Встать! Суд идет

Чонгук с радостью хотел бы утверждать, что он не сошел с ума, и что при очередном визите к Кимам он не подсмотрел в ванной гель для душа, принадлежавший сами-знаете-кому, что он не сходил в магазин еще в тот же день и не купил себе такой же, и что он не сидел битый час на полу в ванной, вдыхая аромат и улыбаясь, как чокнутый. Хотел бы он и не признаваться, что запахи, хоть и схожи, но все-таки отличаются, потому что к тому, лучшему, примешивалось что-то еще. Про этот случай вообще упоминать не стоило, так как Борам, живо уловив его туманное замечание, начала допытываться до правды, а потом долго сидела и молчала, да еще с таким видом, будто ее сейчас стошнит. Казалось, она злилась, и не могла объяснить почему. Но, быть откровенным, Чонгук и сам заметил, что люди на него часто злятся в последнее время. А если не злятся, то ведут себя, как Хосок, вечно появляющийся на горизонте и вбрасывающий туманные намеки в виде странных пословиц, а потом исчезающий, будто его и не было. Но больше всех почему-то бесился Чимин. Чонгук как-то за обедом спросил у Юнги, почему последний его так ненавидит. Юнги пожал плечами и пробормотал что-то вроде «предчувствует битые тарелки». Что это значило, понять, видимо, никому не дано. Работа продвигалась не очень. Они кое-как поодиночке дома разобрались с презентациями; за конкретные планы уроков еще, правда, никто даже не садился. До первого занятия оставалось шесть дней, и Чонгук ради подготовки даже отказался участвовать в дебатах. Его команда без лидера, как и ожидалось, не очень хорошо выступила и оказалась на пятом месте. Это, конечно, не так страшно, хотя Чонгук кусал локти от напряжения, наблюдая за ребятами издалека. Тэхён тоже жертвовал, в первую очередь своими тренировками. Порой, когда они сидели вдвоем в гостиной, обсуждая что-то, ему звонил тренер. Тэхён всегда сбрасывал. — У тебя не будет проблем? — спросил Чонгук как-то. — Будут, еще как. Но я все равно не могу его больше слышать. — Ты уверен? Тебе не обязательно проводить тут все свое время… — Нет, я хочу победить, — Тэхён упорно настаивал на своем. Но, несмотря на это, уверенности в победе не было. Чонгук даже начал переживать — если они не выиграют, они ничего не получат и смысла в этих долгих часах работы не будет. Хотя нет, кое-что все-таки есть. Между ними с Кимом установилось хрупкое перемирие, временами, правда, немного фальшивое и странное. Они могли иногда общаться нормально, а могли язвить друг другу с первой же фразы, и последнее случалось, когда у Кима или у Чонгука было плохое настроение, то есть, в общем-то, почти постоянно. Иногда плохое настроение было у обоих сразу, и тогда Чонгук перебирал в уме все возможные и невозможные оскорбления, а Тэхён бросался обидными фразочками так метко, что невольно попадал в цель. Чонгук не знал, как это происходит. Просто в один момент он ощутил тяжелый удар железобетонных слов. Они упали на него, вдавили отпечаток. Впервые в жизни Чонгук не знал, что сказать; он стоял тогда неподвижно посреди гостиной, и язык подводил его, подводил слух, мозг тоже изменял. Тэхён в тот раз быстро извинился, подошел сзади и обнял, но Чонгук все равно ушел. В ушах эхом висело чужое «неуверенный, выскочка, ведешь себя как ребенок». В задворках памяти таилось «кому ты что пытаешься доказать, если тебя все равно не начнут любить больше». Чонгук слабо понимал, что правда все сказанное, но слышать это было чересчур. Тэхён не имел права лезть глубоко, но залез. И теперь впускать кого-либо глубоко не хотелось. Тэхён позвонил ему тем вечером. Они проговорили до трех ночи, перебирая все, что приходило на ум. Чонгук втайне жалел, что он не там, не вместе с ним. Просто хотелось обнять еще раз. Почему? Он не знал. Чайка в нем орала порой, захлебывалась собственными криками и кровью. Ну как достучаться до глупого мозга? Никак. Слишком много условностей, сдерживающих факторов, причин, по которым сделать это не получалось. Всякий раз, когда они случайно касались друг друга, она в отчаянии металась по грудной клетке. Ей вторило назойливое и приставучее давление, своевольно прыгающее