Встать! Суд идет

Рано или поздно определенно должно наступать время объяснений. Чонгук привычно отодвигал его в долгий ящик. Он делился радостной новостью с друзьями, рассказал родителям, требуя взять его с собой в Японию. Он давно хотел выехать за границу, и наконец у него была такая возможность, потому что иначе поездка пересекалась бы с экзаменами, и его оставили бы дома. Но сейчас экзаменов у него не было. И все же какая-то ноющая тоска щемила его, мешая полностью насладиться происходящим. Сам того не замечая, он начал регулярно наведываться к Кимам в гости. Предлоги придумывались самые разные: от «ой, я там, кажется, зарядку от ноута забыл» до «надо же повидать старых друзей». Под старым другом он подразумевал Джина, хотя тот, слушая его доводы, про себя лишь посмеивался. Всем и так было прекрасно известно, что Чонгук, едва обратив внимание на присутствующих, с порога летел наверх, в спальню. Тэхён встречал его по-разному. Иногда смущенной улыбкой, иногда — наигранной злостью, иногда — настоящей. Чонгук без преувеличения мозолил глаза и едва сам отдавал себе отчет в том, что творилось у него в душе. До конца учебы оставались три недели. В очередную субботу старая добрая компания собирается кружочком на кухне. Хосок приносит загадочный контейнер и на все вопросы про «что внутри» отвечает туманной улыбкой, а Сокджин разливает на всех импортное сливовое вино. — За успешный год, — многозначительно произносит он. Все чокаются. Чонгук осушает бокал в один присест. Пить перед сессией — самое разумное дело, конечно, но ему можно не париться. Зато смотреть на всех остальных, с каждым днем становившихся все зеленее и зеленее от надвигающегося ужаса, было, прямо скажем, наслаждение. Юнги и Хоби чокаются. Даже Чимин сегодня непривычно расслабленный, позволяет себе чуть больше жестов, чуть больше открытости, чем обычно. Они впятером допивают бутылку, открывают вторую. Время клонится к закату. Хосок окунается в философское настроение. — Все-таки одиночество — не так плохо, как все считают, — произносит он. — Как посмотрю на вас, так сразу плохо становится. Юнги отмахивается. — Посмотрим, как ты запоешь через пару лет. — Я тоже так считаю, — вмешивается Чонгук. — Отношения — странная хрень. Четыре пары глаз смотрят на него с долей насмешки. Хосок привычно хлопает его по спине. — От сумы до тюрьмы не зарекайся. — Чего? — Ничего. Совсем ничего. — Вы больше ничего от меня не прячете? Ребенка, например? Чимин кашляет. — Ты ненормальный? — Нет, ну, мало ли. — Давайте сменим тему. Чонгук, ты не отнесешь наверх бокал? — А почему я? — Может, Тэхён тоже будет. Так изящно уклоняться от ответа еще надо постараться. Чонгук берет бокалы, откупоренную бутылку, и тащится по лестнице. Двадцать две ступеньки. И не счесть, сколько раз за последний месяц он здесь поднимался. — Дай мне три минуты, — бормочет Ким, не отрываясь от экрана. Чонгук подходит к нему, смотрит в экран. Зеленоватые стены покрыты кровищей — очень знакомый дизайн. Персонаж убегает от кого-то, путаясь в деревянных полках, кроватях и в поломанной мебели. Сквозь наушники слышны чьи-то вопли. — В шкафчик прячься, — Чонгук тыкает пальцем в экран. — Давай живее, он тебя догонит. Тэхён так и делает. Сквозь дверцу видны очертания маньяка. Шкафчик с грохотом поднимают и тащат на плечах. — Чего тебе? — он снимает наушники, поворачивается в кресле. — Мы пьем. Не спустишься? — Дай подумать. Хм, какой сложный выбор. Пожалуй, нет. — Что, есть вещи поинтереснее? — Ага. Ким пьет вино, морщится, встает, чтобы освободить от шмоток кресло. Любезно предлагает присесть. Чонгук так и делает, совершенно забыв, зачем он вообще в первую очередь приходил. Глаз цепляется за любимую широкую футболку. «Моей зайке». — Кто ее подарил? — он поднимает задумчивый взгляд. Шутки в сторону, сейчас для него это действительно важно. Тэхён пожимает