Кошка поймала птицу

Мария Ржевская — Зачем я ждала тебя

Виа-Гра — Обними меня

Кончик ручки оставил на её губах синий след. Она всё никак не могла избавиться от этой глупой привычки. Когда-то Антон пугал её байками о том, что в химическом составе чернил находятся какие-то элементы, способные изрядно навредить организму. Иногда она ловила себя на мысли, что ей не хватает даже вечного антоновского занудства. Катя бы больше не стала его одёргивать. Не стала бы злобно усмехаться, складывать руки на груди и говорить что-то грязное, обидное. Но это не значит, что перестала бы ему завидовать. Впрочем, сейчас Катя хотела сосредоточиться на другом. Чистый лист сверкал перед её глазами будто бы издевательски, но Катя, сидя над ним вот уже который час, не смогла выдавить из себя ни словечка. Она не хотела заострять своё внимание на том, что руки её отчего-то мелко дрожат. О, на самом деле Катя много чего хотела бы сказать. Но на горьком опыте знала, что адресат её не начатого письма никогда не внимал её словам. Так стоило ли это её времени? Чего это уже ей стоило, так это разбитых чувств и надежд. Но, как назло, не обещаний. Конечно, Катя не могла не знать, что Пётр Ковалев не даёт обещаний, которых не может сдержать. Ведь он — человек-слово, человек-сила. «Постараюсь» не равно «обещаю». Ей было не в чем его упрекнуть. Если уж он не захотел постараться, значит, ему не так уж важно то, о чём она его просит. Всегда сам по себе, сам в себе и сам с собой. Делает лишь то, что считает нужным. Заботится так, как умеет. Кате могло бы быть этого достаточно. Или же она искренне пыталась себя в этом убедить. Ей было одиннадцать, когда Коваль сел в тюрьму в первый раз. Между ними не было ничего серьёзного, по крайней мере, никто не посмел бы так подумать, глядя на них со стороны. Они проводили много времени вместе. Катя наивно и нелепо гордилась тем, что рядом с ней могучий и суровый парень превращается в молчаливого мальчика, потакающего всем её просьбам. Он и правда вёл себя с ней, как ребёнок, которым он всё ещё являлся. Он жадно ловил любое её слово, гулял так долго, как только ей захочется, каким-то образом добывал ей всё, чего бы она ни попросила. Катя порою думала, что такого попросту не может быть: ведь это тот самый Коваль, который нагоняет жути на всю школу, держит в страхе многих и не чурается марать руки чужой кровью. Катя предпочитала видеть лишь то, как бережно он относится к ней. В дни, которые он целиком посвящал ей одной. В другие ей приходилось довольствоваться его холодным взглядом, таким безразличным, будто это вовсе не было игрой. «Ради твоей безопасности», — твердил Коваль из раза в раз, обижая её полнейшим отсутствием внимания в свою сторону. Но она принимала это. Так уж сложилось, что её сердечный друг был не таким, как другие, и приходилось следовать некоторым ограничениям. В этом был некий шарм, правда? Тогда Катя, разумеется, просто радовалась тому, что у неё есть такой... особенный человек. Дружбу с таким элементом её мама не одобряла, что понятно, и запрещала видеться с ним. Если поначалу Катю расстраивало такое её отношение, то вскоре она смирилась. Маме в принципе редко когда что нравилось, если дело касалось её. Катя не переставала прилежно учиться и стараться изо всех сил. Благодаря её нерадивому двоюродному брату, что напустил тени на их семью, к Кате относились с настороженностью, так что решение не афишировать дружбу с Петей Катя и сама считала правильным. Только вот по итогу всё оказалось прозаичнее, чем она думала. Много ли она понимала в свои детские годы, чем на самом деле Коваль занимался? О том же Лёше ни она, ни её друзья лишний раз не заговаривали, будто само его имя несло какое-то проклятье. Будто если они притворятся, что никакой тюрьмы нет, то и Лёша вовсе не отбывает наказание, а просто надолго их покинул. Кате писем он не писал. Катя знала, что не только ей так «повезло». После постоянных игр с Лёшей и Пашей, потеря их обоих сказалась ощутимо. Второй отдалился так сильно и неожиданно, что им ничего не осталось, кроме как развести руками. Антон тогда уверял Катю, что вот их старший товарищ вернётся, и все станет как прежде, на круги своя. Петя был ещё одной её опорой, тем, кто, как она думала, всегда будет на её стороне, несмотря ни на что, даже