the birds and the bees

      — Короче, в басах есть высокие и средние частоты, а есть низкие. Если убрать с басов все высокие частоты, останутся только низкие — и трек начинает звучать очень медитативно, как будто ты слушаешь его под водой. В клубе на полной громкости как будто видишь звуковые волны в воздухе, это прям ни с чем ни сравнить…              Пахнет в студии знакомо, почти по-медицински: чернилами, антисептиком, ноткой застоявшегося кофе, к которому Робин никак не вернётся — руки заняты. На кресле перед ним на чьём-то бедре вырисовывается фотореалистичный оранжевый закат. Такой же лишь недавно пробивался за окном — а теперь, в три часа дня, уже стремительно темнеет. Каждый год это возмущает, как в первый.              Бранден бы и рад подавать Робину что-нибудь поесть: это частая шутка, давать тату-мастеру что-нибудь попробовать, вкладывая прямо в рот, чтобы не приходилось снимать перчатки — но тот слишком занят объяснением развития дабстепа в нулевых. Ему как бывшему диджею, похоже, есть что сказать на этот счёт — парень под иглой впитывает каждое слово.              Бранден слушает вполуха.              За спиной на покрытом плёнкой кресле сидит девушка. На её предплечье фиолетовыми линиями расползается небольшая лисичка. Хвост превращается в дым, аккуратно огибающий плечо. Его терпеливо ждут.              Бранден сгибается над рабочим столом. Рука тянется к татуировочной машинке, впервые за два месяца. Это как езда на велосипеде, верно? Он делал это тысячу раз.              Все предыдущие шаги руки вообще выполнили на автомате. Расстелили плёнку, налепили барьерную защиту, влили немного обезболивающего в жидкость для омовения кожи — секретный ингредиент. Даже угадали с трансфером с первого раза — не пришлось ничего менять! Да и сейчас он прекрасно знает, куда идут трубки, и наконечники, и иглы.              С ним всё в порядке. С ним ничего не случилось. Разве не в этом он убедился на днях?              — А они просто взяли всё самое худшее из жанра, а остальное выбросили, — продолжает Робин. — Никакой хорошей подводки к битдропу. Никакой атмосферы. Никакого амбианса.              Бранден оборачивается так, чтобы стоять лицом и к коллеге, и к клиентке — чтобы она тоже чувствовала себя частью разговора, хотя за последние три минуты как воды в рот набрала.              — Да ну, ерунда. Эти треки даже не плохие, мне иногда нравилось слушать их на рейвах — они хорошо заводят толпу, — говорит он. Долгие весёлые ночи двадцатилетней давности — воспоминание гораздо вкуснее вцепившихся в раковину рук. — Дело не в самих треках, а в том, как часто их крутили диджеи! Раньше такой расколбас стратегически вставляли между чем-то более спокойным. Сет был чем-то вроде поездки со взлётами и падениями. А потом их стали вставлять всё чаще — и в какой-то момент решили, что каждая песня должна быть безумным разрывающим месивом. Что надо пытать публику набором из немного отличающихся друг от друга бензопил. Так что это ты виноват, — тычет он в Робина.              Тот фыркает:              — Вообще не я.              — Угу.              — Это всё запрет на курение.              Бранден смеётся:              — Чего-о?              — Я серьёзно. Запретили курить в общественных местах в две тыщи седьмом.              — Не, это-то я помню — а диджеи тут каким боком?              — А при том, что люди раньше курили в клубах! Тебе самому разве не нравилось просто найти удобное местечко и дымить там ночь напролёт? — щурится он. Нравилось, конечно. — Люди спокойно стояли на месте и слушали каждый трек, можно было продумать что-то интересное. А после запрета… Понимаешь, вы, курящие — такой тяжёлый контингент, — качает Робин головой. — Представь себе: в любую минуту где-то треть клуба или пытается пройти в зону для курения, или возвращается из зоны для курения, или отмораживает задницы в зоне для курения. Мешает нормальному течению сета, понимаешь? Нужно постоянно привлекать внимание громкими треками, потому что вы снуёте туда-сюда. Так что это ты виноват, — тычет он, отнимая машинку.              — Люди возмущаются, что им нельзя курить на рейвах? Это самая британская вещь, которую я когда-либо слышала, — фыркает девушка. Бранден оживлённо кивает, улыбается. Она вжимается в кресло такая перепугано-бледная, что, пожалуй, ради неё одной он берёт себя уже наконец в руки. — Мне казалось, диджей заправляет ночью… Сам выбирает, что хочет включить, а остальные уже или присоединяются, или расходятся…              — Если бы! — кряхтит тот. — Диджеить… диджеить это как сексом трахаться. У тебя есть свои собственные вкусы и предпочтения, но, в конце концов, главная цель — сделать так, чтобы публика была довольна.              Бранден прыскает. А потом конечно, конечно, думает о Мелисент.              Интересно, похожее ли чувство испытывают его клиенты, когда им вот-вот нанесут рисунок? Тот же самый маленький трепещущий жар принятого решения. Следующее за болью ощущение владения чем-то осязаемым. Твоему телу весело. Костюм наконец-то хорошо сидит!              Он почти забыл, как она мерцает — эта искра под собственной кожей. Как она заставляет тебя ухмыляться своему отражению с утра — как идиот — а не игнорировать его. Она ждала, потухшая, с тех пор как... чёрт его знает как долго.              Вчерашний вечер вернул ему эту искру. Не только из-за секса — но чёрт возьми...              Чёрт возьми, как хорошо заниматься сексом с теми, кто хочет заниматься сексом с тобой!              А она хотела. Может быть, не конкретно его — на подобное Бранден не претендует — но самого этого странного эксперимента. А это что-то да и значит — большее, чем он прежде осознавал.              Арабелла часто не смотрела ему в глаза. Часто была как будто где-то ещё. И только сейчас, когда ему есть с чем сравнивать, это кажется столь очевидным, столь бесспорным. Белла любила его, в каком-то своём сложном смысле — пожалуй, он всё ещё в это верит — отчего лишь горше и удивительнее звучало признание, что ей не нравилась их близость. Неужели он говорил на языке, которого она не понимала и стеснялась — Белла! стеснялась! — поправить его? Неужели тому, что ему казалось вполне нормальным, всё это время чего-то не хватало?              Выходит, не хватало — и не только ей.              Мелисент впивается взглядом, даже в полной темноте. И этот взгляд — как и её общее безмолвие, прерываемое только коротким словом или вздохом — не холодный, а сосредоточенный, почти настороженный. Как у дайверов при погружении на большую глубину, про которых он некогда читал — которым, если не подняться на поверхность вовремя, становится слишком весело и хочется остаться там, внизу.              Она была такой спокойной. Такой... хладнокровной. Как это может одновременно заводить и расслаблять? — непонятно. Но у неё получилось. Видит бог, машину она водит как полоумная — но в этот момент ею управлял водитель со стальными нервами. Она была уверена в себе. Не кокетливой, не игривой — но вовлечённой; не застенчивой — но сдержанной. И каким-то образом это заставляло его хотеть работать усерднее.              Невозможно представить, чтобы она притворялась, чтобы ей вообще было до этого дело. Мелисент создаёт впечатление человека, чьё разочарование выражается в письменной форме, в иллюстрированных пронумерованных замечаниях. Ты бы точно знал, если тебя забраковали как никудышного любовника. Следовательно — он позволяет себе эту мысль — он, должно быть, справился неплохо. Может быть, даже хорошо. Особенно когда он услышал эту перемену в её дыхании, то, как она содрогнулась над ним, когда он...              Ну ладно. Искра, в общем. Искра вернулась.              Нельзя сказать точно, что это теперь значит. Если вообще что-то значит. Он не ждал утреннего сообщения. Если смотреть правде в глаза, вряд ли она сохранила его номер.              Что ж, это она здесь командует парадом. Если она захочет вновь с ним увидеться — отличные новости. Если же она не имеет склонность превращать свои одноразовые связи в двухразовые, он может только надеяться, что они оба достаточно взрослые, чтобы не создавать неловкости, когда они неизбежно увидят друг друга через дорогу. Он только рад плыть по течению.              Он испускает долгий, тихий вздох, потирает затылок.              — Диджеить — это как сексом трахаться… — повторяет он неосмысленно. Наматывает бинт потолще, чтобы лучше компенсировал тряску — машины, конечно. Бросает за спину: — Поэтому теперь ты делаешь это один у себя в комнате?              Робин гогочет.                            

