Встать! Суд идет

Попойка была назначена на субботу, по старой доброй традиции у Джина, по совместительству еще и без надоедливых Намджунов (Чонгук все еще не способен признаться себе, что не так. Наверное, просто не сходятся характерами), и планировалась аккурат за день до того, как Чонгук получил письмо с хорошими новостями от главы факультета. Хорошими ли? Это еще под вопросом. Но до письма, хвала Богу, еще сутки, и счастливый Чонгук ничего не подозревает. Счастливый — ну, как счастливый. Веселый, может быть, а искренней радости все же не было, и Борам засекла это так же точно, как если бы действовал сканер. Только действовала здесь лишь она. На нервы. Вообще, в последнее время мало что Чонгука радовало. Внутри засело неудовлетворение. Оно поселилось где-то в районе пятого позвонка, втиснулось под хрящик и сидело там, надоедало хозяину своей неугомонностью. Чонгук был вспыльчивее, неприятнее в общении. Хосок, прищурившись, смотрел на него с непониманием. Юнги был не лучше, головой, душой, сердцем и чем бы то ни было еще ушедший куда-то в параллельный мир. Их резко вскрывшаяся дружба со смазливым блондином Чонгука до глубины души задела (он орал!), потому что таскаться с другом врага твоего друга есть предательство чистой воды. А, видя резкий и внезапный интерес к Юнги со стороны второго, так и вовсе загрустил, чувствуя, что все в этом мире что-то получают, а он продолжает упускать. Сдуру он даже чуть не поехал на встречу к первой попавшейся девушке с сайта знакомств, но вовремя остановился. Вряд ли судьба обитает в таких местах. А с майским теплом увеличивался и романтический настрой окружающих. Мандаринка пела о том, как ей вскружил голову очередной старший брат какой-то подруги. Однокурсники парочками ходили по университетским коридорам. А Чонгук, он… предпочитал не думать. Хотел бы. Мандаринка свое слово сдержала, честно доставляя ему свежую информацию о Тэхёне. Каждый раз такие новостные сводки вызывали у Чонгука, против его воли, смесь волнения и расстройства. Превалировало первое. Пока. Он даже в конце концов попросил ее не рассказывать ничего. Депрессия стучала в двери. — Какая депрессия? — Хосок, как всегда, не ругался, даже тон голоса не изменился — все тот же добрый, успокаивающий. — Депрессия бывает по осени, а на дворе весна. — А я особенный. У меня депрессия по весне. — Да уж. Хосок, с высоты своего ума и жизненного опыта, ибо на курс старше, давал малолеткам советы, когда те лезли. Чонгук не лез. Они болтали по старой дружбе. Но перемену к мрачному не заметил бы только слепой. По последним слухам, Тэхён и Намджун действительно встречались. Чонгук отнесся к этой информации равнодушно (нет), даже не приподнял брови (приподнял) и расстроен совсем не был. Ничуть. Да и права расстраиваться у него не было. Как назло, синяя макушка в поле зрения замелькала чаще, с ней — широченная спина и брюки, которые Намджун, в отличие от своего — как там говорят — парня — никогда не менял. Тэхён же каждый день наряжался в разные наряды, один раз даже заявившись в майке, которую сто процентов спер из женского отдела. Ему шло. Чонгук откусывал себе язык, прятал глаза. Но ему шло. Этому придурку шло абсолютно все. К счастью, позже парочка появляться вдвоем перестала, и, хотя официального заявления не последовало, стало немного легче. Еще больше к счастью, все эти рассуждения остались у Чонгука на подсознательном уровне. На уровне разума все было хорошо. Ну как. Почти. — До конца месяца я хочу, чтобы вы прочитали рассказ «Старик и море». Ничего письменно делать не надо, просто прочитайте. И в четверг Чонгук бредет в библиотеку и, задумавшись, перебирая взглядом корешки книг, совсем не смотрит вокруг. Совсем не ждет, что Ким окажется за его спиной. — Хэмингуэй? Такое себе, не советую. Чонгук делает глубокий вдох. И выдох. Не срываться. Не орать. — Не помню, чтобы я просил тебя оценивать мои литературные вкусы. — У тебя есть вкусы? Ого, я и не подозревал. — Говорит парень, носящий женские шмотки с алиэкспресс. — Та майка была не с алиэкспресс! — Эй, вы, — библиотекарша выныривает из-за перегородки. — Тише там. — А выглядела дешевле, чем продажная девка, — продолжает Чонгук злым шепотом. — Много повидал? Неудивительно. Не могу представить, что должно твориться в голове у той бедняжки, что добровольно ляжет под тебя. — Знаешь, такие, как ты, тоже отлично продаются. Характер… подходящий. Тэхён