если им вечность придётся скрываться и прятаться по углам. Катя была свято уверена, что это навсегда, а ради этого стоит верить и принимать его всего, как он есть. Катя писала ему в тюрьму как часто, как только могла. Петя просил её приглядывать за братом, которого Катя почти не видела, будто тот действительно стал белым призраком. И гадать не надо было, чтоб понять: Паше без брата и лучшего друга было совсем плохо. С дружками Коваля она отродясь не общалась и не собиралась; Петя настрого запретил ей даже смотреть в их сторону. И всё же она не могла не заметить, что Паша то и дело появлялся в их компании. Коваль чётко не выражал мыслей по этому поводу, но даже по тому, как менялась манера его письма, можно было предположить, что двойняшку это не очень-то радует. Федя, этот страшный парень с перекошенным лицом, периодически сидел под её окнами, передавая письма лично Кате в руки, чтобы родители не дай бог их не увидели. Катя знала его хотя бы потому, что тот давно приносил ей подарки от Пети, когда тот лично не мог их отдать. Тем не менее, за всё время она едва ли перебросилась с этим странным парнишей и парой слов. Катя слышала, как мама рассказывала соседке, мол, этот отрок Шишко повадился к дочери ходить. Порой Федя попутно заруливал на их огород, чтоб одолжить гороха или яблок. Кате это почему-то казалось смешным, и жаловаться на парня она и не думала. Беспризорник, что с него взять. И умаялся, наверно, быть посредником. Когда Петя вернулся, Катя боялась моргнуть, выпустить его из рук. Глотая слёзы, она просила его: «Не надо больше». Петя усмехался так, как и всегда. Смотрел на неё нежно, покровительственно. Говорил: «Постараюсь». Тут и там судачили о том, что Петя обокрал девчонку, ловко вскружив ей голову. Катя не знала, стоит ли спрашивать об этом у Коваля, когда тот рассказал ей об этом сам, упомянув, что деньги ему тогда были ну очень нужны. Она не стала спорить. Катя хотела ему верить. Но переход в подростковое буйство более не позволил ей сдерживать свои эмоциональные порывы. А их было так много. Всё, что Катя доселе всеми силами прятала в себе, вышло наружу. Ведь маме никогда не было достаточно. Если хорошо учишься, значит можешь ещё лучше. Если перечишь, значит не оправдываешь ожиданий. Мама, по её словам, вложила в неё слишком много, чтобы Катя смела идти против неё. Катя ненавидела то, что, копаясь в себе, она находила только изъяны, то, за что следует себя наказывать. И ей так отчаянно захотелось найти это и в других. Ведь это доказывало бы, что она где-то лучше. Действительно лучше хоть в чём-то, хоть как-то. Там, где ей недоставало похвалы, она дарила её себе сама. Представив себя выше, можно легко этим обмануться. Катя цеплялась за этот обман. Тогда ей было плевать, что оскорбительные высказывания отдаляют друзей от неё. Кате казалось, что вот она, настоящая её сторона, которая никому не пришлась по душе. Поэтому, как она и ожидала, все оставили её. Вокруг Кати вертелись те, кто видел в ней тот возвышенный образ, которой она построила. Те, что велись на все её слова, принимая те за истину. Знала ли Катя, что поступает жестоко? Конечно. Но злость на всё и вся затмевала любое сожаление. Ей казалось, что так будет правильнее. Лучше. Ей место там, где она почувствует себя самой-самой. Там, где Кате не придётся смотреть, как двоюродный брат предпочитает общество её друга, а не её самой. Там, где её не окружают подруги, которых постоянно называют красивыми. Там, где ей больше не надо делать вид, будто она готова уступить. Нет, Катя хотела быть той, чьи слова не нуждаются в обдумывании. Хотела, если угодно, быть лидером. Можно сказать, что у неё вполне получилось. Только понимание того, какую цену пришлось за это заплатить, настигло её намного позже. В конце концов, зачем ей друзья, которые не признают, что она лучше? Что она заслужила называться таковой после того, как потратила на это всю жизнь. Катя надеялась, что сможет заполнить эту пустоту. Однако признание других ничем не помогло искоренить нелюбовь к себе. Со временем это лишь усугублялось желанием более пристального внимания. Ведь у Кати на зависть одноклассницам грудь округлилась намного раньше. Мама говорила, что это из-за её маленького роста. Снова. Снова что-то хорошее в её глазах перекрылось её