плечами. — Друзья на день рождения. Никакой романтичной истории за этим нет. — Тебе идет. — Что? Серый цвет? — Любой. — Пойду переоденусь, — хихикает. — Нет. Чонгук преграждает ему путь к гардеробу и встает перед ним близко-близко. Тэхён сжимает в руках геймпад, смотрит на него снизу вверх, с несмелой улыбкой, что гуляет по губам, и весь он такой маленький, домашний, любимый, в пижамных шортах и дырявых носках, и Чонгук немножко, совсем чуть-чуть падает. Тело, по закону Ньютона, стремится вниз со скоростью сто восемьдесят семь ударов сердца в минуту. Наклонная плоскость переходит в прямой скат и уходит вниз под прямым углом. Он уже не скользит по льду, а летит головой вниз. Как Алиса в кроличью нору. — Пропусти, — Тэхён слабо толкает его в грудь, пытаясь сдвинуть с места. — Ты мне мешаешь ходить. — А ты мне мешаешь жить. — Это чем же, позвольте узнать? — Всем, — на выдохе признается Чонгук. — Абсолютно всем. Ким разводит руками. — Дверь все еще открыта, — добавляет он. — И ты все еще должен мне желание, ты в курсе? — А? Желание? Что-то не припомню. — Не делай вид, будто память отшибло. Все ты помнишь. — Ну и что тебе от меня нужно? — Пока — ничего. Я еще не решил. Просто напоминаю. — Вот решишь — приходи. Ким обходит его, добираясь до шкафа. — А лучше не приходи, а напиши, — добивает вдогонку. — У тебя ведь есть мой номер. От кого, кстати? — Юнги дал. — Даже разрешения не спросили. — Если исполнение желания потребует моего присутствия, что прикажешь делать? — Это какое же дело может требовать присутствия? — А ты догадайся. Тэхён густо краснеет, щеки окрашиваются в пунцовый оттенок. Чонгук, ничего конкретного не подразумевавший, веселится от такой реакции. — Что? Фантазия разыгралась? — Придурок! В Чонгука летит шляпа, за ней — кроссовок. Он отбивается от снарядов, согнувшись в три погибели. Его трясет от сдавленного смеха. Кое-как они мирятся. Тэхён вновь залезает за ноутбук; Чонгук придвигается вместе с креслом ближе и не упускает случай прокомментировать каждое действие. И они проходят почти всю игру до наступления заката. Над балконом небо простирается огненной скатертью, последние лучики крадутся в комнату, золотистыми прядями вплетаясь в кожу, волосы. Чонгук выходит туда, опирается о перила, рассматривает улицы и особняки по соседству, и звон цикад пробирается в самое сердце. Лето началось. — Красиво, да? — Тэхён стоит позади, глядя куда-то вдаль. — Родители лет сто выбирали этот дом. — Очень. — Почему, кстати, ты никогда не приглашаешь к себе? Чонгук теребит руками кусок повязанной на перегородку ткани. — Я живу с семьей. Дома все время занято. Да и… не особо-то хочется. — Понимаю. Время тянется густым медом, капает вниз. Тэхён садится на плитку, прислоняется головой к деревянным доскам и зевает. — Может, тебе спать лечь? — Я все равно не засну. Да и неприлично как-то. Ну, ты же здесь. — Нет, лучше ляг. Я все равно чувствую себя хреново из-за того, что заставлял тебя сидеть за этими дурацкими планами уроков по ночам. — Ты не обидишься? — Тэ, — он мягко тянет его за руку, — не глупи. Пойдем. Тэхён заползает под одеяло. Веки тяжелеют, но он упрямо не дает им закрыться. Чонгук в нерешительности замирает. — Я могу… ну, что-нибудь еще сделать? Чтобы помочь заснуть. Он стыдливо прячет глаза. — Есть одна вещь, но ты не обязан... — Что? — Можешь... размять мне плечи? Чонгук удивленно смотрит на него. Тэхён робко пересаживается к нему, склоняет голову вниз. — Эм… ну… ты, это, сними футболку, наверное? — А? Да… Тэхён послушно раздевается, и теплые руки накрывают его лопатки. Чонгук двигается ближе, осторожно проходится вверх и вниз, избегая боков и других болезненных мест. — Вот так? — Ага. Спасибо. — Это из-за тренировок? — Не знаю... Чонгук больше не спрашивает. Мыслей тоже никаких не осталось. Тэхён засыпает очень быстро. Он укрывает его одеялом