приподнимает брови. Книга, к которой он потянулся, так и осталась нетронутой. — И много ты знаешь о моем характере? Чонгук пожимает плечами, но приятная желчь течет вниз по горлу. — Достаточно. Восемь девушек, четверо парней? Не многовато их было? Пытаешься самоутвердиться за чужой счет? Что с тобой делали раньше, раз ты вырос в такую выскочку, которой лишь бы внимание любой ценой привлечь? Боишься, как бы никто не узнал, что за оболочкой ничего нет? Или тебя в детстве трогали большие злые дяди? Тогда, вижу, они не ошиблись. Знаешь, если ребенок родился шлюхой, это сразу видно. Тэхён молчит. По его выражению почти не видно, что творится внутри, но что-то все-таки пробивается вверх. Щеки бледнеют, ни кровинки не остается на лице, а Чонгук злобно впихивает Хэмингуэя обратно, не заботясь об уголках обложки. И почему-то не чувствует радости от молчания со стороны. — Я тебя ненавижу, — тихо произносит Тэхён. И, разворачиваясь, выходит. Кажется, у него дрожат руки. И кажется, он в первый раз сказал это совершенно искренне. Чонгук растерян. По каким-то причинам слабый голос, голос задетого человека, не понравился ему так, как он хотел. Неужели Тэхён действительно расстроился? Чонгук даже не рассчитывал на такой успех, он просто выстрелил наугад, кинув в него информацией, которую сама Борам ему же и добыла. Просто собирался позлить, посмотреть реакцию. И почему-то эта реакция ему не понравилась, Тэхён должен был продолжить цапаться, а не… А не вот так. Чонгук выходит из библиотеки в какой-то прострации. Что-то, прижатое к полу сознания, отчаянно дергает выбившимся из-под груза хвостом. Видимо, этим чем-то была совесть. Внезапно возникшую идею пойти и извиниться Чонгук отметает скорее, не желая думать о том, что ее принесло. Подумаешь. Они сыпали оскорбления, сколько друг друга знали. Ничего особенного. И все-таки… его руки дрожали. Чонгук никогда не видел Тэхёна плачущим, за исключением того вечера, когда он ворвался в его комнату, да и тот случай остался осадочком на душе, создавая ощущение, что виноват в этом был он, Чонгук. Виноват, раз позволил такое допустить. Все это ворохом копошится у него в голове. Копошится в понедельник. Копошится во вторник. Копошится в среду. В четверг Чонгук ловит себя на мысли, что так и до сумасшедшего дома недалеко. Борам, выслушав его сумбурный рассказ про ссору, схватилась за голову. Нет, Чонгук, конечно, идиот, но не обязательно же так реагировать! — То есть, еще раз. Ты сказал ему все, что я про него накопала, он погрустнел и ушел? — Ну да, — Чонгук кивает, отпив чая со льдом. Юнги показывает палец вверх. — Молодца. — Молодца? Ты его хвалишь за это? — девушка, кажись, сейчас изовьется вся от гнева. — Вы хоть понимаете, что вы натворили?! — А что они натворили? — Хосок тоже не въезжает. — Они же и так все время друг друга грязью поливают. Что тут такого? Борам закрывает лицо руками. Ее локти трясутся от нервного смеха. — Ну и идиоты… — Я не понимаю, — Чонгук мотает головой. — Что не так? — Ты правда не догадываешься? И про Намджуна тоже? Имя вызывает желание кусаться и брызгаться слюной. — При чем тут он? — Ну ты, Чонгук-и, тормоз… дуб дубом, ей-богу… Она вдруг стонет, вскакивает с места, и, наметив сестру в другом конце помещения, быстро улетучивается в ее направлении. Каблучки звонко отбивают об пол. Та, видя летящую к ней на всех парах Борам, как-то недовольно куксится. Видать, у всех Кимов в этом мире семейные проблемы. Дэдди ишьюс. Только без «дэдди». Просто ишьюс. Хосок с Юнги переглядываются. — Бабы, — произносят в унисон и пожимают плечами. — Фиг их поймешь. — Что-то Намджуна и впрямь долго не видно, — с натяжкой поднимает тему Чонгук. — Не знаете, где он? — Понятия не имею. Что ты ей сделал? Почему она тебя дубом назвала? — Хз. — Может, подкатывает? — Юнги передвигает стакан, будто ставя ставку. — Или сливает, — Хосок выравнивает ставку своим. — Тоже вариантик. А, Чонгук? Плохо у тебя по любовным фронтам. Чонгук хмурится. Какое фронтам? Они друзья, ну, вроде как. Она ему сливает инфу про голубого. Даже не так, про голубого в квадрате, потому что смысл и тот и тот подходит. Он ей… видимо, донор нервных клеток и потраченного коту под хвост времени. От странности этой девушки порой начинал подергиваться глаз, и Чонгук молился, чтобы однажды она нашла себе парня, и, наконец, успокоилась. Шансы уменьшались. Попойка была назначена на субботу, и список приглашенных