недостатком. Катя выжимала из своих преимуществ всё, что могла. Она верила, что нуждается в этом. Пытаясь доказать другим, что Катя восхищается собой, сама она где-то это восхищение собой похоронила с концами. Кирилл однажды бросил ей, что это некая форма лицемерия. Кирилл почему-то стал тем, кто понял гораздо больше. Катя замечала его пристальные взгляды среди прочих. Но его взгляд отличался от завистливых и вожделеющих. В нём было что-то глубже. Катя боялась того, что могло за ним скрываться. Но к своему ужасу Катя стала понимать, что ищет его одобрения. Ищет его злой усмешки, холодного блеска в серых глазах, издёвки в словах. Лёжа ночью без сна, Катя осознавала, что возвращается к тому, от чего яростно стремилась избавиться. Она должна быть той, кто получает, ведёт. А не тем, кто следует. Должно быть, её вкус в парнях всё-таки играл с ней самую жестокую шутку. Потому что к Ковалю она более не вернётся. Не после того, как собственноручно обрубила с ним все возможные связи. Не после того, как Петя, стрельнув ей на прощание хитрым взглядом, опять покинул её. Не после того, как Катя имела честь лицезреть, во что его безжалостные руки способны превратить чужое неуважение. Катя долго, безумно и отчаянно долго убеждала себя, что ей нечего бояться. Нечего жаловаться, ломаться. Нечего сомневаться. Кем она станет после этого? Станет той, кто предаёт чужое доверие? Предаёт всё, что они пытались вместе построить, несмотря на их положение? Предаст обещание, данное не ей. Что Петя ей обещал, так это то, что она всегда будет его. Если в юные школьные годы это будоражило всё внутри неё, то к своим шестнадцати годам Катя была совсем не уверена в том, что это то, что она хочет. Первая симпатия, влюблённость, бабочки в животе совсем её покинули. Да и как бы им было сохраниться, не взирая на все её старания, если своего ненаглядного она уже почти четыре года как в лицо не видела? Сказал бы ей кто в её тринадцать, что она не вытерпит ожидания, Катя бы разъярилась до крайности. Как же может так быть, если чувства её крепли с каждым днём, а отношение Пети было таким, что иной раз другим и мечтать не приходилось? Катя списывала свои сомнения на, без шуток, разыгравшиеся эмоции, бурю недоверия ко всем, неуверенность в себе, неутихающую злость, бурлящую в крови... но никак не на то, что... весь трепет из неё куда-то испарился. Свалившийся траур одиночества позволил Кате как следует поковыряться в себе, остановиться и выдохнуть, переосмыслить многое. Корить себя за ошибки вошло в прочную привычку, и она вновь поняла, как же на самом деле мало из себя представляет. Ну, что ж... Не то чтобы кто-то удивился бы, да?.. Рано или поздно все получают по заслугам. Благодаря одному своему знакомому Катя только больше в этом уверилась, ведь тот неустанно об этом напоминал. Катя верила, что наступает на те же грабли. Но если раньше глупое очарование можно было списать на неокрепший и неготовый детский ум, то теперь Катя искренне не могла понять, что с ней, блять, не так. Почему в застывшем холоде глаз Кирилла она видела скрытую тоску, а не равнодушие, как это было всегда? Почему стала подмечать, как Кирилл с ней обходится лояльнее и совсем не так строго, как это пристало терпеть остальным? Почему позволила себе даже на один ничтожный миг поверить, будто за этим может стоять нечто большее? Какой чёрт тянул её за язык, когда в школе кто-то ляпнул, что из их язвительного союза вышла бы прекрасная пара? Почему сердце её пропустило удар, когда Кирилл просто кивнул, сказав, что так и есть. В каком бреду Катя дала ему на то своё согласие?.. Разве так должен был работать их показательный выпендрёж на людях? Зачем они вообще устроили всё это, Катя не смогла бы объяснить даже под страхом смерти. И под таким же страхом не осмелилась бы заикнуться о том, что клоунаду эту стоит прекратить. Что-то в самообмане было даже родное. Пока вся деревня перешёптывалась за их спинами, говоря о том, что только они способны терпеть яд друг друга, Катя находила в этом всё больше правды. Всё больше ловила себя на мысли, что... ей бы хотелось, чтоб слухи эти были не голословны. Пока все считали Катю Смирнову девушкой лёгкого поведения, она тряслась от слёз, накрываясь одеялом с головой, от одной лишь мысли о том, что ей делать с этой абсолютно