и долго сидит, смотрит в пустоту. Внизу его ждет изменившийся состав: Чимин и Юнги предсказуемо испарились куда-то в другое помещение, взамен же в гостиной поджидает груда костей и мяса по имени Намджун, завидев кою, Чонгук ощущает прилив злости. Он-то что здесь забыл? К спящему он все равно его не пустит, мало ли что этот Намджун сделает, да и вообще. Чонгук цедит «привет» так сладко, что аж зубы сводит. — Привет, Чонгук. — Что тебе нужно? — А тебе? — Парни, парни, эй, — Хосок встревает между ними, предупреждающе разводя руки в стороны, — давайте в другом месте трясите членами, ладно? Не на чужой кухне. Чонгук морщится. — Юнги уже ушел? — Они за стеной. Намджун вылезает из кухни с банкой пива. — Тэхён спустится? — интересуется он. — Он спит. — Какая жалость. — Я не пойму, — он сжимает руками край столешницы. Костяшки белеют. — Ты нарываешься? Тебе нужно что-то? Если нет, уходи. Намджун смеется. — Остынь. Я просто так зашел. — Если ты ждешь, пока он проснется, то можешь сразу валить домой. Раньше завтра он вряд ли встанет. — Я не говорил, что жду его. — Тогда нахрена приперся? Намджун довольно разглядывает его взбешенное выражение лица. Хосок беспокойно кусает губы, но не вмешивается. — Послушай, шкет. Я понимаю твое состояние, но умерь немного пыл. Мы с Тэхёном не вместе, никто его у тебя не отбирает. Хватит уже. — Что происходит? — Юнги заглядывает в дверь, непонимающе переводя взгляд с одной фигуры на другую. — Выяснение отношений, — Хосок спрыгивает со стола, достает из холодильника газировку. Попкорна разве что не хватает. Они что, на спектакль здесь все собрались? — И ты к нему не полезешь? — Чонгук недоверчиво хмурится. — Вы же мутили, все об этом знают. — Пф-ф-ф, — он отмахивается. — Детские игры. Ничего серьезного. — Не подходи к нему. — Да ладно. Почему? Потому что ты так сказал? — Чонгук, — Чимин влезает в их круг, неожиданно прямо и смело смотрит ему в глаза. — У тебя нет никаких оснований кому-либо что-либо запрещать. Они свободные люди. — Мне похуй. Пусть он держится подальше. — Тэхён — не твоя собственность. — Он мой! Тишина, образовавшаяся на кухне, мертвым грузом залегает уши. Чонгук вдруг отшатывается от стола и распахивает глаза, не веря собственному голосу. Слова вырвались сами, против воли. Чимин говорит спокойно, почти мягко. — Он тебе нравится, да? Нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Это невозможно. — Мы давно знаем, можешь не переживать, — Юнги приближается, но замирает на всякий пожарный в безопасных трех метрах. — Это было очевидно. Все в порядке, правда. — Нет, — глухо бьет Чонгук. Бред. Что они несут? Это же бессмыслица. Как ему может нравиться парень? Да и не кто-то там, а тем более Придурок. Чонгук его терпеть не может. Не переносит. Они не могут рядом стоять спокойно. О какой симпатии они вообще говорят? — Слушай, хватит уже, — у Чимина лопнуло терпение. — Ты уже заебал ходить тут и брызгать своей гомофобией на себя и всех вокруг. Тэхён вообще такого мудака, как ты, не заслуживает. И сейчас, дорогой, ты либо топаешь наверх и признаешься ему сам, либо ты исчезаешь нахуй из его и моей жизни и больше никогда — слышишь? — никогда его не трогаешь. Ты и так мучил его три гребанных месяца своей тупостью. Еще раз он из-за тебя начнет грустить, и я сяду за убийство. Не зли меня. — Чимин-а, — Юнги трогает его за кисть. — Не надо. — Нет, надо. Мне надоело на это смотреть. Сколько можно, в конце-то концов! — Что вы кричите? — сонный, растрепанный голос. Чонгук давится воздухом. Перед глазами все темнеет. Намджун, Чимин, Хосок, Джин и Юнги синхронно поднимаются со своих мест и идут на выход. Тэхён непонимающе смотрит, как они проходят мимо него. Чимин задерживается последним, сжимает его плечо, кивает. После них закрывается дверь. Чонгук поворачивается к нему, но тут же отступает. Его начинает трясти. — Ты врал? — он