откровенно пугал — число имен переваливало за сорок. Чонгук вздыхал, потуплял скромный девичий взор, и вообще, делал все возможное, чтобы донести до своих друзей: он не пойдет. Нет, не интроверт он. И не социофоб. И не болеет. Просто это действо намечается не ой-где, а на хате у синеволосых. Встретить Кима в нетрезвом состоянии еще раз ему нисколько не улыбалось. — Не придешь, накачаем тебя морфием и сами притащим. Чонгук фыркает. — Валидолом б лучше накачали. Мне бы хоть получше стало. А Хосоку хоть бы хны. Валидол так валидол. — Сколько пачек? — Это шутка! — Хорош ныть, — Юнги, бодро залетая в Чонгукову комнату, сразу берет дело в свои руки. — Выбирай, либо ты идешь, либо ты идешь. — А третий вариант? — Сдавать философию будешь по своим конспектам, а не по моим. — У меня нет своих… — Значит, ты выбираешь один из первых двух вариантов. — Ты знаешь, что Кант посчитал бы твои действия аморальными? — Чонгук с утреца даже проявляет некоторые умственные способности. — Он бы осудил любую попытку шантажировать. Категорический императив запрещает вымогательство в любом… — Я предпочитаю Маккиавелли, — парирует Юнги. — Цель, как говорится, оправдывает средства. — Статья номер двести восемьдесят три: запугивание. — Да иди ты, — Хосок закатывает глаза. — Ты что, уголовный кодекс наизусть выучил? — Пришлось, — Чонгук складывает руки на груди, как бы пытаясь закрыться от неугомонных друзей. — Он меня вынудил. — Я всего лишь пытаюсь вытащить тебя из дома. — Ты смерти моей хочешь. — Поверь мне, Чонгук, — начинает раздражаться, — если бы я хотел твоей смерти, я бы давно уже подсыпал тебе в кружку атропину. Иногда правда очень хочется, если честно. — Статья двести восемьдесят три… — Да хватит уже! Чонгук вздыхает. Юнги, конечно, прав, это всем ясно. И ему тоже стоит отвлечься. Сходить куда-нибудь, пусть даже это будет вечеринка для третьекурсников. Он опускает голову, делая вид, что думает, а в душе уже давно согласился. Пусть с ним делают, что хотят, ему уже все равно. После нас хоть потоп... Окончательно его добило известие, что Намджуна на вечеринке не будет. И еще раз окончательно, что на вечеринке будет Тэхён. И в итоге, после всех распрей, Чонгук-таки притащился к Кимам. Как и упоминалось, было это в субботу. Во второй раз атмосфера стоит диаметрально противоположная. Нет больше уюта маленькой компании, какой-то тени уверенности, стабильности. Снова шумно, но музыка уже совсем другая, а, врезавшись в коридоре в третьекурсницу с размазанной по лицу помадой и злым взглядом, он понимает, что что-то в этой жизни явно упустил. Пьяный в хлам мальчишка, которого он видит впервые, валяется в туалете, ласково обняв унитаз. Из-за закрытой двери доносятся подозрительные всхлипы. На полу в коридоре разлито сладкое шампанское. И начинается она, вторая часть марлезонского балета. А время-то всего одиннадцать. Чонгук, если честно, большие вечеринки не очень любит. В доме ему половина лиц незнакома вообще. Вторая половина сгруппировалась возле дивана, громко о чем-то перекрикиваясь и тасуя карты. На полу стоят аккуратными стопками столбики жетонов, красных, белых, синих, черных. Юнги сидит в центре, с Чимином справа и какой-то брюнеткой слева. Хосок устраивается возле столика, подъедая чипсы прямо из пакета. Близняшки расположились рядом, и, словно сговорились заранее, обе в розовых блузках и белых джинсах. Даже макияж одинаковый, цвета персиков. И пахнут они чем-то слащавым, неприятно-девичьим. Трезвость мешает жить, и Чонгук глотает из первой попавшейся бутылки какую-то горькую фигню. — Мы играем в покер на раздевание, ты с нами? О-о. Чонгук даже улыбается. — Конечно. Не колеблется, потому что Юнги в покере — абсолютный провал. А Чонгук очень, очень хочет видеть его позор. Нет, он не злой. Ну, может, совсем немножко. Но Юнги сам его сюда затащил, сам должен поплатиться. Это карма, детка, ничего личного. Детка появляется с бокалом сакэ. — Тэхён! Садись к нам. Нет, нет, нет, нет. — Во что играем? Пожалуйста. — Покер. Проигравший в туре снимает один предмет одежды, или выполняет желание победителя на выбор. Он же не согласится на такие бесчеловечные условия? — Щас. Господи. Ким на него не смотрит. Зато Чонгук, сам того не замечая, глазеет все пять минут, пока идет распределение жетонов и раздача карт. Тэхён непривычно просто одет. На нем белая футболка с коротким рукавом, черные брюки, волосы чуть растрепанны, загоревшая