ненужной, дурной, бездарной влюблённостью в того, о ком не следовало и вспоминать лишний раз. Одной из причин их так называемых «отношений» был повод Кати отказать Пете, ведь он счёл её слова о том, что у них всё закончено, не более чем эмоциональным фарсом и попыткой чего-то от него добиться. Катя знала: как только Коваль предстанет перед ней, он потребует объяснений. Ей богу, Катя была бы рада, если б он просто, как заведено, обвинил её в измене и ушёл на все четыре стороны... Она не хотела испытывать вину за то, что перестала видеть в Пете любовный интерес. Разве это такая роскошь, позволить себе влюбиться ещё раз? Не по-детски, так по-настоящему... – Не вынесла душа поэта? Чужие тонкие пальцы, пахнущие хлоркой и её клубничными духами, вытянули листок прямо у неё из-под носа и скомкали, лишая её последней возможности написать хоть что-то. Катя знала, что не сможет заставить себя достать ещё один. Она в раздражении отбросила ручку на стол. Эту часть школы и конкретно этот закуток библиотеки их компания «задир» давненько облюбовала. Лишний раз соваться сюда никто не спешил, что создавало некоторую приватность и давало возможность хорошенько перемыть всем косточки. Впрочем, последний час Катя пропускала всё мимо ушей. – Не трать жертву древесины напрасно, — сказал Кирилл, будто специально вставая позади её стула, чтобы Катя непроизвольно выпрямила спину. Мог ли он отводить взгляд на вырез её платья? Вполне. Все парни, в конечном итоге, одного поля ягоды. Разница была лишь в том, что его взгляды разжигали в ней что-то невыносимое. – Твой благоверный всё равно приезжает завтра. – Такой уж благоверный? — хихикнула Вероника, постукивая ногтями по столу и стреляя глазками. Могло бы статься, что Вероника пожизненно находилась в кокетливом настроении. Вместе с высокомерием Кати смотрелись они контрастно, что не могло не приковывать заинтересованных взглядов. – Я слыхала, будто Коваль неплохо развлекается... – А то ты горюешь, что с тобой никак не развлечётся? Взгляд Вероники полыхнул возмущением, но, натолкнувшись на предостережение в глазах Кати, она опустила плечи и отвернулась, дёргая подбородком. Она хорошо знала, когда стоит прикусить язык. – Не мала ещё для таких «развлечений»? — усмехнулся Кирилл, возвращаясь на своё место. Катя выдохнула с сожалением. – Всё одно, мала буду, — цокнула Вероника. – Для того, о ком ты вздыхаешь, так уж точно, — вступила Катя, откидываясь на стуле. – Эй! Катя коротко посмеялась. В отличие от неё, попытки Вероники привлечь внимание противоположного пола вполне имели под собой практическое продолжение. Катя солгала бы, если б сказала, что никогда не задумывалась о таком к десятому-то классу, но... хотела бы ограничиться слюнями, что вожделеющие пускают на неё. По крайней мере, оправдывать свою славу таким образом никогда не входило в её планы. Даже самые безбашенные... – Слушай, Кать, — Вероника посмотрела на неё как-то заискивающе. – А ты со своим братом прям совсем дружбы не водишь, да?.. – С чего бы? — равнодушно ответила она. Но недобро сощурила глаза, догадываясь, к чему это идёт. – Ну... Может, ты бы замолвила за меня словечко? Иногда Вероника казалась Кате такой смешной и нелепой. В голове шаром покати, а свободного времени мало, вот и нечем больше заняться, кроме как дурью маяться. Не то чтобы Катя с её репутацией могла читать ей нотации, но строить из себя что-то - это одно, а так безрассудно добиваться соития... По мнению Кати, попросту глупо. – Залететь захотела? — хмыкнул Макс, смотря на Веронику так же насмешливо. – Нет, конечно, — насупилась она, а потом как-то мечтательно прикрыла глаза. – Хотя так Немец, наверно, остался бы со мной... – Обязательно, — отозвалась Юля, что старательно рисовала что-то в миленьком блокноте с кучей наклеек и вложенных бумажек. – Думаешь, одна у него такая? – Да у этого ебнутого брошенок небось, как собак нестреляных, — поддержал Макс. – Завидуешь? — с обманчиво невинной улыбкой спросила Юля, заставляя Макса проворчать что-то себе под нос. Кириллу речевой оборот товарища явно не понравился, как Кате удалось заметить, поэтому она не удивилась, когда Кирилл рявкнул: – Поговорить больше не о чем, что ли? Нашли, о ком... – Точно! Мы же говорили про Коваля, — воодушевилась Вероника. «Отлично», — прискорбно