сжимает виски, закрывает глаза, желает находиться где угодно, только не здесь. — Тогда, в тот раз. Ты сказал, что нет, и я тебе не поверил. Я был прав? Тэхён молчит бесконечно долго. Потом отводит взгляд. И выдавливает: — Да. Треск. Что-то сломалось. Чонгук мотает головой, хоть все еще есть надежда, что он неправильно услышал. Это не может быть так. Тэхён не мог. — Я не хотел, — дрожащим голосом объясняет он. — Я не хотел этого. Но ты… ты был все время рядом, и… — Не продолжай. Тэхён, не надо. — Я просто надеялся, что, может быть… это взаимно. — О какой взаимности ты говоришь? — Чонгук отнимает руки, смотрит на него, и Тэхён машинально отходит чуть дальше, испуганный таким видом. Чонгук злится. Нет… он его ненавидит. В этот раз по-настоящему ненавидит. — А все это время, которое мы проводили вместе? — шепотом. — Твоя забота? Ты никогда не отодвигался, когда я дотрагивался до тебя… я решил, что ты тоже, может быть… — Нет. Между нами ничего не было. Я веду себя точно так же со всеми друзьями. Ты что, видел в этом намеки? Боже… — Чонгук… — Нет! Я не гей, — и паника в голосе, — я не гей и никогда им не буду. Не смей… не смей больше подходить ко мне. Тэхён отворачивается. Его плечи вздрагивают; по лицу бегут горячие слезы. — Не делай этого, — просит тихо. — Ты запутался, я знаю, но не отталкивай меня. — Отвали. Хлопок двери. Чонгук вылетает из кухни, из дома, и все позади него горит. Домой он принесся как ураган, сметающий все, что попадалось ему на пути. Пульс зашкаливал, руки казались облепленными слоем фантомной грязи, и, как он ни тер их в ванной, отмыться было невозможно. К горлу подступала тошнота от высказанных слов. Мать удивленно поглядела на него, но, решив не ворошить лихо, тихонько ушла к себе. Чонгук вошел в гостиную, выпил три стакана воды залпом и, обхватив голову руками, склонился над раковиной. Какая гадость, проносилось в пустой голове. Гадость… и он, он тоже такой же. Он во всем виноват. Было страшно. Дико, невыносимо страшно. В дверь позвонили, мать отперла ее. Юнги вежливо поздоровался, поинтересовался, где Чонгук, и протопал в гостиную за ним. — Поссорились? — будничным тоном. Чонгук не ответил. В мире сейчас для него ничто не имело значения. Все затухло, смешалось в кашицу из битого стекла. И пустота такая... Юнги остановился рядом. — Что он сказал? — Тэхён плачет. Слова прозвучали так странно. Будто чужие. — Я знаю. Что он сказал? — Тэхён плачет, — эхом повторил Чонгук. — Плачет. Из-за меня. Он поднял голову, словно только что понял смысл этого предложения. Он сам, Чонгук сам заставил его грустить. Сделал ему больно. Может быть, даже очень-очень больно. Так, что он не мог дышать. Тому человеку, которого все это время хотел видеть счастливым, так просто взял и уничтожил все. — Разве не это была твоя цель? — интересуется Юнги совершенно спокойно. — О чем ты? — Ну, ты же у нас любишь порассуждать, как он тебя бесит и как ты его ненавидишь. Теперь ты сделал ему плохо, поздравляю. Можешь порадоваться. — Я не… не хочу этого. — А как же? Как же твои слова? Тебе должно быть все равно, что с ним, разве не так? — Но мне не все равно! И вдруг он замирает. Вода каплями срывается вниз. — Не все равно, — шепотом. Сползает по стенке шкафчика на пол. Прячет лицо в ладонях. Осознание. Его оглушили. Все вокруг совпало в одну картинку, в голове сложился пазл, и все мелкие детали встали на свои места. Стало понятно, что значили все эти шутки, многозначительные взгляды, намеки окружающих. Даже злость Чимина. Оказывается, оправданная. Тот не хотел, чтобы Тэхёну сделали больно, и что в итоге? Он был прав. И Борам была права. Все оказались правы. Только Чонгук, как всегда... не здесь и не сейчас. — Дошло наконец? — Юнги вздыхает. — Дубина. — Я не хочу, — одними губами произносит Чонгук. — Я не хочу, понимаешь? Я не могу. Мне не нравятся парни. Я не мог