А данные там нужно обрабатывать? (он спрашивает это скорее в шутку). Нужно, и часто. Чтобы закупать цветы, чтобы проводить консультации по поводу больших заказов вроде свадеб и прочего. Да и в самой работе много дел, требующих выполнения ежедневно, или в одни и те же дни недели, или по одинаковой схеме.              — Это не надоедает?              Она сужает глаза:              — Почему это должно надоесть? — Но его слова будто заставляют её задуматься. — Каждый букет — это что-то новое, он никогда не идентичен предыдущим. Только если вы не заказываете десять одинаковых для подружек невесты. Тогда идентичен.              — Нервотрёпка, наверное, да? Со свадьбами, то есть? Последняя свадьба, на которой я был... То, сколько там было цветов — это просто нечто.              — Не так напряжённо, как сезон Дня святого Валентина.              — У-у-у-у…              Она как будто рассматривает его пару секунд.              — В этом году трое мужчин купили букеты своим жёнам, а потом ещё один своим девушкам.              — Обалдеть.              — Ещё один купил букет, а потом через стол передал его мне же… — вздыхает она. Он прыскает — и от её слов, и от ассоциаций. Придурковатые мужики ему тоже перепадают нередко. — Что?... Ты хочешь, чтобы я тебя спросила, — фыркает она.              Ну, может, хочет, немного. Поэтому, попивая из бокала, он перенимает эстафету. По крайней мере раз в пару месяцев к нему приходят пары, где девушка хочет сделать татуировку, и она полна идей, и они работают над эскизом, и ей всё нравится, и они только собираются начать — и тут их бедолаги с дивана выдают: «Мне это не нравится, я не хочу, чтобы она это делала», или «Ты что, вот это себе набиваешь?» или даже «Это против моей религии». Быть миротворцем в таких ситуациях — хлопотно, но вот пересказывать их — забавно. Он приправляет своё повествование: имитирует акценты, или звучит более раздражённо, чем на самом деле, или называет парней, о которых идёт речь, «слабо мебилированными», потому что один из них однажды просто начал плакать, когда не сумел заставить свою девушку уйти из салона.              Дамы же ударяются в совершенно другую сферу странностей. К нему приходили женщины, чтобы сделать вторую татуировку за месяц, потому что «скучали по боли». У него была одна дама, которая пыталась забрать с собой сбритые волосы своего парня. Бесчисленное количество людей пытались потрогать его просто потому, что считали татуировки на теле приглашением к этому.              — Что ж, в мою защиту скажу, что ты умирал и тебе нужны были мои руки на твоей груди, — отвечает Мелисент. Он хохочет. — Впрочем, я даже не помню, что там было изображено.              Он поднимает руки к рубашке, словно вот-вот снимет и покажет. Одну замечательную секунду глаза Мелисент округляются — притворяется то ли испуганной, то ли заинтригованной.              В этом и вся прелесть флирта — в этом правдоподобном отрицании. Может быть, она правда заинтригована, но наверняка не узнаешь. Может быть, он хочет снять рубашку, а может быть, и нет. Может быть, она вспоминает, что прикасалась к нему только шутки ради, но, возможно, в этом есть нечто большее. Говоря строго за себя, он ни на что не целится. Если судить по тому, что он успел увидеть в ней, между ними никогда ничего не будет. Их ироничное подшучивание — это всего лишь практика. Оно и к лучшему. Может, именно поэтому сегодня разговор течёт проще, свободнее. Интереснее.              — Там большая птичья лапа с когтями, но такая, абстрактная.              — У тебя всё в жизни связано с птицами? И когти, и перья… — она кивает в сторону его белых тату на висках.              — …И вот он ещё. — Он закатывает рукав, показывает притаившегося на предплечье ворона. В приглушённом свете он больше похож на пятно — Мелисент наклоняется, чтобы разглядеть. Он чувствует запах чего-то горького, прохладного и благовонного от её волос.              — Похож на тех, что у вас на стене.              — Я знаю не так уж и много способов их нарисовать, — смеётся он.              — Ты набил её себе сам?!              — Ну да. Это непросто, конечно, но не так уж и трудно. У меня много таких, хотя в основном на ногах. Они старючие, с времён, когда я только практиковался — пробовал на себе, чтобы другим людях партаки не делать. Теперь много всякой ерунды, конечно.              Она спрашивает, и он рассказывает ей о нескольких других. Хотя он и не сторонник идеи, что каждая татуировка должна символизировать что-то глубокое, у него нет такой, с которой бы в комплекте не шла история: о том, как он её придумал, или как он её получил, или что он теперь о ней думает.              — А ты когда-нибудь думала себе что-нибудь набить?              Она категорически качает головой:              — Если бы мне хотелось красивую картину, я бы повесила её у себя дома.              — О, ты увлекаешься декором?              Она моргает при смене темы.              — Можно и так сказать. У меня антикварная мебель. Пара хороших ковров. Два оленьих черепа.              — Серьёзно?!              — Да. Ещё несколько птичьих, но они гораздо меньше.              Что тут скажешь? Он откидывается на спинку дивана (они давно отсели от барной стойки) с руками накрест.              — Окей, то есть теперь я буду завидовать всем твоим вещам. Где ты их только взяла?              — Почти все покупала в комиссионных и на ярмарках, но два нашла сама.              — Где?              — В лесу? Там, где живут животные, Бранден!              — Это вообще законно? — В него стреляют взглядом над бокалом. — Что? А если вся твоя загадочность от того, что ты скрываешься от правопорядка со своими костями?              Она приподнимает бровь.              Брови у неё очень тёмные и чёткие, нереалистично треугольные, и всё же даже это как-то не портит её красоту. Игнорировать её и раньше было подвигом, а теперь становится ещё сложнее. Волосы распущены длинными мягкими локонами, тонкие плечи обнажены, и её неумолимое, интенсивное внимание направлено прямо на него. Это как-то не смешно.              — Я загадочная? — произносит она слишком медленно, чтобы не выдать своё довольство.              — Да.              Обычно ему нетрудно читать людей, но Мелисент исключительно сложна. Что сейчас пролетело на её лице — один чёрт знает. Но всё как будто стало ещё сложнее.              