кожа выделяется среди остальных цветов, уж о шевелюре не упоминаем. На левой руке нацеплены спортивные часы. На правой, правда, ничего нет. Тэхён садится через одно место от него, и легкий запах одеколона долетает до ноздрей. Хосок, сканируя присутствующих серьезным взглядом, раздает карты. Вообще, в старших школах, по мнению Чонгука, подросткам обязательно должны каждый год раздавать какие-нибудь брошюры с правилами по жизни. Чего не делать. Вроде как: правило 1. не играть в покер на раздевание. правило 2. НИКОГДА не играть в покер на раздевание. правило 3. НИКОГДА НЕ ИГРАТЬ В ПОКЕР НА РАЗДЕВАНИЕ, ОСОБЕННО ПЬЯНЫМ. Было бы, считает Чонгук, неплохо. Особенно для дубов. Первый круг он безнадежно проигрывает, но умудряется все равно остаться предпоследним. Юнги, вздохнув, стягивает с себя футболку. Смазливый блондинчик справа от него давится соком. — Ой, не делай вид, будто ты никогда этого не видел, — выдает Хосок, и женская часть их компании мгновенно поворачивает головы. — Он шутит, — Юнги запивает проигрыш стопкой джина. — Молчи, — бормочет Чимин. И почему-то заливается краской. Юнги толкает его в плечо. Хосок понимающе улыбается. А Чонгук? А Чонгук дуб. Тэхён продолжает молчать. Почему он так много молчит? Второй круг Чонгук опять проигрывает, но остается на втором месте. Близняшки, переглянувшись, обе стягивают капроновые носки. Хосок считает это жульничеством. Заинтересовавшаяся игрой парочка ребят чуть старше подходят к их кружку. Один из них нагибается, что-то шепчет на ухо Бохён. — Я же не виновата, что у меня валет, — отвечает та. Чимин откидывает, наконец, голову назад, просит не давать им советов. Парень не слушает, подсаживаясь к девушке, вполголоса втолковывает ей правила. Садиться за покер, не умеючи играть? Ну дура дурой же. Следующий раунд Чонгук проигрывает с треском. В смысле, действительно проигрывает. Раздеваться под цепкими взглядами десятка людей не слишком-то приятно. Чонгук быстро снимает футболку, прячет ее за спину. Мурашки пробегаются по коже, когда он ловит на себе пару глаз. Тэхён смотрит жалкую долю секунды, делая вид, что ему нифига не интересно, и тут же тянется размешивать карты. Да ну его, думает Чонгук. Пусть. Нет, у него нет комплексов относительно себя. Он в свое тело много сил вложил. Просто неловкость ситуации не смягчает даже градус. А что мы делаем, когда алкоголь не помогает? Правильно, пьем еще. Он выпивает полстакана какого-то невкусного ликера, пока не слышит, впервые за весь вечер, его голос. Тэхён просит у пришедшего парня банку газировки. Чонгук почти не шевелится, пока он говорит. Какой-то Ким… выключенный. Следующий круг Тэхён оказывается в проигрыше, со старшей картой в десятку. — Не везет в игре — повезет в любви, — пророчески изрекает Хосок с высоты своей мудрости третьекурсника-сэнсэя. — Желание, — расслабленно отвечает тот. — Желание? Ну, как знаешь. Ответь честно на один вопрос от каждого из нас по кругу. Я начинаю. Кто сдал нашу переписку в деканат тогда, зимой? Тэхён слегка вздрагивает, но овладевает собой быстро. — Сону. — Я так и знал! Чонгук, кажется, впервые видит Хосока таким злым. — А кто рассказал ему, м? — Хоби, один вопрос уже был, — встревает Чимин. — Не надо, чувак. Я рассказал, — Тэхён смотрит ему в глаза. — Доволен? — Ну конечно, — Хосок горько усмехается. — Кто же еще, Тэхён. — Я не знал, что он нас сдаст. — Забей. Следующий на очереди — Юнги. Чонгук молится, чтобы все не пошло не по плану. Хотя что там, все давно уже идет не туда. Не надо все-таки было играть. Но Юнги под разочарованные вздохи девушек свой ход пропускает. Великодушно, да. Выпитого становится многовато, когда карты под глазами начинают расплываться. Чонгук решает взять перерыв, на секунду залезает в телефон, видит непрочитанные от Миён, удивленно вскидывает брови. Проснулась? — Гони историю с Дэйном. Все непонимающе смотрят на него. — С кем? — Он знает, — Чимин сверлит друга взглядом. — Давай. Ким как-то неуютно ежится, и пальцы сильнее сжимают узкий стакан. В глазах проносятся сомнения. — Что ты хочешь знать? — Как вы познакомились? — В интернете. — Кто такой Дэйн? — Борам вопросительно смотрит на Чимина. — Имя английское. — Это его бывший. Американец. — Он из Теннесси, — перебивает Тэхён. На скулы проливается розовый цвет. — Мы расстались, это уже не важно. — Ты с ним переписываешься, — Чимин все не унимается. — Я видел. Он приезжает? Тэхён