в него... это невозможно. — Но ты уже, Чонгук. Уже поздно. — Это не мое. Это неправильно. Я не хочу его, — сглатывает, — любить. Что мне делать? — Если ты не извинишься сейчас, ты потеряешь его навсегда. — Навсегда? — Чонгук поднимает голову. И не знает, что страшнее — «гей» или «навсегда». — Он тоже человек, ты же это осознаешь. Его обидят раз, два, три, и он уйдет. Мне ли тебе рассказывать, что Тэхён себя, вообще-то, тоже ценит. На кой черт ему сдался человек, который будет так к нему относиться? Чонгук весь сжимается в комочек. Нет, все-таки «навсегда» страшнее. — Я не хочу быть геем, — еле слышно. — Здорово. А он через неделю-две придет в себя и найдет того, кто его на руках носить будет. Как долго ты еще будешь метаться, м? Тэхён, может, сегодня тебя еще простит. А завтра — уже нет. Воображение нарисовало все самое ужасное, что могло теперь произойти. Намджун, по-свойски обнимающий его за плечи. Девушка с вечеринки. Бывший-американец. — Чонгук, выслушай меня, недалекий ты наш. Ты ему нравишься. Давно причем, мы все об этом знаем. Он тебе тоже нравится, это настолько очевидно, что невозможно не заметить. Да, это странно и ново. Но ты должен привыкнуть, или ты ранишь и его, и себя. Неужели так сложно это понять? Чонгук утыкается лбом в колени. — Да, — произносит он неслышно. Он уже. После всех слез, трагедий, пяти стадий переживаний по Кюблер-Росс, смешанных в одно большое нечто, море поутихло. Чонгук походил полдня как не в себе, с белым-пребелым лицом и дергаными конечностями, но к вечеру примирился. Пора было принять, что имеем. А имеем мы обиженного (заслуженно) Тэхёна, злющего (тоже заслуженно) Чимина и, как ни тяжело это было признать, все остальное хорошее. Чонгук в уме перебирал все мгновения, проведенные вместе, часовые разговоры, нежные касания, и зарывался руками в волосы. Да. Это же надо было так тупить все эти три месяца… Потом его накрыло. Смирился он или нет, а Тэхён сейчас в километрах от него, грустит и наверняка разбитый. А Чонгук не сделал ничего, чтобы это исправить. Звонить на этот номер было страшно, страшнее, чем все, что он до этого делал в своей жизни. Но беспокоиться не стоило — трубку не брали. Позвонив ровно четырнадцать раз, Чонгук отнял телефон от уха и уставился в пустоту. Тяжелая волна самобичевания накатила и укрыла с головой, он долго сидел, не зная, что ему делать. Ехать, мелькнула мысль. Ехать. Объясниться. Поцеловать. Эта мысль вызвала бурю мурашек, приятное щекотание в груди. И впрямь. Они так и не делали этого больше с той самой дурацкой партии в покер, так сильно переменившей все. И порывом тоски его снесло, подняло на ноги и заставило помчаться в гараж. Вот только по приезде к дому Кимов никого внутри не было. Он тщетно бился в двери, нажимал на все кнопки домофона, звонил поочередно Джину, Чимину и самому Тэхёну. Трубку взял только первый, недовольно объявив, что Чимин забрал друга к себе, адреса ему никто не даст, и чтобы сидел и думал над своим поведением. Он отчаялся. Пришлось вернуться домой, лечь спать и надеяться, что завтра он застанет его в универе. Однако спать он не мог. Всю ночь ему мерещилось, что он не успевает, что Тэхён завтра же улетает в другую страну, а Чонгук бежит за самолетом и не может его нагнать. Проведя утомительную ночь и не проспав и двух часов, он встал, и, забыв даже позавтракать, умчался в кампус. Универ встретил его плохими новостями. — Его нет, — объявила поджидавшая в холле Борам, как только он пересек порог здания. — И вряд ли он появится. — Что, так плохо? — сердце ухнуло в пятки. Худшие ожидания сбылись. — Чимин говорит, что он всю ночь не спал и только под утро вырубился. И, не сдержавшись: — Ну ты и мудак, честное слово! Я тебе говорила! Да что там, тебе все говорили! Нет, он тут самый умный! А потом из-за таких петушар, как ты, люди хорошие страдают! Чонгук втянул