      

      

***

      

      

      

      Она смотрит фильм о дикой природе — но без закадрового текста. Что именно происходит, а уж тем более с какими намерениями — следует догадываться. Разве что прислушиваться к музыке на фоне.              Он внимательно слушает всё, что она говорит, с таинственным блеском в глазах. Они у него очень тёмные, какие-то томные — выглядели бы печальными, если бы не некий огонёк одержимости. Он смеётся над всем, что находит смешным: так громко, как может, и так долго, как хочет — его легко рассмешить, и Мелисент находит, что это подстёгивает её продолжать шутку, импровизировать чуть не сценки. От предложения к предложению они то старые друзья, то незнакомцы.              — Это я сейчас поймал кусочек акцента?              — …Что?              Они играют в джин рамми картами, которые он попросил у бармена. Она выиграла уже две партии и он очевидно пытается жульничать. Она поднимает голову.              — Скажи ещё раз. То, что только что сказала.              — Ты отвлекаешь меня от процесса продумывания страте…              — Кл! — он щёлкает языком. — «Пр-р-роцесс». Теперь я верю, что ты шотландка.              — Что тебя останавливало раньше?              — Твой акцент злодея из Диснея 50-х.              Мелисент ухмыляется:              — Ты так плохо скрываешь, что зациклен на нём.              — Вообще не скрываю! Я понять не могу, как можно набрать акцент из места, где ты никогда не был!              Она как будто просыпается.              Интуиция её не подвела: он чёртов король разговоров, разговоров и разговоров. Их совместные поездки были всего лишь тест-драйвом, его компания теми вечерами — лишь дегустацией. Теперь она здесь уже два с половиной часа — и пьяная. Навеселе. Здесь его область знаний, и за эти два с половиной часа он этой своей красивой улыбочкой и взглядами и другими приёмами заставил её отвечать на почти любые свои вопросы.              Почти.              И, чёрт возьми, её изменение акцента с возрастом не государственный секрет. В этом нет ничего постыдного. Это случилось лишь наполовину намеренно. И она, конечно, не единственная на всём белом свете, с кем это произошло. Но теперь он так выразился, и она чувствует себя мошенницей.              — В этом и есть моя загадочность? — спрашивает она — и пока Бранден бормочет: «Одна из», наклоняется через стол ближе к его лицу. — В таком случае тебе придется думать и дальше.              Это плохой ход — приближаться к нему. Только вновь ударяет в голову. Он улыбается. Умалчивание и игры разума не дают ей никакого преимущества, никакой защиты от него.              Особенно когда, прежде, чем она отдаляется, Бранден успевает сказать:              — От тебя приятно пахнет. — Она присаживается обратно, совершенно сбитая с толку. — Что это за аромат?              И тут что-то, за неимением лучшего слова, овладевает ею.              Она ныряет с головой в Марианскую впадину своих познаний в парфюмерии. Наслоение, мацерация, и то, как заявленные производителями ноты часто не имеют ничего общего с фактическими ингредиентами, и нужно смотреть на последние, чтобы по-настоящему выстраивать ожидания. Затем она делает крюк, больше походящий на совершенно новое путешествие, чтобы затронуть цветочные ароматы — всё всегда сводится к цветам. Османтус имеет лактонную ноту, тубероза пахнет чисто, если только не пахнет совсем грязно, а ирисы — одни из индольных цветов, что означает, что всякий нюхающий их играет в русскую рулетку, ощущая либо что-то восхитительно меланхоличное, либо буквально кошачий лоток.              Той частью мозга, которая всё ещё немного осознает себя, она подозревает, что эта диссертация глубоко, глубоко неуместна разговору, который они вели, а возможно даже неинтересна — меньше всего для Брандена. Этой частью мозга она и смотрит на себя как будто со стороны. Чего она сейчас добивается? Хочет придавить его кувалдой своих нишевых знаний? Хочет показаться ровно достаточно странной и отталкивающе-занудной, чтобы он оставил свои попытки… попытки чего? В какую игру он с ней играет?              