вверх и вниз, как ему казалось, без каких-либо закономерностей. Чонгук был дубом. Так, незаметно, пролетел апрель. Первый урок прошел… нормально. Дети, правда, оказались в силу возраста несносными, никакого содействия не проявляли и в заданиях участвовали через крайнее «не хочу». Чонгук даже психанул в конце, но Тэхён разрулил ситуацию и быстро привел его в себя. Среди подростков он выказывал такое самообладание, что Чонгук невольно восхитился — сам-то он еле сдерживался, чтобы не начать орать на всех подряд. Детей он недолюбливал. Так или иначе, еще шесть занятий было впереди, и они писали программу для каждого, придумывали задания, вопросы, пересылали друг другу фотки учебников и десятки полезных ссылок. В пылу работы Чонгук даже забыл свою былую ненависть и в универе то и дело подходил к нему просто поговорить, задумчиво, не замечая того, что совсем выпал из образа кровного врага. Чимин, правда, все так же враждебно посматривал на него, но ничего больше не говорил. На людях они с Юнги были потрясающе незаметными, и об их связи постороннему человеку было не догадаться, наедине же он их никогда не видел. Факт отношений вызывал смешанные чувства. С одной стороны, это было чем-то неприятным и слегка отталкивающим. С другой стороны, Юнги был счастлив, и Чонгук не хотел мешать ему своим мнением. Однако что бы он не делал, легкое чувство отвращения к однополым отношениям не могло вот так взять и уйти, особенно после многократных разговоров с родителями на эту тему. Всякий раз, когда она звучала в доме, отец недовольно морщился и старался сделать вид, что этой проблемы воообще не существует, а мать, не стесняясь в выражениях, начинала рассуждать о том, как ей не нравятся все эти новые порядки, и что «раньше такого не было». — В древней Греции это было самое обычное дело, — не выдерживал иногда он. — Ну, Чонгук, есть разница между Европой и нами. — Вы просто держитесь за свое консервативное, устаревшее еще три века назад, мышление. — Это называется «традиционные ценности». Закрыли тему. — Нет, не закрыли. А если бы я чисто теоретически влюбился в парня, м? Вы бы перестали считать меня своим сыном? Мать морщилась. — Нет, конечно. Но мы бы предпочли, чтобы ты привел в дом девушку. — Разумеется, — Чонгук не мог сдерживать злую иронию. Он и сам не понимал, к чему все эти разговоры. С родителями хотелось спорить. Он, естественно, понимал, что его будут любить и ценить с любой ориентацией, в конце концов, у него здравомыслящая семья, с которой, вообще-то, ему жутко повезло. Даже если бы он и переметнулся на темную сторону, родители бы повздыхали неделю и смирились. И все же ему хотелось их провоцировать, мусолить по кругу одну и ту же тему, будто это могло к чему-нибудь привести. Борам последние недели три мало объявлялась, объясняя это тем, что кошмарно занята. Один раз она упомянула про желание, которое Тэхён ему должен, желая убедиться, что Чонгук не потратил его на какую-нибудь ерунду. Напомнив, чтобы обязательно использовал его только с ее согласия и в самом-самом крайнем случае, она снова умчалась. Зато к тому времени на горизонте вновь нарисовался Намджун. Вот уж кого Чонгуку не хотелось видеть от слова совсем, так это его. Каждый раз, когда они с Кимом обсуждали что-либо, он теперь возникал рядом и активно существовал, мозоля глаза одним своим присутствием. Ничего не говорил, только смотрел немного насмешливо, придерживая спинку чужого стула. Чонгук смотрел на его накачанные (наверняка при помощи химии) руки, вспоминал слова Кима о том, что он предпочитает мужественность, и предсказуемо бесился. У Тэхёна в глазах сверкало понимание, но он тоже ничего не говорил. В подобных недомолвках тащился паровозом и пыхтел весь месяц. Приближалось последнее занятие с детьми. То, на котором предстояло объяснить им суть судебной симуляции и создать свой случай. И чем ближе был суд, тем больше они ругались. Сначала поводом служило преступление, на котором они все не могли сойтись. Чонгук предлагал убийство, Тэхён утверждал, что защита будет слишком сложной и настаивал на воровстве, которое Чонгуку казалось банальным до