голову в плечи. Он прекрасно все понимал. Адрес Чиминовой квартиры пришлось вымаливать у Юнги. Слезно. Используя все оставшееся ораторское мастерство. Еле досидев до конца пар, он поехал к ним и чуть не разнес на куски плохо работающий домофон, ожидая писка двери. — Чимин, открой, или я влезу в окно. — Правда? — послышался механизированный голос. — Ну, вперед. Я посмотрю. — Нет! Проявив нечеловеческое великодушие, Чимин все-таки впустил его внутрь. Трудно сказать почему, если честно. Наверное, надеялся все же на лучший исход. Как там? Мыши плакали, кололись, но продолжали жрать кактус. Чонгук взлетел по лестнице, совсем забыв про лифт, влез сквозь щель в квартиру и выдохнул. — Спасибо. — Спасибо в карман не положишь, — Чимин захлопнул за ними дверь. — Я тебя обожаю. Я твой должник. — Ну-ну, — он сложил руки на груди. — Тэ вон в той комнате. Имей в виду, чуть что — я влезаю к вам, втыкаю в тебя нож и спускаю труп с лестницы. Только посмей еще раз его расстроить, уяснил? — Ага… — Давай, вали. Чонгук обхватывает дверную ручку, и холодный пот стекает по нему ручьями. Давай, думает он. Ты сможешь. Все будет хорошо. Не будет — понимает, как только заходит внутрь. Чужая спальня, другой запах, незнакомые стены. Тэхён сидит в углу кровати, поджав колени к груди и обняв подушку. Даже не смотрит в его сторону. Глаза красные, опухшие, Чонгук чувствует сильный укол вины. Он подходит к кровати, опускается на край матраса и не осмеливается даже прикоснуться. — Привет, — тихо. Без ответа. — Я… поговорить пришел. — Отвали, — безэмоциональным голосом отзывается Тэхён. — Так ты, кажется, мне сказал? Чонгук опускает голову. — Прости. — Проваливай. — Извини меня. — Уйди сейчас же! — Тэ… — Я не хочу это слушать. Ты все уже сказал тогда. С меня довольно. Чонгук внезапно подползает к нему, обхватывает ладонями его лицо и приникает к губам. Тэхён от неожиданности даже не отталкивает его, несколько секунд тело само за него отвечает, поддается его настойчивости, и это, без прикрас, лучшие секунды в Чонгуковой жизни. Секунды, правда, только. — Что ты творишь! Он все же отпихивает его (это больно), перелезает на другой край кровати и жмется спиной к стене. Щеки порозовели, правда, и губы разомкнулись, из чего Чонгук делает вывод, что ему понравилось. И это к лучшему, наверное… — Я был идиотом, — объявляет он, подползая снова ближе. — Кретином, — опускает голову. — Дураком. Называй меня всеми плохими словами. Я знаю, что сделал тебе больно, — он становится серьезным, — я никогда себе это не прощу. Но, пожалуйста, дай мне еще один шанс. Тэхён тяжело вздыхает. Открывает рот. И орет: — Чимин! Маленькое природное бедствие с волосами, умерщвленными во имя платинового блонда, залетает в комнату, хватает Чонгука за шкирку и тащит вон. Чонгука. Который, к слову, раз в пять сильнее его. Но Чонгук убит, а Чимин разгневан, так что… сила не в равновесии. — Что мне делать? — спрашивает он, сидя на кухне, уронив лицо в ладони. Чимин фыркает. — Раньше надо было думать. — Он мне нужен. — Что ж ты три месяца этого понять не мог, герой-любовник? — Я тупил. — Похоже на твое жизненное кредо. — Помоги, Чимин, — он поднимает на него отчаявшийся взгляд. — Ты знаешь его лучше всех. Пожалуйста. Что мне делать? — А с какого перепугу я должен тебе помогать? — Прошу… — Дал же бог проблему. Не в моих интересах тебе что-либо советовать. Зачем, объясни? Ну, помиритесь вы, допустим. Через неделю ты снова его обидишь. Что, думаешь, мне нравится смотреть, как он из-за тебя страдает? Чонгук виновато прячет глаза. — Я больше так не поступлю. — И с чего мне тебе верить? — Чимин вскакивает с места, пересекает кухню, раздраженно выдыхает. — Ты, конечно, не знаешь об этом, — он кидает на него злой взгляд, — но Тэхён из-за тебя давно уже с ума сходит. Вы даже не встречаетесь, а ты ему уже столько раз делал плохо, что я