Конечно, её трюки далеки от профессиональных. К счастью или к сожалению, Бранден даже выглядит заинтересованным — во всяком случае, довольно терпеливым, чтобы дать высказаться до конца. Она пытается подражать приёмам, которыми он привязывал любую тему обратно к ней — и угадывает его духи (он таращится).              — Ну, я всего этого не учитывал, — посмеивается он, когда она описывает, как смогла догадаться. — Просто однажды заскочил в магазин и попросил что-нибудь, что хорошо перекрывает сигареты, мне показали этот, и я подумал, что-то он больно дорогой.              — Да, весь этот бренд завышает цены.              — Рад, что мы сходимся во мнении. Но они как начали: «Он такой сливочный, и древесный, и пряный, и свежий!», я подумал, ладно, ладно, давайте тестер.              — Он действительно сливочный — скорее всего, из-за сандалового дерева. А пряность из-за кардамона и... чего бы они туда ни добавляли, заявляя, что это уд. По правде говоря, я предпочла бы этот псевдоуд некоторым настоящим в других ароматах.              — Вот видишь, я нихрена такого не чувствую! — смеётся Бранден. — Если меня спросить, как вот пахнут эти духи или любые духи, — я не знаю, что сказать. Они пахнут... коричнево. И то потому что флакон коричневый.              Конечно, это открывает возможность поумничать вновь: о том, как большие умы маркетинга работают именно на обывателей вроде Брандена и действительно делают большинство древесных ароматов коричневыми или зелёными, а самые яркие флаконы оставляют фруктовым и ягодным ароматам, о том, что даже цвет крышечки: золотой или серебряный, — может что-то сигнализировать. Во всём есть своя система — если копнуть достаточно глубоко и поразмыслить достаточно хорошо.              Это странное осознание себя и своих слов ново. Это волнует, хотя и немного пугает. Ты позволяешь кому-то наблюдать за собой и реагировать на тебя. Бранден реагирует, он всегда реагирует. Кажется, у него всегда настроены антенны, всегда и на всё — по-видимому, чтобы он мог как можно скорее дерзко пошутить о сказанном. Он красивый. Ей уже второй раз приходит эта мысль в голову.              — Ну вот, ты причислила меня к обывателям, и теперь мне просто нужно узнать, как научиться распознавать запахи лучше. Когда пойду выбирать в следующий раз.              Интересная задача.              — Дай мне подумать.              Он даёт. Пока он по её просьбе сдаёт бокалы, собирает карты обратно, тасует их чёткими движениями рук, она придумывает систему. А, возможно, сразу две.              — Думаю, есть несколько уровней восприятия ароматов, — выныривает она наконец. Бранден придвигается ближе на диванчике, к её плечу, чтобы взглянуть на её записи в блокноте, где они подсчитывали баллы. Теперь там четыре пункта. — Самый простой — взять флакон и понюхать его, но это покажет только часть аромата. Второй уровень — это распылить его на блаттер. Это дает более полную картину, но всё же не полную. У него будет ширина, но нет объема, нет измерения. Чтобы узнать, действительно ли аромат тебе подходит, нужно протестировать его непосредственно на запястье. Тогда химия твоего тела сможет взаимодействовать с духами. Некоторые говорят, что есть люди с прохладной кожей и с горячей кожей — лично я не видела достаточных доказательств этому, но один и тот же парфюм действительно может раскрыться на каждом человеке по-разному. — Она постукивает ногтём по его запястью, чтобы он прекратил на неё смотреть. — Брызнешь на руку, а для лучшего результата потом походишь с ним какое-то время — например, до конца дня. Это должно дать хорошее представление.              — Здесь написано четыре уровня.              Его глаза снова близки.              — Чётвертый уровень… я должна сказать, он для посвященных. — Она берёт его руку, подносит к себе. — Когда ты вдыхаешь, а затем открываешь рот.                            