жути. Позже поводом стали регулярные опоздания, так как они оба периодически задерживались то в универе, то дома, и оба обладали слишком вредными характерами, чтобы написать и предупредить. В конце концов поводом для ссоры вообще стала плохая погода. Чонгук, который был не уверен в том, с ним что-то не так или все-таки с Кимом, ушел домой раньше положенного, а на следующий вечер заявился с четырьмя банками энергетика. — Пока мы не закончим, я не уйду. Всю ночь будем сидеть, если надо, понял? И даже не пытайся, — он остановил его, видя, как тот хочет что-то возразить. — Мне завтра вставать в шесть утра, — Ким забился в угол дивана, поджав под ноги подушку. — Ночку не поспишь, ничего страшного. — Давай завтра? — Завтра я не могу. Матери обещал на работе помочь. — Но у нас еще ничего не готово… мы не успеем за сегодня. Но Чонгук необычайно решителен. — Поднимай свой зад и пошли работать. Тэхён кутается в одеяло, всем своим видом выражая полную незаинтересованность. — Ничто в этом мире сейчас не способно поднять мой зад. Погуляй еще полчасика, я пока вздремну. Раньше даже не приходи. — Ничто не способно, говоришь? — Чонгук подходит к нему быстрым шагом, хватает его вместе с одеялом и направляется с ценной ношей прямиком к лестнице. Тэхён от неожиданности даже не успевает возмутиться. На четвертой ступеньке, правда, все же брыкается, хватаясь за перила и яро вырываясь, только вот Чонгук не дает. Во всех смыслах, кстати. — Сиди тихо. — Я тебе яйца откушу! Чонгук усмехается: — Статья триста один — телесные повреждения, причиненные в результате изнасилования… — Ни слова про изнасилование пока не было! — …или покушения на преступления, предусмотренные статьей двести девяносто семь… — Размечтался! И вообще, закон не уточняет, что будет, если принуждение идет от пассивной стороны, — Тэхён ерзает на его руках, притягивая к себе одеяло, чтобы он не споткнулся. — Так что гниет твоя статья. — Какая жалость. А я уже надеялся упечь тебя на пару лет. Тэхён недовольно фыркает. — Да ты бы просил еще и еще, — добавляет он совсем тихо. Но Чонгук слышит. Прячет улыбку. И осторожно опускает его на кровать. — Аж руки устали. Тебе пора худеть. — Это тебе пора увеличить нагрузку в зале! Слабак. — Разве не ты назвал меня самым мужественным, м? — Чонгук поднимает руки и демонстративно напрягает бицепсы, еле сдерживая смех. Тэхён запускает в него подушкой. — Я передумал. — М-м-м. Зря. — Я просто так это тогда сказал, — Тэхён, краснея, опускает голову. — Некого было больше назвать. — В доме было сорок человек. — И половина из них — девочки. — Хочешь сказать, я не в твоем вкусе? Чонгук спрашивает об этом, не задумавшись, даже значения особого не придает, не догадывается, как сильно его слова будоражат слух, какую волну они поднимают в другом человеке. Тэхён медленно качает головой, затем вдруг кивает, понимая, что это все равно ничего не значит. — Может, и в моем, и что? Много кто тоже. — Нет, скажи честно. Я тебе нравлюсь? — Чисто внешне — может быть, — Тэхён отчаянно уклоняется от вопроса. — Характером — тебя хочется пристрелить. — Так, значит, нравлюсь? — Нет… — Ты врешь, у тебя глаза бегают. — Нет, ты мне не нравишься, ясно? — он вскакивает с кровати, пересекает комнату, резко распахивает балконную дверь. Внутрь врывается порыв ветра, запах ливней. Тоскливо. — Ясно-ясно, — буркает Чонгук. — Так. Просто убеждаюсь. — Не задавай мне таких вопросов. — Почему? — Потому что это все равно ни к чему не приведет. Чонгук слышит его ослабший голос, горечь, отведенный в сторону взгляд. Как всегда, они скользят вокруг важной темы, которую он не может никак прощупать. Перемена в чужом настроении привычна, Тэхён часто меняется в лице, часто переходит от крика к шепоту и от смеха к внезапному игнору, но все же… — Давай уже за работу, — Ким собирается, звучит почти так же весело. Маскирует грусть. — Нет уж. Ты мне с такой кислой миной всю продуктивность испортишь, — Чонгук подходит ближе, почти вплотную. Тэхён поджимает губы. — Сам ты кислый. — Ах, значит, так? — чужая рука летит по бедру, замирает на животе, затем двигается влево. Указательный палец