подумала Катя. Один краше другого... – Не завидую тебе, — продолжила Вероника, сочувственно хлопая своими тяжёлыми от туши ресницами. – Ох, и разгневается на тебя... – Я думаю, это не твоя забота, — отрезала Катя. Она уж точно не собиралась ни с кем это обсуждать. Взгляд её между тем упал на рисунки Юли. Девушку невозможно было представить без блокнота; Катя время от времени подмечала за собой, что действительно наслаждается тем, что выходит из-под её карандаша. Мало того, что это попросту было красиво, так это ещё и... напоминало об Антоне. Когда-то он пообещал нарисовать её портрет. Обещания. Как она их ненавидит... Однако сегодня увиденные карандашные линии ударили её обухом по голове. Юля могла баловаться как угодно, рисовать, что только душа её пожелает и всё же... стала бы она... Катя проморгалась, силясь понять, не привиделось ли ей, что... на листе блокнота красовался... Кирилл?.. Что-то внутри Кати отозвалось жгучим уколом. Она не имела привилегии испытывать это, потому что... между ней и Кириллом по факту ничего не было. Как бы ей отчаянно ни хотелось обратного. Всё, что казалось ей особенным с его стороны, могло бы лишь бредом жаждущего. Видеть то, чего нет... Катя уже обожглась такой влюблённостью... Во имя всего святого, зачем это ей снова?.. Не мешала ли она чужому возможному счастью? Аккуратные штрихи, выводимые Юлей, говорили об её заинтересованности громче любых слов. Пространственный взгляд, поджатые губы, впалые скулы, изящные изгибы пальцев с просвечивающими косточками. Кирилл даже на листе бумаги будоражил Катю... Он и сейчас скучающе смотрел куда-то мимо них всех, сложив руки на груди. Всегда закрытый, язвительный, гордый. Одинокий и брошенный. Наверно, в этом они тоже могли бы сойтись: попытками разозлить родственников, которые никогда бы не сказали им доброго слова, попытками доказать всем, что они без ума от самих себя, когда... Когда в застывшем сером тумане Катя видела отражение своего. Быть может, это и мешало ей относиться к нему с презрением? О, Катя прекрасно знала и видела, каким козлом он мог быть. Но, основываясь на собственном опыте, видела дальше. Как, возможно, и Кирилл... будь он неладен. Даже если так, Катя совершенно не могла понять, чем он мог так её привлечь. Костлявый и немощный, сказал бы кто-то иной... и был бы прав, безусловно. Но было в Кирилле что-то просто... другое. И раз уж Катя признала его тёмные стороны, что уж говорить о тех светлых, что проступали в нём время от времени, словно он их стыдился. Глупый, сказала бы Катя. И она точно такая же дура... – Ну а ты что будешь делать? — резкий голос Максима вывел Катю из оцепенения. Она спешно отвела глаза от идиотского рисунка, предполагая, что вопрос адресован ей. Кирилл опередил её, вальяжно протянув: – Я-то тут причём? Это Катерина у нас перебежчица. Она пускай и думает. К слову о гнили, которую Кирилл легко выдавал из себя. Кажется, Катя отвыкла быть её объектом, раз сказанное тем, кто забрался ей под кожу, обожгло её кнутом. Прежде, чем Катя успела себя остановить, она прокашлялась, привлекая всеобщее внимание, и приклеила на лицо ту ухмылку, что идеально подходила их дуэту. Так ведь и должно быть. Она не должна была об этом забывать. – Сука не захочет, кобель не вскочит? — спросила она, поднимаясь резче, чем следовало. Ей нельзя показывать, что это задело её за живое. Но находиться здесь и дальше было выше любых её сил. Катя не стала оглядываться, чтобы не видеть безразличия или победной усмешки на его лице. О том, что подумают другие, ей было фиолетово. Кирилл поразительно вовремя напомнил, какой характер для публики носили их отношения. Если она испортила своей импульсивностью и слишком живой реакцией, ей было тоже плевать. По крайней мере, сейчас... – Катя! — окликнул Кирилл, но она и не думала вестись. Надо же, уже не насмешливое «Катерина». Имя её прозвучало на устах Кирилла отчего-то криком, почти что мольбой. С чем-то таким, что Катя не пыталась более определить. Зачем? Если она хочет довести их спектакль к какому-либо концу, ей вовсе необязательно позволять измываться над собой больше необходимого. Быть может, она припомнит Кириллу это. Только чего этим добьётся?.. В ней бушует обида, и это понятно. Но... пролегает она куда глубже, чем Кирилл, скорее всего, смеет