***

      

      

      

      Вот так Бранден понимает, что точно отошёл от бета-блокеров.              Что-то там точно разблокировалось.              Это не уровень обоняния для посвященных. Это уровень обоняния для похотливых фриков.              К которым он, оказывается, относится.              Длится это всё, наверное, от силы две секунды, но он готов поклясться, что её губы были у его запястья минут десять — и готов признать, что, наверное, совершенно не следил за своим лицом. Он только чувствовал, будто что-то застряло в горле, что-то ударило в живот.              Наконец Мелисент отдаляется от его руки с абсолютно нейтральным выражением лица. Бросает что-то о пирамидах — откуда вообще сейчас взялись пирамиды?              Если флирт заключается в том, чтобы снова и снова, длительно и нескучно выяснять настроение человека, его намерения и вайбы, то сегодня Бранден с треском проваливается — потому что, какое тут нахуй настроение, какие вайбы? Каковы её намерения? Ещё пару минут назад он был уверен, что Мелисент последний человек, который захочет переспать с ним — или с кем-либо, если уж на то пошло. Но сейчас? После того, как она перегнулась через стол, чтобы на него посмотреть, а теперь ещё и всосала его в себя?              Наверняка же он надумывает? Они уже четвёртый час в компании друг друга, и оба выпившие. И она ещё немного ненормальная — он и раньше догадывался, когда она чуть не съехала с дороги, или когда угрожала голубям тростью. Но всё же… Всё же… Конечно, узнать можно только методом идиотизма. Смертельно хочется прочистить горло, но он сдерживается. Перекидывает ногу на ногу.              — Я ещё на шею брызнул, к слову.              — Ну уж нет.              — Ты же помнишь, что ты вампирша? Разве моя кровь тебя не возбуждает?              Мелисент ухмыляется, вальяжно прислоняется к спинке дивана.              — Твоя кровь с двумя бейлисами? У меня разовьётся диабет.              А. Окей. Значит, всё-таки надумывает. Это хорошие новости для его здравомыслия, и печальные для всего ниже пояса.              И ударила же, ударила по больному! Кофе без сахара утром, зато два бейлиса вечером? Молодец он, ничего не скажешь. Мелисент по-прежнему впивается взглядом — какие же зелёные у неё глаза — теперь ещё и, кажется, есть оттенок смятения. Как ни странно, он благодарен: за то, что она иногда бывает такой грубой, за то, что он иногда бывает таким до тупого ранимым из-за своего дурацкого тела. Зато протрезвел же в мгновение ока! Надо перестраивать маршрут. Куда отсюда выруливать?              — Мне же лучше, — пожимает Бранден плечами. — Вампиров в любом случае переоценивают. Я бы не хотел быть одним из них.              В ней вновь зажигается интерес.              — Неужели? Почему? — Её глаза — какие — они — зелёные — пробегаются по нему — вот же мучение. — Разве вечная молодость и здоровье не прельщают тебя?              Внезапно он опять думает об этом. О своём теле. О только затянувшемся шраме на груди. О последних восьми неделях.              — Вовсе нет.              — А как насчёт обострения чувств? Сверхъестественной скорости и силы? Или чтения мыслей людей? Всех тех вещах, которые сделали бы твою жизнь бесконечно больше и интереснее?              — Мне нравится быть маленьким и скучным, — отвечает он. Мелисент смеётся в нос, подпирая голову рукой. Её волосы струятся вниз. — В конце концов, это же больно и это навсегда!              — Татуировки — это больно и навсегда, но у тебя их предостаточно.              — О, но я выбрал эти татуировки! Я хотел их, они мне нравились. Это был мой выбор — сделать их. Не могу сказать того же о превращении в другое существо. А что, если мне это не понравится?              — А что, если понравится?              — А что, если не понравится? Ты не узнаешь, каково это, пока это не случится. Но если это случилось, значит уже слишком поздно.              Мелисент склоняет голову почти лениво. Голос льётся, как тёплый сироп.              — И всё же ты предложил мне свою шею.              Точно. Речь в кое-то веки не о его сердце или голове — или о чём-либо ещё. Всё сейчас только о ней.              Он чувствует какую-то срочность. Потому что её присутствие кажется мимолётным. Уже поздно и темно, и в любой момент она может исчезнуть, как вчерашний день, как мелодия из сна, безымянная и преследующая. Как будто она держит какой-то большой секрет прямо над его головой, над его жизнью, и, пытаясь до него добраться, он боится, он вот-вот сдастся ей.              — Как долго ты планируешь остаться?              Бранден наклоняется ближе, чтобы заговорить — в зале достаточно громко, чтобы это было оправдано — но близость, кажется, застигает их обоих врасплох.              — Я вернулась за ключами, — говорит она рассеянно. — А теперь слишком пьяна, чтобы вести машину. Гениально.              — Я мог бы проводить тебя, — предлагает Бранден, затем быстро добавляет: — Если хочешь ещё поговорить по дороге. Не добиваюсь пропуска в твой дом, клянусь.              И тут её лицо меняется. Как будто оно слегка обтачивается, становится острее, собирается вместе под контроль чего-то. А затем она разворачивается к нему полностью и ровным голосом спрашивает:              — Разве нет? Разве мы не займёмся сексом?              Бранден давится ничем.              — Это можно было рассматривать?              — Да. А что? — говорит она с бесстрастием, которому он завидует — но потом вдруг её лицо рассыпается, словно она нашла чему-то объяснение. — Ты гей, не так ли?              — Да нет, — качает Бранден головой. Какая-то мысль вдруг абсолютно прошибает его — он взрывается почти истерическим смехом и между смешками прыжками выдыхает: — А ты?              — Насколько мне известно, нет. — Она усиленно наблюдает, и он трезвеет. — Итак?              Хотел бы он сказать, что колеблется. Но его подхватывает тот же прилив, что и перед выходом из дома — свежий, утверждающий ветер, который топит любые сомнения. Если они у него и затаились, Мелисент выглядит достаточно уверенно для них обоих — и слишком великолепно — чтобы посвящать им и секунду своего времени.              — К тебе или ко мне?                            