тычется в бок. Тэхён отскакивает от него как ошпаренный, с широко распахнутыми глазами. — Ты чего? — Чонгук заглядывает ему в глаза. — Боишься щекотки? — Нет, — отвечает он, быстро закрывая чувствительные участки тела. На лице Чонгука расцветает чудовищная ухмылка. — Правда? Сейчас проверим. Иди сюда. Ким отступает к стене. Делает беспомощный рывок. Но все бесполезно, бесполезно, потому что комната маленькая, а Чонгук… Чонгук сильнее. Визг, кажется, слышен на весь Сеул. Чонгук снова подхватывает его на руки, бодрым шагом относит на кровать, с каким-то садистским удовольствием хватает за лодыжки и водит по подошвам пальцем. Тэхён крупно вздрагивает, дергает ногой, и в глазах отчетливо светится страх. Чонгук прижимает его к матрасу, руками заползает под футболку и добирается до низа спины. Ноги и кулаки прилетают в него без разбору, Тэхён бьет, зажмурившись, крича, с резкой силой, каковой не было никогда ранее. Пальцы тараканами бегают у него по животу, по бокам, в подмышках. Из глаз льются слезы, смех смешивается с криком, воплем и ударами. Чонгук получает в челюсть, но даже не злится за это, слишком увлеченный своим делом. А потом Тэхён перестает извиваться и вырываться. Ладони жмутся к телу, слабо закрывая его от чужих. Чонгук наконец останавливается, переводит дух и садится. Он доволен; больше не грустит. — Ну как? Однако, не услышав ответ, он встревоженно склоняется над ним. Тэхён крупно дрожит, руки прячут лицо; он плотно прижал колени к груди, стараясь максимально закрыться, а подошвы налеплены одна на другую, чтобы до них было не добраться. — Тэхён? Он осторожно протягивает руки и отнимает его ладони от лица. В следующую секунду ему прилетает по шее. — Отстань от меня! Улыбка тухнет. Слезы крохотными шариками скатываются по красным щекам. Чонгук только сейчас замечает, что он напуган; сбился в кучку, кожа покрыта мурашками, и весь трясется почему-то. Он делает попытку погладить по руке; Тэхён отдергивает ее, отдергивает ноги, и вообще… хочет быть как можно дальше. — Я же просил остановиться… — шепчет Тэхён. Голос не узнать. — Тэ… — Я ненавижу щекотку. Ненавижу. Почему вы это делаете? Почему вы всегда трогаете там, где мне это не нравится? Чонгук подсовывает руки под спину, аккуратно приподнимает его, сажает рядом и тихо прижимает к себе. Тэхён всхлипывает, обвивает его шею. Носом утыкается в плечо. Его дыхание, рваное и жалкое, постепенно успокаивается. — Ненавижу. Не переношу это. — Прости. — Я просил не делать… ты же знаешь, что я не смогу вырваться… — Я хотел рассмешить тебя. Извини. Пожалуйста. Я не хотел. — Вы всегда так оправдываетесь. И вам все равно, что говорю я, — он шмыгает носом, льнет к нему сильнее, поддаваясь нежным поглаживаниям, пока Чонгук рассматривает каждый участок тела. Тэхён изумителен. На него невозможно глядеть без спертого дыхания, без расширенных от восторга зрачков. Гель, к которому теперь примешался запах чего-то еще, шлейфом окутывает мозг. Чонгук понимает наконец, что это был запах его тела, тот, который нигде и ничем не купишь. Чайка утихла, уснула в своей клетке. — О чем ты? — он старательно избегает мест, на которых может быть неприятно. — Кто «мы»? Кто делал так же? — Он не делал так же, — Тэхён ерзает, но не стремиться выйти. — Он… он пытался по-другому. И тоже не слушал. Вы всегда только о себе думаете, лишь бы вам самим было весело. — Кто «он»? — Мой бывший. Чонгук хмурится. Задетая тема ему не нравится, но отказаться от нее он не может. — Что он делал? — Неважно. — Тэ, что он делал? — Это было давно… — Тэхён. — Я не хочу об этом говорить. Чонгук три секунды молчит, а потом кивает. — Хорошо. Ты не должен. Извини, что настаиваю. Остаток предложения тонет в судорожных касаниях, утешении, шепоте. И он забывает обо всяких сомнениях, о том, что правильно и неправильно, прижимается губами к чужой коже, там, где отогнулся воротник и показалось маленьким кусочком плечо. Несмелый поцелуй заставляет Тэхёна шумно вдохнуть кислород, и кажется, что во всем помещении воздуха больше нет. Бессмысленно говорить о том, что в тот вечер за работу они уже не сели. Чонгук, как и