подозревать. У Кати есть заботы поважнее, кроме как разочаровываться в объекте своей влюблённости во второй раз. Завтра её встретит первый из них. Разговор с которым измотал Катю ещё до того, как свершился. Этот знаменательный день она проводит за предбанной уборкой; нервы готовятся сдать с самого подъёма, и Катя как никогда проклинает себя за тягу к сигаретам. С тех пор, как она разорвала с Лёшей любое общение, безопасно поставлять ей сигареты было более некому. Не без вмешательства Коваля она на них подсела, и именно он, как назло, сегодня является причиной невыносимого желания попортить лёгкие никотином. Мама могла спустить ей с рук выстроенный в чужих глазах образ распутной девицы, ибо знала Катю слишком хорошо, чтобы всерьёз в это поверить, да и всё равно ждала её совершеннолетия, чтобы выдать замуж, но вот пристрастие к сигаретам она не оценит точно. Казалось бы, почему это невероятное право курить осталось непорицаемым только у парней, но Кате на этот вопрос вряд ли бы кто-то ответил. Метла постоянно падала у Кати из рук, что в конечном итоге ей надоело. Папа, вернувшийся с работы пораньше и наблюдающий за ней, сжалился и под недовольным взглядом мамы отправил её в сад. Не сильно легче по нагрузке, но намного лучше для внутреннего покоя. На улице, как ни крути, дышится легче. Запах брусники приятно щекотал нос, лопата в руках даже не вызвала того раздражения, что прежде. Катя была бы рада, если бы погружение в цикличные и отработанные движения помогло ей ни о чём не думать. Но, увы и ах, мысли не затыкались ни на секунду. Фантомное лезвие, занесённое над её головой, ожидало своего часа. И час этот был неизбежен. Его уверенную поступь Катя узнала бы из тысячи. Не скрываясь, не пытаясь смягчить шаг, не медля, Петя перепрыгнул через калитку одним резвым движением и оказался от неё на расстоянии вытянутой руки. С их последней встречи он сильно изменился. В чертах не осталось ни капли той ребяческой беззаботности, которую Катя в нём обожала, ведь её могла вызвать только она. Петя всегда был на её фоне старше и внушительней, но теперь... Катя боялась представить себя с ним рядом. Что в Пете не поменялось и не поменяется никогда, так это его упрямство, решительность, неуправляемость и застывший в глазах гнев. Катя до последнего не верила, что настанет день, когда она по-настоящему его испугается. Сердце её отныне бьётся в его присутствии лишь загнанной мышью. Как там говорится: с глаз долой, из сердца вон?.. – Ну здравствуй, дорогая. Петя растянул губы в извечной колкой усмешке, но взгляд его при этом потеплел, как и всегда, стоило оказаться в её присутствии. Катя не знала, куда себя деть, так и застыв с лопатой в руках напротив него. Петя мог бы списать её ступор на ошеломление от встречи, что было почти правдой. И всё-таки дураком он не был. Должен был заметить, как сжались её пальцы, прочитать смятение и панику в её серых глазах. Хищно наклонив голову, Петя спросил: – Что-то не так, мой свет? Неужели совсем не рада мне? – Рада, — выдавила Катя, не контролируя губы, что изогнулись в странной улыбке. – Боюсь, как бы мама тебя не... – Полно, Кать, — перебил он, делая к ней шаг. – Так смотришь на меня... неласково. Я чем-то успел тебя обидеть? – Не знаю, как себя вести, — призналась она хотя бы в чём-то для начала. Катя прекрасно понимала, что долго ходить вокруг да около не получится. Да и воли никакой не было. – Не виделись давно. Столько воды утекло... Петя недобро сощурился. Подобрался ближе, подхватил пальцами подбородок. То, как вздрогнула Катя от его прикосновений, проигнорировать он тоже не мог. В его тоне появилось доселе Кате неясное, когда он сказал: – Да что с тобой, а? Что за ересь ты несёшь? Катя всё смотрела на него, изучала незажившие порезы на открытых предплечьях, свежие наколки, окрепшее тело. Блуждала глазами по его суровому лицу, на котором прочитала вдруг такое неприкрытое волнение. С каждым его словом чувствовала себя всё хуже. И не знала, за что продолжает так корить себя. И разозлилась для себя неожиданно, утомлённая. Зачем он продолжает её мучить, если наверняка уже обо всём знает? Чего пытается добиться от неё, на что рассчитывает? – Ты, что же, Коваль, не слыхал? — отрепетированная ухмылка, которую она носит уже который год. Изменился не только Петя, но