***

      

      

      

      Дом снова ожил, впервые за несколько недель.              Они вваливаются внутрь, неловкие в своих пальто и ботинках. Звук захлопнувшейся за ними двери оглушает — как будто весь дом теперь знает, что они собираются сделать. Мелисент не отступает в своём решении — ещё чего. Только не сейчас. Она выбрала меньшее из двух зол — свой дом вместо его — просто чтобы, по крайней мере, её не увезли в другое место. Она даже назвала правильный адрес вместо того, чтобы остановиться в квартале отсюда, вот насколько она ослеплена желанием. Но это невыносимо, насколько громким кажется этот момент. Насколько настоящим.              Она включает бра у лестницы и, ступив выше, поворачивается лицом.              — Есть условия, — говорит она. Бранден медленно кивает. — Я оставлю свет выключенным.              — Прекрасно.              — Ты уйдёшь, когда всё закончится. Я не устраиваю ночёвки.              — Понял.              — Я серьёзно. Мне нужно, чтобы ты ушёл к часу ночи.              — Как продуктивно, — ухмыляется он, вставая на её ступеньку. — Тогда мне просто нельзя и дальше тратить время.              Бранден наклоняется, в каких-то нескольких дюймах от её лица, и её как будто ударяют под дых и выворачивают. Он красив, прямо красив вблизи, но он также опасно близок к её губам. Его взгляд мечется именно к ним — Мелисент отстраняется, вынимая спрятанное под языком последнее правило.              — Никаких поцелуев. В губы.              На его лбу мелькает смущение — затем задумчивость. Затем однобокая, тихая улыбка.              — В других местах целовать можно?              — Например? — шепчет она.              Он снова дюйм за дюйм приближается к её лицу, а затем ныряет — к её шее. Его губы прижимаются чуть выше её плеча — прохладное прикосновение, ещё холодное из-за мороза снаружи. Оно движется выше, к уху.              — Например, так.              Хорошо, что за ней перила лестницы. Колени почти подгибаются.              — Можно.              Она похищает его наверх.              На будуар её спальня не похожа нисколько. Её стены не должны были представать ничьим глазам, кроме её собственных. Книги, оставленные раскрытыми страницами вниз, полная чашка чая со вчерашнего дня, половина кардигана, подсматривающая со спинки кресла. Она не прибиралась — не было повода.              К счастью, свет в самом деле остаётся незажжённым. К счастью, Бранден даже так сразу находит кровать.              Он заползает на неё вслед за Мелисент — она тянет его к себе за ткань кофты. Они стоят на коленях на одеяле ещё некоторое время, потому что его губы снова на её шее.              — Есть ли какие-либо пожелания с вашей стороны? — выдыхает она, стараясь звучать шутливо, готовясь так же шутливо проигнорировать любую просьбу.              И он совершенно не отвечает тем же. Он прикладывает ладонь к её щеке и говорит абсолютно, абсолютно твёрдо.              — Мелисент, ты можешь делать со мной всё, что хочешь.              Господи.              Это почти зажигает её. Но она сохраняет своё лицо собранным, своё прикосновение прохладным и настойчивым — оно стягивает с него лонгслив, скользит по оголённым плечам. Обе его руки в татуировках. Это горячо. Она проводит ногтями по тёмным линиям — и он вздыхает. Это ещё горячее. В слепой спешке она расстёгивает его ремень — а потом нащупывает ещё один — а затем ещё один.              — Ради всего святого, — бормочет она, дёргая третий — он путается с набедренной сумкой. — Сам это делай.              Бранден смеётся и повинуется.              Вскоре выясняется, что повиноваться у него получается замечательно.              Мелисент не издаёт звуков. Она едва дышит. Просто не доверяет себе, что не сделает что-нибудь, что разрушит заклинание.              