кивает просто, без лишних слов. — Когда? В этом месяце? — Через две недели. Почти шепотом. Чимин хлопает друга по плечу, будто не заметив, как нарисовал между ним и Чонгуком черту, длинною во всю жизнь. Не то, чтобы Чонгук не знал, что в чужом мире были другие люди, были и важные, определившие многое, конечно, он это осознавал. Но почему-то в очередной раз — словно открытие. Изменившийся тоном, блеск в глазах, тяжелая тишина после. Бывшие. Бывшие всегда возвращаются, говорят. В мире Тэхёна были важные люди, Чонгук же был на периферии. Нет, он все это знал. Знал, конечно. Ничего странного в этом нет. У Чонгука тоже свой, отдельный мирок, свои люди, цели. Это же нормально. Совершенно нормально. Из мыслей его вырвали женские вопросы. Девушек, как известно, интересует одно. Первая просит описать идеальный тип девушек и парней. Тэхён даже не задумывается. — Мужественные парни, женственные девушки. Томбои — не мое. Цветочные мальчики — тем более. — Бишка с предпочтениями, — фыркает Юнги. Они, по плану, все еще в контрах. Игра-то не изменилась, поди. Чонгук тоже должен бы подтянуться. — Беру от жизни самое лучшее. Какие там еще вопросы? Мандаринка хмыкает. — Кто в этой комнате самый мужественный? Чонгук закрывает глаза. Я ее придушу, думает. Отравлю чем-нибудь. Чем мне там Юнги угрожал? Атропином? Вот им и убью. Тэхён усмехается. Его голос возвращается на свои привычные вибрации — низкий, глухой, почти интимный. И нотки перца. Издевка. Насмешливость. — Чонгук. Чонгук распахивает глаза. Все выглядят… странно. Кто-то удивленно. Кто-то, наоборот, смотрит с пониманием. Чонгук щурится, отыскивая в этих переплетениях людских взаимоотношений подвох. Кто лжет? — Твоя очередь, — медленно добавляет Ким. Тишина бьется с хрустальным звоном. А он даже не успел придумать вопрос. — В какой позе хотел бы сейчас? И нет, Чонгук не парится, что его слова звучат двояко. Совсем. Он уже ни о чем не парится. И на шелест голосов и на тихие девичьи ахи ему совершенно плевать. Тэхён разглядывает его с тем самым интересом открывшего новый атом ученого, языком машинально чертя внутри щеки что-то. Привычка, видимо. Дурацкая. — С парнем или с девушкой? — И то, и то. — Я люблю, когда девчонка сверху, — медленно растягивает слова. — Но, если с парнем... на весу. Спиной к стене. Удержишь? А Чонгук все не затыкается. — Хочешь поглубже, да? Ким сверлит его заживо из-под хрупких ресниц. Поблекшие волосы отдают морской лазурью. И пахнет он… боже. — Ага. Чтобы яйца вжимались в зад. Вот такая я шлюха. Проблемы? — Никаких. Кашель, раздавшийся справа от них, прерывает зрительный контакт. Чонгук тянется к воде, но нечаянно берет соджу. Правда, замечает это только после третьего глотка. Виски невыносимо жжет. Последние вопросы он пропускает. Следующие три раунда проходят скучно. Чимин, проигравший первый из них, снимает рубашку, оказываясь нагим по пояс. Чонгук со слабым интересом рассматривает его тело. Подтянутое, но какое-то… хрупкое, что ли, аккуратное. Как раз такое, какое не нравится Киму, может, поэтому они и друзья, а не что-то большее. Без блузки и в одном лифчике остается Бохён. Мандаринка ржет над сестрой, проигравшей с фулл-хаусом на руках. Чонгук, за всю игру не получивший ничего выше тройки, не жалуется. Шелковая ткань, мягко обрамляющая грудь, оставляет мало места для фантазии. Мужское внимание второй половины гостиной привлечено к их кружку по щелчку пальцев, наверное, больше еще и потому, что близняшки считаются самыми симпатичными на факультете. После Миён. Но оставим Миён в стороне. Девушка, сидевшая прежде между ним и Кимом, сама первой выходит из игры. Чонгук думает, стоит ли придвинуться ближе, когда ему кричат, чтобы так и сделал, а то пробел слишком большой. Пробел. Большой. Наверное, это у Чонгука пробел в голове, раз он так много думает о всякой фигне, но вблизи запах Тэхёна долетает так часто. — Твоя очередь, Чонгук, — напоминает Юнги. — Уравниваешь? Чонгук выбрасывает. — Я пас. Как тяжело. Несмотря на дрянные карты, игра дается терпимо. Скорее всего, из-за неопытных соперников. Из всех присутствующих как следует умеет играть разве что Чимин с Хоби, ну, и Борам тоже неплоха. Остальные — не очень. Тэхён, кажется, видит карты насквозь, но как будто не желает сосредоточиться, не уделяет игре почти никакого внимания. Чонгук оказывается в выигрыше, блондинчик наступает ему на пятки. А потом Ким снова