и она сама. – Я охладела к тебе. Тяжело остаться милой, когда тебя нет рядом. Мне было одиноко... Куда она ведёт, Петя, конечно же, уловил. Напрягся весь, как тигр перед прыжком. Попытался положить руку на её локоть, но она увела в сторону. Вздёрнула подбородок, смотря нахально, хотя внутри у неё всё сжалось. – Слыхал, как же, — процедил Петя сквозь зубы. – И кто же этот счастливчик? Не отвечай, золотце, знаю, — что-то Пете здесь показалось забавным, раз он позволил себе рассмеяться. Катя вот только не могла взять в толк, что же именно. – Самой-то не смешно? Если хотела поиграться, выбрала бы кого-то посолидней. Думаешь, я ревновать буду? Твоя взяла, дорогая, мне это всё очень не нравится. Только я устал с дороги, надеялся, отдохну с тобой, а ты так меня встречаешь. Имеешь право, соскучилась, злишься. Но, христа ради, прекращай этот цирк, тебе не идёт. Ох, нет, вот теперь Катя разозлилась почти разрушающе. Терпеть этот снисходительный тон... много чести, Пётр Александрович, Катя больше не будет в этом вариться. – Так хорошо меня знаешь, — Катя сделала шаг назад, с трудом держась от того, чтобы со злости не пнуть кучку снега. – Скучала я, когда дурой была. Не веришь, дело твоё, но я встречаюсь с другим. – Лжёшь, — выплюнул Петя с такой злостью, что заставила Катю на мгновенье лишиться дыхания. – Цирк устраиваешь здесь ты, — продолжала Катя. – Разве гордость твоя не ущемляется оттого, что ты передо мной распаляешься? Смирись, Коваль, я... – Чего хочешь от меня? Что тебя не устраивает? Ты скажи, не надо меня провоцировать. – Ничего я не хочу, — ответила она, как никогда это признав. – Хочу, чтобы ты меня в покое оставил. – Кто-то тебе наплёл про то, что я, как Немец, с каждой бабой якшаюсь? Проучить хочешь? Напрасно, я как пять лет назад тебе сказал, так и сейчас скажу: ты у меня одна, была и будешь. Моя. Рык Пети прошёлся по ней волной холодных мурашек. Сердце упало куда-то в пятки. Воспользовавшись её молчанием, Коваль добавил: – Обещала, что дождёшься меня. Той, кто не сдержал своего обещания, оказалась по итогу она. – Уходи, Коваль, — Катя чувствовала, как на ресницах собирается влага. – Так уж и быть, коли моя драгоценная бывшая просит, — Катя ни на миг не поверила в напускное безразличие. Не ошиблась, потому что в следующую секунду Петя приложил кулак к стволу ели с такой силой, что ветки потеряли своё снежное одеяние. Послышался хруст снега под тяжёлыми шагами. – Когда наиграешься с этим ничтожеством, дай мне знать. Ты ещё юная, я всё понимаю, даже милостиво тебя прощу. Предупреди только мальчика, что я в его присутствии могу не сдержаться и наглядно продемонстрировать свою ревность. Я тебе обещаю, я узнаю, что вас с ним на самом деле связывает. – Не думаешь, что проблема в тебе? — бросила Катя сгоряча. Слушать угрозы Кириллу ей не понравилось. – Знакомый почерк любителя справедливости, — злой смешок. – Я никогда не скрывал, кто я. А вот дружка своего спросила бы, с какого хуя ты ему сдалась. Слова хлестнули наотмашь. Катя смахнула слезу, что потекла по щеке. Развернулась, убежала в дом. Под ошарашенным взглядом папы достала из морозилки припрятанную банку пива и вылетела через веранду на противоположную сторону сада на случай, если Ковалев всё ещё был там. Катя знает, что он не отвяжется. Обида, вина, злость и сожаления жгли в груди. Им на смену неплохо пришлась бы жгучесть чего покрепче, но Кате придётся довольствоваться тем, что есть. Алкоголь на голодный желудок всё равно справился со своим делом: нагнал в голову нужного тумана. Чтобы не прокручивать в голове горькие слова, не вспоминать потемневшие зрачки и первородную ярость, плескавшуюся на их дне. Не задумываться о том, что Петя почти прямым текстом сказал ей, что она попросту больше никому не может быть нужна. Когда-то она была искренне в этом уверена. И чем же новый избранник её сердца отличался?.. «Отличался», — надрывно шептало что-то в глубине души. Хотя бы в пьяной дымке может она в это поверить?.. В чём же заключается любовь? В том, чтобы держать изо всех сил, или в том, что отпустить? Почему такое упорство Пети её лишь пугает? А равнодушие Кирилла делает больно? Слова они говорили оба ужасные. Но разве оттого менее правдивые?.. Неровный шаг проиграл торчащему корню. Катя упёрлась коленями в сырую снежную