Её мысли воспаряют над их телами, занимают место в кресле рядом с её сброшенным платьем, чтобы получить лучший обзор. Они выглядят нелепо в своём резком, частично изношенном макияже, они улыбаются, как будто только что открыли для себя секс. Он спрашивает её, что ей нравится, и позволяет перевернуть себя на спину. Какой неожиданный поворот для вечера. К чему он приведёт? Что ей делать со всем этим завтра утром? В следующий раз, когда она увидит его через дорогу? И потом…              — Работает, — слышится вздох. Кося взгляд, она видит приоткрытые уста у своего запястья. Бранден вдыхает носом и ртом.              Она смеётся и больше ни о чём не думает.              …Здравомыслие немного восстанавливается только тогда, когда танец завершён и она полностью выдохлась и устала, как после горячей ванной. Она лежит очень тихо. В мир возвращаются звуки: неодобрительно цокают настенные часы. Свистит их дыхание: её медленное и мягкое, его — быстрое и поверхностное. И вновь, как и несколько раз в процессе, её глаза находят красноватую линию под его ключицей, выпуклость под ней. Она не подняла эту тему, хотя и была заинтригована на секунду. Но значит, может быть, он заметил следы ожогов на её спине? Он тоже ничего не сказал.              И всё-таки это была большая глупость. Всё это. Чужой человек в её постели.              Она садится, не глядя на него. Оценивает ущерб.              — Тебе следует идти, — произносит она тихо, но твёрдо.              Бранден реагирует не сразу. Возникает пауза. Как раз достаточно длинная, чтобы Мелисент подумала, не нарушила ли она какой-то код, какую-то систему. Когда он всё-таки шевелится, это в этом нет спешки и шума — он тянется за бельём с кресла, натягивает брюки.              — Верно, — отзывается он. Незлобно ли? Равнодушно? Слабый свет с улицы не помогает найти ответ. Он не выглядит оскорбленным. Не выглядит и самодовольным. Просто... странным. Он бродит по комнате — звенит и бряцает, один ремень, другой. Мелисент выскальзывает из кровати за тёмным халатом из шкафа, потому что оставаться голой теперь кажется неправильным, а холодок ползёт по коже, как угрожающий шёпот.              — Ты поедешь на такси? — спрашивает она, застёгиваясь.              — Нет, я прогуляюсь до центра за твоей машиной и поеду на ней.              Мелисент фыркает. Она возвращается в постель под пристальным взглядом — у дверей Бранден долго смотрит, как она накрывается одеялом, абсолютно непроницаемый.              — Ты очень беспристрастный человек, да? — говорит он вдруг.              Она сжимает кулаки под одеялом.              — Мне бы хотелось в это верить.              — Ладно. Ты хорошо провела время?              Она бы с удовольствием посаркастичничала или пошутила, но он загнал её в ловушку этим первым утверждением.              — Да.              Лицо предательски теплеет.              — Ну. Это практически восторженный отзыв, — смеётся он под нос — и спускается. Мелисент рассматривает трещинки в карнизе, оленьи рога вверх тормашками над кроватью, прислушивается к шуму. Она точно что-то делает неправильно. — А я ведь что-нибудь умыкнуть могу! — раздаётся внизу. Глупость, но сердце ёкает, и она деспотично становится у лестницы, следя за каждым его движением. Он набрасывает плащ. Оборачивается напоследок. Подмигивает. — Спокойной ночи.              Она кивает.              Наконец дверь скрипит и хлопает.              Мелисент подкрадывается к окну, всматривается в окно из-за шторы. Бранден подходит к дороге. В его походке чувствуется бодрость, что весьма лестно. Он копошится в сумке. Что-то складывает в несколько раз и выбрасывает. Подносит что-то ко рту. Искра.              Он начинает идти. За ним тянется дым.