***

                    Она слышала, что у людей бывают позорные прогулки — когда после бурной ночи приходится идти мимо знакомых людей.              Но не все могут ходить так часто и долго, как захотят. Мелисент заказывает позорное такси прямо до паба, где оставила свою машину. Затем следует позорная двухминутная поездка до позорного цветочного склада — а после ещё несколько часов позорной работы, с той самой минуты, как салон на другой стороне улицы оживает.              Ещё несколько дней назад Мелисент молилась, чтобы что-нибудь отвлекло её от мрачных мыслей об Авроре — но, пожалуй, было лучше, когда у неё был только один повод для беспокойства.              В очередной раз она пытается пробудить в себе должное сожаление. Это должно быть легко. Факты выстраиваются в ряд унизительно быстро: она переспала с почти незнакомцем. Он был у неё дома. Он видел её.              Проблема в том, что сожаление не пробуждается — ни в какой серьезной, удовлетворяющей манере. Хуже того: моргает сонными глазами что-то опасное. Что-то вроде наслаждения.              Что ж, крайне жаль, учитывая, что Мелисент не позволит этому случиться снова. То, что они оказались в постели — это недоразумение, непредвиденный скачок в сторону, и на самом деле от него ей нужно что-то другое.              Что ей нужно от него? У нее есть лишь подозрение. Ей нужно что-то, что есть у него. Ей нужно что-то, что, возможно, теперь она не получит, потому что они занялись сексом и всё изменилось.              Весь день тянется в тёмном извращённом трепете, что он заглянет в магазин и... обнародует факт их прошлой ночи, наверное. Или задаст дополнительные вопросы, задавит ожиданиями. Она почти хочет, чтобы он уже взял и зашёл, хотя бы чтобы избавить её от этого предчувствия. Единожды он всё же оказывается на улице — но лишь затем, чтобы замереть у стены, держа телефон в одной руке, а другую поднося ко рту и от него. Если он и посмотрел в сторону их магазина, она бы никогда не узнала из-за солнцезащитных очков — в унылом ноябре это скорее забавная прихоть, чем что-либо ещё.              Час за часом её рабочий день подходит к концу без сучка и задоринки, и, если она может судить через стекло, когда она закрывается, он ещё глубоко погружен в работу.              Звонок раздаётся только в девять вечера.              — Слушай... — шуршит его голос следом за продолжительными приветствиями и вопросами о её самочувствии. — Я тут внезапно обнаружил, у меня меньше ремней, чем я думал. У тебя случайно один такой длинный и широкий не завалялся?              Это, как оказывается позднее, только первый пункт его коварного плана. Вот так изощрённо он её обманывает и соблазняет.              Она-то думала, ей ведь не нужно быть гостеприимной хозяйкой, верно? Он даже не ступит в дом. Она оставит потерянный артефакт на пуфе у двери, он заберёт его и исчезнет с её двора и вечера. Если повезёт, они и десятком слов не обменяются. Всё цивилизованно.              Но, конечно, кто она такая, чтобы просить чего-то от жизни? Чтобы надеяться, что вещи пойдут согласно её желаниям?              Она не находит ремень вовремя. Он заявляется с бутылкой красного вина, потому что, видите ли, в гости без подарка нельзя: правило, которое он определённо придумал прямо на пороге. А если оно и настоящее, Мелисент понятия не имеет, подразумевается ли, что теперь им следует её распить, поэтому наливает по бокалу — и они пьют стоя рядом со столом, как будто оба вот-вот уйдут. Он ещё и приносит пирожные, которые обещал принести в прошлый раз — такие же вкусные, как всегда. Говорит что-то про первый день работы — она забывает проанализировать сказанное. Предлагает найти свой несчастный ремень и по дороге наверх хвалит её лестничный коврик, который «не заметил в прошлый раз».              И они ищут ремень. Ищут ремень. А потом вдруг оказываются друг на друге, и на нём становится ещё меньше ремней, как и одежды вообще.              — Забавно, как вселенная всё время сталкивает нас, — протягивает он, отодвигаясь, чтобы дать ей возможность развязать халат. — Что, если бы ты не оставила свои ключи в том пабе? Что, если бы я не оставил свой ремень у тебя дома?              — Я бы провела приятный тихий вечер в одиночестве, — фыркает Мелисент. — И это не вселенная, это ты подбрасываешь свой чёртов ремень в мой дом!              Он поднимает взгляд.              — Подбрасываю?!              — Не притворяйся скромником. Ты оставил его, чтобы у тебя была причина вернуться!              — На кой чёрт мне...?              — Чтобы переспать со мной! — шипит Мелисент, отодвигаясь к подушкам. — Выключи свет.              — Мы ведь говорим о ремне, за которым ты заставила меня подняться к тебе в спальню?              Со щелчком комната совершенно перестаёт быть местом поисков.              — На что ты намекаешь?              — Что кое-кто переводит стрелки, — слышится улыбка в его голосе.              Чего он не говорит, но что она может вывести и без его помощи, так это то, что здесь нет правильного ответа. Если её действительно обольстили, да ещё и с такой лёгкостью, то, выходит, она совсем слаба духом и, если сказать прямо, как будто только и ждала. Ежели она поистине властелин своей судьбы и капитан своей души, то капитан она из рук вон плохой.              Последняя попытка.              — Так вот почему у тебя с собой презервативы?              Бранден корчит рожицу.              — Не дай бог человек думает наперёд.              Хах. Наперёд. Думает растянуть свой план обольщения. Не дождётся.                            