землю, снежинки укололи её руки. Банка с остатками укатилась в овраг. Дорога эта петляла в ельнике, её позорное падение вряд ли кто-то здесь узреет... До чего же противная выдалась зима... – У кого-то наступило утро в китайской деревне? Ну конечно, кто ещё мог сейчас пожаловать по её душу, как не двоюродный братец собственной персоной? Со своими тупыми шутками... – Вечно шляешься где попало, — недовольно сказала Катя первое, что пришло на ум. – Если долго шляться где попало, то обязательно получишь чем попало по чему попало. Что и требовалось доказать. Катя закатила глаза, попыталась двинуться, но болезненно ахнула. Лёша присел рядом с ней, как будто она его приглашала, и оглядел её незавидное положение. Цыкнул: – В одних колготках в такую холодрыгу. Причинные места не боишься отморозить? Катя с горячки зарядила локтем аккурат по его «причинному месту», и задушенный хрип Немца не заставил себя долго ждать. Оскалившись, девушка огрызнулась: – За своим следи, как бы не отвалилось. Проваливай, Немец, без тебя тошно. – Вижу, — сказал он как ни в чём не бывало. – И куда ты такая пьяная и расстроенная пойдёшь с подвёрнутой ногой? – Иди нахуй. – Чего-чего? Вместо ответа Катя рыкнула на него, но прервалась на кашель. Братец её был прав по всем пунктам: да, ей было холодно, да, она чувствовала, что перестаёт себя контролировать из-за градуса, и, да, она, кажется, не сможет даже подняться без посторонней помощи. Немец выдохнул и предложил: – Держись, сестричка, ща быстренько тебя до дома подбросим. – Ух ты, — рассмеялась Катя, отпихиваясь. – Вспомнил, что у тебя сестра есть? Ну правильно, Антон же в городах учится, не с кем нянчиться стало? Видеть растерянность на лице Лёши — странно и непривычно. Как будто как-то неправильно. Но выражение это сменяется усмешкой. Лёша качает головой и неожиданно осторожно повторяет: – Давай домой, заболеешь ведь. Или мама ругаться будет? – Не твоего ума дело. От его пробного прикосновения она дёргается. Зубы сводит от прострелившей боли. Предательские слёзы отражают всю степень её паршивого настроения. Но оставаться здесь она тоже не может, поэтому, переступая через упёртость и не сдерживая всхлипов, дотрагивается до него уже сама, кивая. Лёша заметно тормозит. Подхватывает её под колени, двигаясь неторопливо, и не спешит подниматься. Смотрит пристально; его брови складываются в крутую дугу, когда он спрашивает: – Коваль что-то тебе сделал? Разумеется, товарищ по несчастью не мог не знать, куда первым делом отправился его пахан. Катя мотнула головой и даже смогла выдавить насмешку: – Не-а. А должен был? – Он бы не посмел, — внезапно серьёзно. – М-м, — протянула Катя. – Так веришь в своего главного? Катя могла бы сказать, что сложное выражение лица Немца её забавляло, ибо она совсем не могла его расшифровать. – Нет, — резко выплюнул Лёша, вставая, наконец, со снега и удерживая её очень бережно. – Он знает, что его ждёт, если посмеет тронуть тебя хоть пальцем. Катю эти слова ввели в ступор. Что это значит?.. Никогда она не замечала за Немцем особого к себе отношения, а тут на тебе. Интересно. Не зная, как к этому относиться, она ограничилась недоверчивым смешком. Верить уголовникам себе дороже. В конце концов, они мастера в том, чтобы пудрить мозги. В чём Катя могла себе признаться, так это в том, что, несмотря на глубокую неприязнь к Лёше в том числе, она ни капли не боялась ему язвить. А ведь на его фоне она была почти что мошкой. Быть может, она продолжала надеяться на его братские чувства, что не позволят ему по-настоящему ей навредить? Неприязнь ведь эта по большей части была... проросшей горечью, унижением. Когда она нуждалась в нём как в брате и товарище, Лёша не смог ей помочь. Она ему не верила. Ни ему, ни Ковалю. Больше нет. Был ли вообще хоть кто-то, кому она смогла бы доверять после всего?.. Кто знает. Во что Катя верила всей душой, так это в то, что нет ничего лучше открытой банки клубничного варенья, принесённой папой втихаря, что можно съедать по чайной ложке, сидя на подоконнике и провожая взглядом хлопья снежинок. И с улыбкой наблюдать за Колей, что, пылая от смущения, передаёт ей записку с робкими извинениями, подписанную именем Кирилла. Кирилл. Что ж, по крайней мере, у её новой дурацкой влюблённости есть имя. Хорошее начало, правда?