обещал, отказался уходить домой после наступления темноты, демонстративно открыв перед ним первую банку энергетика. Тэхён спустился вниз варить себе кофе, поминутно что-то бормоча про «идиотов хреновых» и «свалилась же беда на голову». Принеся в спальню сильнейший кофейный аромат, он, надо признаться, с удовольствием наблюдал, как возмущается Чонгук и как он несется распахивать все окна. Свою нелюбовь Чонгук объяснить не умел. Терпеть не может кофе, и все тут. — У нас дома всегда им пахнет, и ты все равно проводишь здесь почти каждый вечер, — напоминал Тэхён. — Это потому, что выбора нет. — Ты мог отказаться работать со мной и попросить в пару кого-нибудь другого. — Дело уже начато, к чему теперь это обсуждать? Ага, разумеется, читалось в довольном взгляде. Чонгук бесился, хлопал дверями. — Ты мне еще спасибо скажешь, когда мы победим! Но, несмотря на это, все-таки в этот раз он был крайне осторожным и всерьез почти не спорил, а Тэхён, чувствуя, как по отношению к нему впервые проявляли теплоту, сам размягчался, таял где-то глубоко внутри. Чем ближе было к вечеру, тем более плюшевым он становился, почти светясь каким-то своим, внутренним светом. Ближе к ночи Джин вернулся домой, уже даже не удивляясь гостю и их измотанно-счастливым лицам. Чонгук настаивал на том, что надо закончить сегодня, но, заметив заспанные глаза, вздохнул и отправил его спать. Сам же продолжал сидеть с ноутбуком на коленях чуть ли не до четырех ночи, пока не вырубился прямо там, в кресле, невольно прислушиваясь к ровному и спокойному дыханию спящего Тэхёна. Что-то неуловимо менялось, и это нельзя было почувствовать и ухватить. На следующее утро Тэхён растормошил его сам. С горем пополам пришлось смириться с тем, что они опять ничего не успевают, но, наверное, впервые, проигрывая в гонке со временем, Чонгуку было все равно. Он и не замечал, как постоянно витал в облаках, и ничьи комментарии и шутки по этому поводу не могли сбить его на землю. Борам смотрела на него и вздыхала. Вздыхала и смотрела. — Ты бы не мучил его. — В смысле? — Тэхёна. Он же тоже человек. — О чем ты говоришь? Я ничего ему не сделал. — Правда? Тогда почему Чимин строит планы охоты по твою голову? — Его спроси. Да и слишком он долго здесь учится, чтобы тешить себя надеждой о безнаказанности. Помечтает перед сном и все. — Вы с Тэхёном больше не враги? — А? Враги, конечно, — он живо вспоминает свою старую песню. — Мы закончим с этим проектом и снова будем соперниками. — Что-то не похоже. — Кстати, а что там по новостям? У него никого нет? Борам от удивления замирает с вилкой во рту. — А ты сам у него спросить не можешь? — Это прозвучало бы странно. Как будто я заинтересован, или что-то в этом роде. — Ну конечно, — брови ползут наверх, — ты же с самого начала года никакого интереса к нему не проявляешь. Вообще ни капельки. Мы все тут просто тупые вокруг ходим, вот нам и мерещится. — Это только из-за проекта, — Чонгук невинно хлопает глазами. — Иначе мы бы не общались. — Кажется, я понимаю, почему Чимин хочет выколоть тебе глаза. — Эй! — Шутка. Но, если серьезно, к нему приезжает этот его бывший. Чонгук тут же напрягается, забыв про еду. — Дэйн? — Ты и имя запомнил? Да, этот. Кажись, они собирались увидеться. Сказать, что весь мир осыпался — ничего не сказать. Он помрачнел, опустил голову, кивнул, отодвинул от себя тарелку. Плечи упали, лицо залегла тяжелая белая тень. Больше он ничего не говорил, и как ни пыталась Борам его приободрить, у нее ничего не выходило. Чонгук лишь отдаленно осознавал, что с ним, и почему настроение резко испортилось. Точнее, кидал вину то на общую усталость, то на напряжение, то на отсутствие в последнюю неделю нормальных тренировок. Если бы понадобилось, он мог бы написать целый список причин, по которым он чувствовал себя, словно под колесами ехавшего со всей скорости трамвая, и ему не пришло бы даже в голову, что еще полсуток назад все эти причины тоже были, а тоски не было и в помине. Тэхён поразился его внезапной холодности, и, кажется, его это сильно расстроило. Но в этот раз Чонгуку было все равно. Работу они заканчивали молча, лишь изредка