проигрывает. — Желание, — повторяет он. Индифферентно. — Стой, стой, подожди, — Хосок перехватывает его руку, чтобы тот не успел выкинуть карты. — Ты уверен? Она же вытащит свой особый запрос. Не переживаешь? — Какой особый запрос? — Хосок, не лезь, — девушка отпихивает его, готовясь к веселью. — Тэхён, ты должен поцеловать одного человека из этого круга. Минимум минуту. Десять секунд на выбор. Валяй. — А, — Ким, казалось, даже не удивляется. — Вы про этот особый запрос. Да пожалуйста. Чонгук думает, что ему стоит уйти. Видеть все то, от чего он так старательно укрывался в универе, не хочется. Видеть чужие губы, целующие не его, не хочется. Не хочется рук на чужой талии, глупых смешков, подколов, всего того, что тянется черной нитью сквозь все эти вечеринки. Чонгуку пора, пожалуй, идти домой. Пора. — Чонгук, тащи свой зад сюда. Давай быстрее. Ох. Говорила же мать, что надо завязывать с пьянством. — Для чего? — Чонгук тормозит. Не то чтобы это новость. Но сейчас он тормозит так конкретно. Что за хрень? — Живо, — Тэхён хлопает ладошкой по полу перед собой. — Игра есть игра. Ничего не поделаешь. Чонгук выпадает в ступор. Этого еще ему не хватало. — Какого черта? Давай с кем-нибудь другим. Меня ж стошнит. — Взаимно, — Ким не улыбается, по нему видно, что он раздражен. — Здесь все — мои друзья. Такие игры нехило портят дружбу, а я не хочу никого лишиться. Ты единственный, на кого мне абсолютно насрать. Это, похоже, самая оригинальная просьба подарить поцелуй, которая только звучала на планете Земля. Чонгук медленно поворачивается к нему. Пульс бодренько подскакивает до ста девяноста. Видеть глаза, десятки пар глаз, уставившихся на них, как на самое большое событие века, дико неприятно. Тэхён спокойно кладет руки ему на плечи, будничным жестом проводит большим пальцем за мочкой уха. Чонгук вздрагивает, сжимая его запястье. — Не волнуйся, — произносит Ким беззвучно. Неслышные слова. Чтобы только Чонгук мог их понять. И сам наклоняется к нему, целует. Чонгук дает ему вести ровно секунды три. Потом что-то щелкает внутри. Он кладет руку ему на затылок, путает пальцы в волосах, путается сам. Удивляет себя, потому что не чувствует отторжения. Наоборот. Хочется только еще и еще и еще. Приоткрывает глаза; фон размазан, и запах одеколона оседает в горле, чтобы льдинками теперь вечно колоть и колоть. Поцелуй со вкусом сакэ и покера. Хватка на шее ослабевает. Тэхён отстраняется от него, позволив эмоциям на миг отразиться на лице. Робкий взгляд. И какая-то ранимость, что ли. Чонгук не отрывает от него восторженных и встревоженных глаз, чувствует маленький вулканчик, взрывающийся под солнечным сплетением. Тэхён снова надевает маску. Миг теплоты и слабости ушел. Все. — Хосок, раздавай карты, — глухо произносит Юнги. — Шоу окончено. Они рассаживаются по своим местам, принимаются вновь передвигать стопочки жетонов. Чонгук чувствует себя оглушенным, даже на вопросы, адресованные ему, отвечает не сразу. Тэхён же, напротив, смелеет, даже говорит вызывающе громко и звонко, и голос неприятно режет уши благополучием. Чонгук закрывает глаза, считает до пяти. Как будто его мог взволновать простой поцелуй. Подумаешь. Всего лишь игра. Остаток вечера рассыпается, от него не остается ничего. Чонгук читает сообщение, не отвечает. Юнги с Чимином отпадают первыми, сославшись на желание погулять. Хосок хмурится — время два часа ночи, но остановить их никто не решается. Они уходят, держась за руки, и Чонгук провожает их взглядом, смутно слыша отголосок мысли, повторяющей, что что-то не так. Потом кружок распадается. Чонгук остается с Хоби и близняшками, к ним подсаживается какой-то третьекурсник, затем приходит Сонхун. Он выглядит уставшим и каким-то помятым, да Чонгук и сам чувствует себя, как расплавленный сыр. Пока Тэхён заигрывает с какой-то бабой в коридоре. Как размазанный по стене расплавленный сыр. Чонгук краем глаза видит, как эти двое обжимаются, и на скулах проступают желваки. Он одновременно порывается подойти и ударить, и убежать и спрятаться, и эти противоположные векторы тянут его в разные стороны. Он остается на месте, продолжает нативно улыбаться, вполголоса поддерживать неспешный разговор. Пьет еще. Только спустя несколько минут смотреть на это становится невмоготу. Он быстро разворачивается, куда попало идет, не смотря ни на лица, ни под ноги, сам не понимая, зачем. Просто хочется уйти отсюда. Как можно скорее. Хочется