даже не хочу знать, что будет, если вы сойдетесь. Твоя неуверенность, — он тыкает в него пальцем, — мешает жить всем. И я предпочел бы, чтобы ты отстал от него. — Но я не могу! — Чонгук стонет, понимая лишь теперь масштаб трагедии, которую он наделал. — Я должен быть рядом. Я сказал ему все это, потому что испугался, ясно? Мне страшно подумать, что это именно Тэхён, которого я терпеть не мог… — Поздравляю, ты испугался. Замечательно. Мне долго еще слушать твое нытье? Ты не заслуживаешь его. Мне повторить еще раз? Может, на латыни? — Но он же… он же тоже чувствует что-то ко мне? — Одно дело — симпатия, и совсем другое — отношения. Никто, если только он не мазохист, не будет строить ничего с тем, кто все время его обижает, а ты только это и делаешь. — Да понял я! Понял. Дурак я. Я знаю. Помоги мне. — Ты довел его до слез четыре раза за последний месяц. Чонгук замирает, ожидая веселого оправдания, но Чимин не шутит. — Когда..? — После библиотеки — раз, — он загибает палец. — После вечеринки — два. Потом в тот раз, когда ты резко стал холодным и отчужденным без повода. Три. Вчера — четыре. Чонгук тяжело вздыхает. — Я не знал. — Ты сам хоть раз проронил слезинку из-за него? Провел бессонную ночь? Ты вообще чувствуешь хоть что-то, или это очередной способ сделать кому-нибудь хреново, м? Шел бы ты домой, Чонгук. Придешь еще раз — я не открою. Хватит с нас всех твоей жалкой физиономии. Ты не сделал ему ничего хорошего за все это время, а говоришь, что любишь. Нахер ему сдалась такая любовь? Чонгук осыпается, слушая каждое слово, понимая, что все это правда, злясь на Чимина за эту правду и на себя за то, что позволил все это допустить. Чимин снова делает круг по комнате, перекладывает с места на место полотенца, взбешенно хлопает окнами. Юнги, явно за пять минут до этого еще дремавший, появляется из спальни. И, не говоря ни слова, подходит сзади и обнимает его за талию. Видеть надо тот эффект, который это произвело. Чимин остановился, опустил все предметы на стол, прикрыл глаза. Напряжение пропало с лица; он словно и не кричал последние двадцать минут, а занимался какой-то ебаной медитацией. Это было волшебно. Юнги успокоил его одним касанием руки — магия? Внушение? — Нашли место, — буркает Чонгук. — Завались и страдай, раз упустил свое счастье, — отзывается Чимин, но как-то спокойнее. — Юнги, хоть ты меня спаси… Юнги хмыкает. — Ну, технически, он прав. Ты поступил мерзко. — Да знаю я! — Нельзя заставить его простить. Можно только сделать все, чтобы измениться, а простит он или нет — не в твоей и не в моей власти. — То есть..? — Ну, что тут. Фирма веников не вяжет, фирма делает гробы, — он разводит руками. — Сиди, жди. Чонгук сидел, ждал. Уходить из чужого дома отказался. Дома были вещи, нужные ему для учебы, одежда, принадлежности для сна… ему было все равно. В девять вечера, бледный, как снотворное, Тэхён вышел к ним, не глядя достал из холодильника пакет соевого молока и вышел. Чонгук попытался с ним заговорить, но ему не ответили. Уснул он на диване и промерз за ночь до самых костей. Чимин поднял его в пять, поставил ультиматум: либо вали домой, либо он собственноручно ведет Тэхёна во все открытые и закрытые гей-клубы города. Знакомиться. Это сработало — Чонгук утопал как миленький, не забыв перед уходом десять раз повторить, что ему жаль. Тэхён так и не пришел в универ. В следующий раз домой к Пакам его не пустили. А потом птичка на хвосте принесла мрачные новости. — Говорят, Тэхёна видели сегодня в кафе, — осторожно начала Борам. — Он… он был не один. Чонгук так и не донес ложку до рта. Что-то надломилось внутри. — С кем? — Никто не в курсе. Какой-то парень, но он, ну… не азиатской внешности. Он не думал, что простая фраза может сделать так больно. Но, вернувшись домой, лег в кровать и зарылся лицом в подушку. Больше можно было ничего не добавлять.

...