***

      

      Они проводят вместе четвёртую ночь, когда Мелисент говорит ему спуститься на кухню за ней. Это совсем не похоже на то, как она обычно отправляет его прочь в ту же секунду, как они закончат, поэтому Бранден прилежно следует вниз, лишь задержавшись в ванной, чтобы помыть руки и плеснуть воды в лицо и рот. Они проходят через пустующую неживую столовую на кухню.              Мелисент щёлкает свет на вытяжке вместо лампы. Мягкий жёлтый свет учтиво рассеивается по тёплой, густой коричневой тьме глубокого вечера. Столешница кухонного острова блестит, как вода, в тени утопают пустые участки стены между вазами и безделушками, расставленными вдоль простой полки над тумбами, словно музейная экспозиция. Да и холодно, как в музее. Бранден зашнуровывает рубашку, но это мало что меняет.              Из-под острова достаётся кругловатый, расписной ковшик для кофе и ароматный песок. Мелисент набирает одну чашку воды, переливает в кофейник, ставит на огонь, возвращается. Глядит то ли на него, то ли сквозь него.              — Можешь присесть. Или стоять. Или… как пожелаешь, — бросает она, поправляя чёлку. Бранден и выбрал бы присесть, только стульев-то нет. Да и, пожалуй, то, что его ждёт — чем бы это ни было — лучше принять лицом к лицу, а не снизу вверх. Напротив него Мелисент опирает обе ладони на столешницу. — У меня есть предложение.              Бранден морщится.              — Оу! У меня тоже.              Она не даёт ему закончить.              — Тогда начнём с твоего.              — Не, думаю, лучше—              — Нет, ты первый.              — Дамы вперё—              — Говори уже.              Он съёживается под её шипением. Почти вся притворная невозмутимость после хорошо проведенной ночи улетучивается в окно.              — Видишь ли, моё предложение не будет звучать опрометчиво или похотливо только в случае, если ты собираешься предложить то же самое, так что…              — Я в этом сомневаюсь, — бормочет она отстранённо, нахмурившись.              — Оу, — поникает он. Впрочем, чего он ожидал? Мелисент вонзается настороженным взглядом, и слова застревают в горле. — Ну, тогда тем более… Поэтому…              — Ты хочешь, чтобы мы начали встречаться?              Что?! Бранден пошатывается:              — Ты собиралась это предложить?              — Ты собирался это предложить?              — Ты нет?              — Нет! Я пыталась отгадать, что ты скажешь, идиот! — кричит Мелисент. — И я очень надеюсь, что и ты этого не предлагаешь!!!              — Да нет же! — вздыхает он. — Ты сказала это таким тоном, будто это и было твоё предложе… Ладно, забыли. Я не это собирался предложить. Ну, не совсем.              Да, он действительно чувствовал себя довольно уверенно, спускаясь по ступенькам. Идея казалась вполне разумной. Теперь он силится вновь соскрести её в кучу, свою уверенность — Мелисент склоняется над островом, словно ожидая атаки.              — Похоже, ты всё-таки говоришь первый — так что давай, — вскидывает она руку.              — Ладно. Эм... так вот я думал. О том, что происходит между нами, что постоянно происходит.              — Ты имеешь в виду половой акт.              — Спасибо, доктор. Да, именно этот... повторяющийся, взаимно согласованный половой акт.              — Спонтанный и необдуманный, если быть точнее.              — Верно. Но он продолжает происходить, не так ли? Поэтому я подумал — что если, вместо того, чтобы притворяться, что это какая-то повторяющаяся случайность, мы согласимся, что делаем это намеренно? И никакой неловкости. Просто... — он придаёт речи её же стерильную прохладу, — стабильные, заранее условленные встречи для взаимного удовлетворения.              — Это и называется «встречаться».              — Нет, это называется «секс по дружбе».              Стоит довольно оскорбительное молчание. Наконец Мелисент поднимает голову. Фыркает:              — Ради бога, его даже не существует в реальности. Это троп из фильмов.              — Нет, это то, что мы делаем последнюю неделю. Мы просто ещё не заполнили все бумажки и не сообщили сценаристам, — улыбается он. Она повторяет за ним, разве что в её ухмылке чуть больше издёвки.              — Отчего вообще такая идея пришла тебе в голову, скажи на милость?              — Ну, это ведь ты не можешь передо мной устоять.              Мелисент давится воздухом:              — Да ты что-о?              — Да я то. Мы опять будем пальцами тыкать? — Он опирается на столешницу: подколы переходят в тот самый приятный ритм, который он практически научился ожидать. — Ты ведь написала мне в этот раз. Как и в прошлый. В час ночи.              — И ты примчался. В час ночи.              Её усмешка приобретает коварную остроту, и этот выпад трудно отбить.              — Примчался. Ты же мне нравишься, в конце концов.              И в эту же секунду, конечно, весь кофе убегает к чёртям.              

***

             — Что ты сказал?!              Всё смешивается: горячая жидкость, заливающая печь, мешающие рукава ночной накидки, её собственный пронзительный шипящий голос и, конечно же, та чёртова граната, которую только что бросил в её сторону Бранден. Её вот-вот замкнёт.              — Нет нужды так остро реагировать!              — Ах неужели!!!              Она вываливает в чашку то, что не попало на плиту или не испарилось — пены, конечно, нет. Вот и всё, её напиток эмоциональной поддержки канул в Лету.              — Я же не на одно колено встал, в конце концов! Но думаю, это ожидаемо, что я не ненавидел тебя всей душой, по крайней мере, с августа! Не надо… кипятиться…              Он прыскает от собственного каламбура.              — Клянусь, если не начнёшь говорить серьёзно сию же секунду…! — Мелисент наклоняет турку прямо над его руками.              — Я и собирался!!! — кричит он, отшатываясь. На его лице появляется выражение, которое она может определить только как смятение. Как будто он только что передумал говорить то, что собирался — или оставаться здесь ещё хоть на минуту. Смущение пронзает конечности, добираясь до мозга, и заставляет убрать турку обратно. Она снова вышла из себя.              Бранден озирается по сторонам, затем бросает взгляд через плечо и указывает в сторону столовой. Она слишком ошеломлена собственным припадком, чтобы понять, о чём идёт речь, поэтому просто наблюдает, как он берёт стул и несёт его к кухонному острову. По улице проезжает машина или что-то в этом роде — свет рябит по комнате, звук касается ставен. Он садится посреди звука, и тот затихает, когда он вздыхает.              — Говорю серьёзно. Ты настоящая красавица. У тебя острый ум и хорошее чувство юмора, пусть и с нотками невроза, — говорит он, и она жалеет, что стоит здесь. Если бы только они перенеслись во времени на десять минут назад, когда они молчали, когда они позволяли своим телам говорить самим за себя! Если бы только этот момент можно было унести потоком! Она скрипит зубами. Он — А ещё непохоже, чтобы ты хотела вступать в отношения — по крайней мере, в романтические. Верно?              — Не хочу иметь с ними ничего общего.              — Я так и понял. Что касается меня, — его тон колеблется на долю секунды, — я тоже таких планов сейчас не строю. И, если уж совсем откровенничать, то если бы и строил, они были бы не про нас с тобой. Ты… — он бросает взгляд на турку, и его блестящая мысль на секунду покидает его или, может быть, вовсе отбрасывается. — Ты говоришь «А», я говорю «Б» — думаю, мы просто не очень совместимы. Что скажешь?              — О, определённо, — фыркает она.              — Чудно. Но ты знаешь, где мы совместимы? Вот там, — он показывает пальцем наверх — там, где вверх по лестнице находится её спальня. — Ты согласна с этим?              Они смотрят друг на друга, как и тогда, когда на ней было меньше одежды, и даже сейчас ее кожа кажется горячей.              — …Да.              — Рад слышать, — он расплывается в улыбке. Мелисент вовремя вспоминает про свою чашечку кофе. — Ну и. Мы можем продолжать этим заниматься. Половым актом, конечно же. Но тебе не придётся терпеть меня в качестве своего ухажёра. Я буду твоим другом и ничем больше. Так что на тебя не будет никакого давления.              Мелисент откашливает горечь с языка, и та вплетается в голос.              — Ах, так ты предлагаешь это ради меня. Как по-рыцарски.              — Ну, каждый раз, когда мы спим вместе, ты выглядишь так, будто на нас настучат властям. Как будто это минута слабости и моральный провал — а это, знаешь ли, плохо для эго!              — Чьего эго, моего или твоего?              — Да, — отвечает он лукаво. — Ты думаешь, что «секс по дружбе» звучит глупо — но как по мне всё равно лучше, чем «перепихон», — он пожимает плечами. Ответа он не получает. — Слушай — я не настаиваю. Просто подумай об этом. Я просто подумал... может быть, если мы установим некую договорённость, тогда не будет никакого ненужного давления или ожиданий.              Наполовину пустая чашка кофе смотрит в ответ стеклянным черным глазом. Умей она это делать, она бы допила залпом и посмотрела на осадок, чтобы этот глаз взглянул в будущее за неё и показал ей в осадке. Увы, ей приходится самой искать ответ, является ли услышанное слишком хорошим, чтобы быть правдой. Бранден замирает напротив, от него ни звука, ни изображения, только намёк на сигареты, духи, серебро, раскрашенную кожу — всё это желанно. Всё это предложено ей.              — Если я соглашусь… у меня будут условия. Много условий.              — Конечно. Я слушаю.              — Никто не должен знать. Это останется между нами, и твоим друзьям, коллегам — кому-либо — об этом рассказывать нельзя. И Аврора не должна узнать, разумеется.              — Секретный секс-клуб. Договорились.              — Никаких ночёвок, как ты помнишь. Никаких незапланированных появлений. Никаких свиданий. Не знаю, являются ли эти правила общепринятыми для такого образа жизни, но для меня они таковы.              — Это подразумевается, — хмыкает он. — Кроме того, представь только, если бы я вправду пригласил тебя на свидание. Мне пришлось бы покупать тебе цветы из другого магазина, чтобы сохранить элемент неожиданности, а ты бы пришла лишь затем, чтобы судить их.              — Я серьёзно. Никаких… чувств. Ты твердишь, что преимущество такого подхода в том, что нет давления или чрезмерных ожиданий, поэтому так должно оставаться и впредь. Если у тебя возникнет… что-то подобное, ты должен быть честен со мной и с собой и уйти.              — Никаких чувств, — повторяет Бранден. Из его уст это правило кажется достаточно простым. Она смотрит, ждёт и не знает, чего ждёт. Он устраивается поудобнее на стуле. — А что, ты того же самого обещать не будешь? — ухмыляется он. Мелисент поднимает бровь. — Что, я совсем недостойный?              — Ты живёшь в трущобах и не водишь.              Его охватывает смех. Голова почти касается колен. Он хрипит:              — Теперь мы точно просто друзья.              — Которые спят вместе, — срывается с её уст.              — Да! Это нормально!              — Да? Ты со всеми своими друзьями спишь?              — Нет. Но я дружу со всеми, с кем спал, если это считается.              — Другого я и не представляла.              Это ненормально, точно ненормально, нет, но это всё равно обретает форму. И, как ни странно, начинает обретать смысл. Потому что это система. Отношения, в которых есть правила и за которыми стоят реальные мысли. Отношения, которые можно даже изложить на бумаге.              Она выбегает на мгновение — чтобы вернуться с телефоном, маленьким блокнотом в кожаном переплёте и карандашом. Всё это звенит, приземлившись на столешницу рядом с чашкой, и привлекает взгляд.              — Это что, твой теле... Ты вот с этого мне строчишь? Боже мой, на нём вообще есть интернет? Какой там интернет — на нём хоть камера есть?              — Есть, — фыркает Мелисент. — И даже Bluetooth. Сосредоточься.              — Подожди. Ты… — Она открывает блокнот, перелистывает одну страницу назад — с недельного разворота на месячный календарь. — О-о-о. Я уже балдею.              Его кудахтанье игнорируется.              — Когда ты обычно свободен?              — Хм… В принципе, каждый день с восьми-девяти вечера до десяти утра. И всё воскресенье.              — В воскресенье не получится, Аврора может быть дома по воскресеньям, — возражает она, несмотря на то, что голос в голове смеется над самой идеей. Аврора дома, теперь-то? Неужели этого всё ещё стоит бояться? И всё же она нажимает: — Ей нельзя знать. И вообще, не отнимай у меня выходные.              — Имеет смысл.              Много ли он может разглядеть или прочитать вверх ногами? Весь её месяц как пчелиные соты, расписанный заранее. Заказы, свадьбы и похороны, дни стирки. Цветные точки для дней, когда нужно полить сад или сходить к врачу. И где-то здесь — скажем, во вторник, сразу под строчкой про её сериал по телевизору в девять, — теперь у неё может быть... что? Его имя?              Голова кружится. Должно быть, это кофе на голодный желудок. Или… физическая нагрузка.              Она закрывает книжку.              — Я подумаю об этом и позвоню тебе. Нет. Я напишу.              — Отлично, — выдыхает Бранден. Мелисент допивает остывающий кофе одним глотком. Он прихорашивается, словно птица: здесь заправит прядь волос, там рубашку поправит. — Та-а-ак а какое у тебя было предложение?              И вот так просто порыв ветра развеивает её неуверенную лёгкость. Свет такой жёлтый и резкий, что стол кажется резче, глупее и злее. Вся комната с ним, смотрит на неё, ожидая, что она выставит себя дурой. Уже выставила, когда забыла, о чём должен был быть этот вечер.              Все её запутанные идеи складываются в четыре слова:              — У тебя есть друзья.              Даже она понимает: не то. Бранден выжидает ещё мгновение, а затем говорит:              — …Мгм.              Она целится вновь.              — Они мне нужны.              Молоко.              — Мои друзья…? — протягивает он, просто издевательски медленно, а всё же даже в это одолженное время ей ничего не придумать. — Для чего? А-а-а, ты переезжаешь, что ли, или что-то такое? Что-то нужно отвезти или поднять или…              — Нет!!! Мне незачем твои друзья! Мне нужны мои друзья! Мои собственные! От тебя! Или… с тобой. С твоей помощью, — наконец приходит она в себя.              Отвратительно.              — Понимаешь, я всё услышал, но ничего не понял, — Бранден склоняет голову набок. — Ты хочешь, чтобы я… научил тебя заводить друзей?              — Именно так.              — Но зачем?              Его голос звучит достаточно мягко, чтобы задуматься, не стоит ли просто сказать ему всё как есть. Он ведь всё равно видел, как она потеряла самообладание в машине, не так ли? Попытка приукрасить историю и её провал, пожалуй, ещё более постыдны, чем просто признание.              — Затем что Аврора считает, что они мне нужны. И если это необходимо, чтобы помириться с ней, то мне следует их найти. Но я знаю свои сильные стороны, и умение общаться с людьми — не одно из них. Быть обычным человеком — не одно из них, — цедит она. — Так что ты можешь мне в этом помочь.              С секунду Бранден думает — а затем с его уст слетает смешок:              — Ты думаешь, я знаю, как быть обычным человеком?              — Ты знаешь! У тебя чудовищно много друзей, ты заговариваешь с незнакомцами, люди буквально лебезят перед тобой! — скалится она. — Ты улыбаешься в нужный момент. Ты говоришь правильным тоном. Ты находишь именно то, что нужно сказать, чтобы заставить людей смеяться вместе с тобой, или плакать при тебе, или, чёрт возьми, переспать с тобой в ночь на понедельник! Ты разгадал правила игры.              — Не знаю, польщён ли я или обижен… — гримасничает тот. Лицо его мрачнеет. Он потирает виски: — Ну, предположим, я действительно делаю всё это — но это не потому что я следую каким-то правилами или... То есть, конечно, нужно использовать тот или иной трюк и находить правильный способ работать с человеком, или иногда... ну… наверное... наверное, следую.              — Следуешь. Все следуют, даже если не знают об этом. — Мелисент вздыхает: — Возможно, единственные люди, которые знают об этих правилах — это люди, которые не знают, в чём эти правила заключаются. Вроде меня, — она вертит чашку в руках. Придаёт голосу уверенность, чтобы напомнить себе и уверить его: — Но это поправимо. Человека можно научить чему угодно.              — Итак, ты хочешь, чтобы я был твоим… кем, социальным наставником?              — Если ты предпочитаешь такое название.              — Хорошо. Почему бы и нет. Я постараюсь, — кивает он. И вот так просто он согласен. Даже не правдоподобно. — А как ты себе это представляешь? Я даю тебе советы? Или какие-нибудь… не знаю, лекции? Или задания? Практикую светские беседы? Или мне надо будет ходить с тобой куда-то и подталкивать людей в твою сторону?              — Всё вышеперечисленное, — выдавливает Мелисент. — Если тебя не затруднит.              — Ого. Прям магистерская программа! Ладно! Это может быть весело, — он потирает подбородок. Говорит уже серьёзнее: — Ладно. Если честно, я… Заранее я мало что могу сказать. Нам надо будет встретиться в нормальной обстановке и посмотреть, с чем мы работаем.              Мелисент открывает блокнот.              — Когда ты сможешь это сделать?              — Боже мой! — хохочет тот.              — Если будешь смеяться надо мной, я пересмотрю свои взгляды на пакет «Секс с привилегиями».              Дни снова проносятся над ними. Они останавливаются на вечере посреди недели, чтобы дать Брандену немного времени — магистерские программы быстро не придумываются. Она делает пометку карандашом.              — Подожди, можно вопрос? Просто чтобы мы были на одной волне, — подаёт вдруг Бранден. — Допустим, ты соглашаешься на пакет «Секс с привилегиями», который не включает в себя свидания. Но чтобы вот эта идея сработала, — он показывает на надпись, — нам придётся видеться время от времени, ну, делиться информацией, отслеживать прогресс — если, конечно, на твоём телефоне нет Зума.              — Это не свидания, — отрезает Мелисент, и что-то внутри шевелится, как будто ей вот-вот придётся защищаться.              — Я знаю. Но хотел уточнить, — говорит он вместо этого. — Одно дело — мы видимся для вот этих уроков, другое — для… привилегий.              Можно расслабиться.              — Именно. Два совершенно отдельных соглашения, не пересекающихся друг с другом. За исключением, может быть, четвергов. Мне нужно будет всё обдумать.              Бранден потягивается на стуле:              — Да, мне тоже. Сейчас, если честно, башка совсем не варит.              — Тебе пора. Я и так тебя задержала.              Это здорово его будит. Пузырь, в котором они теплились в течение этих долгих минут, лопается — они возвращаются туда, где оказывались слишком много раз на этой неделе: ночь закончилась, и конец ей резкий и неуклюжий.              Он хватается за телефон, пару минут возится в коридоре, пока она неловко смотрит на пятно на плите.              Бранден вдруг появляется снова, в своём кожаном пальто и с расстроенным лицом.              — Такси обещали только через двадцать минут минимум, — сообщает он трагически. В такое время суток это неудивительно, но легче от того не становится. Двадцать минут — это на двадцать минут больше, чем надо.              Но ведь именно этому ей придётся научиться, верно? Как продержаться эти двадцать минут. Как использовать человека, сидящего в твоей комнате, опасливо вновь занимающего место на твоей кухне.              — Что делают люди, когда их гость сидит без дела на кухне? — усмехается она, лишь наполовину в шутку.              — А, мы что, уже начали занятия? — смеётся тот. Мелисент пожимает плечами. — В таком случае, можно я предложу, э-э-э, демо-версию, бесплатный пробный урок совет номер ноль прямо сейчас? Но обещай отнестись к нему спокойно, — говорит он. — Я из лучших побуждений.              О боже правый.              — Я что, что-то уже сделала не так?              — Знаешь, ты могла бы спросить меня, не хочу ли я тоже кофе.              Короткое «оу» срывается с уст. Взгляд падает на одну её чашку. Она должна защитить себя. Ей кажется, что и смогла бы — уверенность, которая предшествует знанию. Наблюдая за его радостной улыбкой, она вспоминает: да, она смогла бы. Ему же сейчас определённо нельзя кофе, правда? В его состоянии? Но имеет ли она право такое спрашивать? Это вопрос для другого урока.              Вместо этого она говорит:               — Ты будешь?              — Да.