домой, в тишину, в нормальное. В стабильный, и потому манящий своей прелестью мир. Где все понятно, и нет вулканчика в животе, который, к слову, делает очень-очень больно. Плакаты на стенах насмешливо орут на него названиями, знакомыми от и до. Все до единого ему известны. На втором этаже тоже полно народу. Балкон забит; там дымят курильщики, неслышно переговариваются любители айкоса. Ванная не пустует; он слышит звук льющейся воды. Небольшая столовая занята группой из восьми человек. Везде назойливыми тучками мух расселись люди. Чонгук забивается в комнату Кима, закрывает за собой дверь, съезжает по ней же вниз. В спальне тихо, прохладно дует ветер. С балкона (личного, ого, а он и не заметил в первый раз) видны звезды. На спинке стула висит одежда, под кроватью — носки. Одеяло смято. В углу стоит электрическая гитара. Но внимание Чонгука приковывает в первую очередь огроменный монитор и такой же массы компьютер. Он даже подходит ближе, осторожно касаясь пальцами черной клавиатуры. — И что мы здесь забыли? Тэхён стоит в дверях, и, кажется, не очень-то доволен. Чонгук отскакивает от стола. — Ничего. И, кивнув налево, добавляет: — Железо — ништяк. Ким усмехается. — Еще бы. Они молчат. Неловкость ситуации чуть сбивают чересчур громкие часы, плюс какие-то избытки вина еще плещутся в крови. В итоге он же и не выдерживает. — Можно вопрос? Ким приподнимает брови. — Зачем ты выбрал меня? — Я же уже объяснял. Не хочу портить отношения с остальными. — Ты зря это сделал, — Чонгук поворачивается к окну. Голова опускается медленно. — Зря, — шепчет. — Не говори, что тебе не понравилось. И не пытайся врать, честно. Другие, может, и не видели. А я — да. — Что ты видел? — Твои руки. Чонгук мучительно краснеет. Да, его руки немножко забылись. — Я был пьян. — И поэтому особенно правдив. — Я не педик, ясно? Тэхён мотает головой. — Да ради бога. Мне все равно. Взгляд забегает к ночному столику и Чонгук на мгновение отвлекается от своей сердечной язвы. — Ты что, снотворное пьешь? Ким пожимает плечами не слишком-то радужно. — У меня бессонница уже полгода. — В таком возрасте? Не рановато стареешь? — А мигрени в твоем возрасте — не рановато? Один-один, да. Чонгук по-хорошему не может, ему надо плеснуть ядом, хоть бы кто его остановил. Были бы рядом люди, они бы ему по башке надавали за тот эмоциональный паровоз, которым он собирается со всей дури врезаться в Кима, а Мандаринка наверняка бы его самолично порезала на полоски бекона за то, какую чушь он порет. Но Чонгук, как мы помним, гордый до неприличия. И еще слегка тормоз. И еще чуть-чуть, совсем легонечко боится. Своих паровозов. — Ты можешь перестать быть таким? — Каким? — Таким, — выдыхает Чонгук. Разводя руками. Он не может объяснить. Просто его все бесит. И непонятно, кто бесит больше, придурок-Ким, или придурок-он-сам. — Перестань врываться в мою комнату, — любезно просит Тэхён. — Я не люблю гостей. — Поэтому у тебя такой бардак? — Да, чтобы отпугивать потенциальных поклонниц. — Одну ты все же не отпугнул. Чонгук думает о девушке снизу, и все внутри от почек по гланды съеживается от внезапной боли. Ким ловит это несоответствие. Морщится. — Ты про Ли? Да я с ней толком даже не знаком. — Это твое дело. — Мое и только? И тебя это никак не касается, дай угадаю? — Никак. — А жаль. Может, я хочу, чтобы тебя это касалось. Чонгук замирает, так и не расслышав значение слов. Тон переменился. Тэхён снова говорил так, как тогда, в раздевалке. Да, Чонгук тогда чувствовал себя хреново, а Ким словно учуял. Но и не пытался над ним смеяться. Почему-то. Чонгук бы на его месте захлебнулся злорадством, а Тэхён вообще об этом не подумал. Странно. Ким делает несмелый шаг в его сторону, но останавливается, не в силах решиться на что-то. Чонгук внезапно дрожит. Это от ветра. — Не понимаю, о чем ты говоришь, — шепотом. Вернее, понимать не стремится, потому что Чонгук… да, сделан из дерева. Какая-то его субличность, та, что возбуждается на раз-два-три, отдала бы все бриллианты мира за еще один поцелуй с Тэхёном, потому что он, ну правда, замечательно целуется. Чонгук начинает понимать, почему вокруг него все сладким плющом вьются. Наверняка много опыта. Чонгук знает, что с ним самим и как, знает, что гормоны у него вздрогнули и ахнули, и признается себе честно. Да, отдал бы. Значит ли это что-то еще? Нет. Чонгук все еще двадцатиплюслетний, слегка запутавшийся, слегка помешавшийся