переговариваясь о самых важных деталях. Чонгук выдвигал, одно за другим, предложения, а Тэхён лишь кивком отвечал на все это. Даже не пытался спорить. Или предлагать свое. Раны, нанесенные друг другу, росли. К концу вечера на пороге дома нарисовался Чимин. Даже не поздоровавшись, он ушел наверх, заперся в чужой спальне и оттуда какое-то время доносились отголоски спора. Чонгук, из последних сил поборовший искушение подслушивать под дверью, сидел внизу, пиная ногой воздух, и тщетно пытался убить время вместе со всем остальным. Спустя полчаса — а было уже десять — Хосок, Джин и Юнги приехали все втроем. Последний ждал в коридоре. Чонгук видел сквозь дверную щель, как Чимин спустился, бледный и уставший, и как слабая улыбка почти сразу пробилась сквозь всю его усталость и холод. Казалось, Юнги ничего даже не делал, но одно его присутствие переменило полюс. Чонгук отвернулся. Такого человека, чтобы вот так подействовал на него, у него не было. Хосок долго бился, пытаясь выяснить причину разногласий, но отвечали ему вяло. В конце концов Тэхён спустился сам. Дерганый, губы сжаты в тонкую линию, глаза — ножам подобно. Чонгук никогда его таким не видел. Хотя… да, было разочек. И, казалось, он не хотел никогда повторять этот опыт. До конца дня в гостиной висела сухая тишина, изредка облегчаемая разговорами Хоби и Юнги. Джин достал себе из холодильника сосиски и ушел. Чимин уткнулся носом в учебник по истории права. Чонгук писал письмо преподавательнице. А Тэхён был у себя. Наступил последний день. Их подопечные составом в тридцать сонных человек толпились в холле универа. Чонгук спустился к ним один; Тэхён избегал его и разговоров с ним всеми возможными способами. Последние увещевания они давали судьям. Затем всех запустили в зал для симуляций. Торжественная минута. Встать! Суд идет. Чонгук волновался, то и дело сжимал край своего надзирательского стула — в первые шесть минут эти бестолковые дети сделали шесть ошибок, о которых они предупреждали их особенно часто. Тэхён сидел рядом с ним, но в то же время умудрился отодвинуться так, будто между ними целая миля. После путанной и немного вызывающей речи адвоката начались обыкновенные допросы, дача показаний, судебная экспертиза. Дело шло с переменной отдачей, некоторые запинались и путались в собственных словах, но девочка-прокурор была молодец, чутко реагировала на каждый нюанс, и вообще, вывозила весь спектакль. Спустя полчаса Чонгук расслабился; сложнейшая часть была позади. Все встали, чтобы выслушать приговор. Выйдя из зала, он не сразу понял, что это все. Конец бессонных ночей и литров сахара. Тэхён облегченно выдохнул, когда учительница увела свой класс вниз, и последняя подростковая спина скрылась из виду. — Все, — сказал Чонгук. — Все, — кивнул он. Больше, можно считать, их ничего не связывает. Хотя… была одна вещь. Результаты должны были огласить через три дня. Все эти три дня Чонгук отсыпался, ходил как в воду опущенный, и даже не замечал грустных взглядов друзей. С Тэхёном они больше не общались. Его жизнь вернулась в привычное русло, но почему-то от этого не появилось радости. В нужный и страшный день он чувствовал себя заключенным перед казнью. Их, а также еще шестерых ребят, принимавших участие, собрали в ауле. Преподавательница восторженно хвалила всех, мол, какие они молодцы, что вообще совладали со сложными группами, и как чудесно, что они подарили детям такую возможность. Чонгук умирал от ожидания. — Ладно. Нам пришли ответы от всех учителей, оценивавших вашу работу. Лучше всех с заданием справились… — она вздохнула. И почему меня это не удивляет, было написано у нее на лице. — Тэхён, Чонгук. Вы молодцы, поздравляю. Чонгук выдохнул, когда аплодисменты залегли его уши. Что-то тяжелое накинулось ему на шею; Тэхён что-то сумбурно кричал, обнимал его, и в глазах светился восторг. Чонгук, кажется, смеялся, шептал ему на ухо что-то об идеальности их команды. На долгие минуты покоя он даже забыл, что злился. Тэхён болтал без умолку, его лицо сияло, и голос лился в уши, мягко чаруя все оставшееся «я». Чонгук совсем пропитался запахом его одеколона.

...