парень, который все еще ненавидит запах кофе, плохую литературу, некачественную музыку и синеволосого придурка Ким Тэхёна. В список его любимых вещей до сих пор попадают чувство удовлетворения после зала, победы над сильным соперником в суде, хоррор-игры с интересным сюжетом и пончики из привезенного из-за океана Marc&Spencer. А теперь, видимо, туда же можно приписать и одеколон Кима. Он тоже очень, очень ничего. Но разве это что-то меняет? — Ну конечно, не понимаешь, — Тэхён закатывает глаза. — Ты же у нас самый умный. — Сам-то ты зачем сюда пришел? Вон, тебя куча друзей ждет. — Тебя тоже, но ты зачем-то залез в мою спальню. — Я искал тишины. — Шел бы домой тогда. — Хочешь, чтобы я свалил? — Этого я не говорил. — Значит, не хочешь? — Чонгук, — Ким смотрит на него беспомощно, опустив руки. Остатки былой дерзости давно канули в алкоголь. — Не надо. Не делай еще хуже, чем уже есть. — Вы с Намджуном встречаетесь? Он не против того, что ты занимаешься этим за его спиной? Я был бы очень против на его месте. — Тебя моральный вопрос беспокоит или мои отношения? — Так они есть? Тэхён плавно, задумчиво качает головой. — Нет. Облегчение водопадом прокатилось по всему его телу. Чонгук объяснил себе это тем, что не станет поводом для ревности в ссоре Кима с гипотетическим (тьфу тьфу тьфу) партнером. Это было бы, ну, действительно, не по-христиански. А так, Чонгук, конечно, сплошь и рядом оплот нравственности, никогда бы ничего такого не сделал. — А ты сам? Встречаешься с Борам? — А что, так могли подумать? Нет. Она мне даже не нравится. — Кто тогда тебе нравится? — Думаешь, я скажу? Ким вскидывает брови. — Нет. Но здорово, что такой человек есть. Да, здорово. Теперь они оба могут разойтись по своим партнерам, пожениться, быть счастливы во веки вечные и друг друга совершенно не беспокоить. Так? Ведь так, да? Один нюанс, Чонгук уже давно и бесповоротно влюблен в себя красивого, а остальные его как-то не интересуют. — Здорово, — глухо подтверждает он. А к тебе как раз, вроде, приедет этот-как-его-там-из-Америки. Клевые отношения. Парень пересечет для него половину земного мира. Счастливые, наверное. Он был бы счастлив. Чонгук воображает себе сцену встречи, Кима, кидающегося этому неизвестному на шею, слезы, капающие на пол аэропорта, радость в волшебных глазах. Что-то душит его, давит. И перегрызть охота глотку хоть кому-нибудь. Как назло, правда, под рукой для перегрызки только Ким, ни в чем, вроде как, пока не повинный, а презумпция невиновности все еще работает. Дверь по-старчески хрипит, впуская внутрь немного шума. — О, — Хосок округляет глаза, увидев их вдвоем. Надумал что-то не то, гаденыш. — Я не помешал? Чонгук, у меня для тебя кое-что есть. Тэ, ты тоже сюда иди. Гляньте. — Это что? — брови ползут вверх. — Кокаин? Откуда? — Юнги принес, — быстро, выдавая с порога чужой секрет, объясняет Хосок. — Надо? — Да, — Тэхён тянет руку к пакетику. — Нет, — Чонгук встревает между ними, хватает чужие пальцы, стискивает их, несильно, правда. — Не надо. Давайте без нас. — Почему? — Ким возмущенно отталкивает его, но Чонгук и не думает выпускать его руку. — Я сто лет не принимал! Не решай за двоих! — Хоби, нам ничего не нужно, до свидания! — Чонгук захлопывает дверь перед его носом, оборачивается к своей синеволосой трагедии, ослабляет хватку. Тэхён походит на ребенка, которому не дали сладкого. Руки в бока, взгляд молнии мечет, нос смешно сморщился. Это почти забавно. — Почему? — повторяет трагедия. — Почему, почему! Потому что кокаин с барбитуратами не мешают, дебил! Тэхён аж давится от такой наглости. — Да какая тебе разница! — Ты же умереть можешь! — Разве не к этому ты стремишься? Зачем останавливаешь? — Я не хочу пройти по двести пятьдесят второй, больно мне это нужно! — Ты уже горишь по триста девятнадцатой! Чонгук замирает, а потом, обессилев, вдруг улыбается. Роняет лицо в ладони и тихонько давит в себе смех, удивляясь тому, как его настроение прыгает из одного полюса в другой, стоит лишь завидеть этого человека. И впрямь, забавно. Он-то себя считает флегматиком, уравновешенным, спокойным, а тут… то рыдать, то плакать. А обычно и то, и другое сразу. Гротеск. Тэхён непонимающе пялится. — Что тут смешного? — Да так… — Чонгук прячет улыбку. — Ничего. Ты смешной. — Кто бы говорил. Из соседней комнаты доносится Крис Айзек, и Ким белеет, вслушиваясь в текст. Хорошо, что Чонгук не знает английский.

...