Кошка поймала птицу

«Что есть любовь? Безумье от угара,

Игра огнём, ведущая к пожару.

Воспламенившееся море слёз,

Раздумье — необдуманности ради,

Смешенье яда и противоядья»

© Уильям Шекспир, перевод Пастернака

Ночной зимний парк как никогда красив. Снегоуборочные машины отработали своё вечером, и дорожки по-прежнему лишь слегка припоршены снежком, сыплющимся с тёмного неба. Звёзд не видно, а луна скрыта за тучами. Но яркости вокруг хоть отбавляй: предновогодние гирлянды тянутся от фонаря к фонарю, сияя всеми цветами радуги, ларьки с кофе приоделись к праздникам, а на скамейках отдыхает пёстрая публика. Удивительно, как палитра серого города меняется в угоду всеобщему настроению. Или же Антон хочет лишь сейчас это замечать. Они идут под руку, и Антон никогда бы до этого не подумал, что такой способ будет для него идеальным. Пространства ему хватает, но и близость ощущается. Их шаг размеренный, под стать хромающему Антону, который почти не зацикливается на этом. Хруст под ногами действует умиротворяюще, и никакая суета на фоне не портит этого впечатления. Пожалуй, потому что Антону легко сосредоточиться только на человеке рядом, абстрагировавшись от всего другого. А ведь он впервые за долгое время гуляет, смотря перед собой, а не под ноги. Как оказалось, и без музыки можно наслаждаться видами: замёрзшей реки, пришвартованных судов, пушистых сосен с россыпью шишек, далёких огней многоэтажек и близких мерцающих фигурок оленей. Рома рассказывает про свою практику в областной больнице, и Антону почти не стыдно, что он не слушает. Он чувствует себя легкомысленным и безмятежным. Это должно пугать его до ужаса. Оно и пугает. Ровно как и оставляет окрылённым. Прежде ночь несла с собой гнетущее чувство. Эта ночь не похожа на прочие. В ней светло едва ли не так же, как при свете солнца. Нужно лишь найти иные источники света. На них несётся стая галдящих детей. Антон не предпринимает никаких попыток отойти в сторону, потому что уверен железно: Рома его оттянет. Антон перестаёт удивляться тому, что Рома всегда так очевидно оберегает его. Антон учится это принимать, не находя причин стыдиться своей слабости. Рома никогда не акцентирует на этом лишней секунды внимания, как будто для него это естественно. Что для Ромы это не отягчающее обстоятельство, а в природе вещей. Так и в этот раз. Рома провожает свору детворы недовольным взглядом и наклоняется к нему, выдыхая облако пара. – Впереди кофе и пирожки какие-то продают. Не хочешь? — спрашивает так буднично, словно секунду назад ничего не произошло. Наверно, Антону пора перестать заострять на этом внимание тоже. Что это нормально — полагаться на кого-то, принимать чью-то заботу... – Арс? Всё хорошо? Антон выдыхает горячий воздух через ноздри. Стёкла очков давно бы уже от этого запотели. Он улыбается в мех воротника и прижимается к Роме чуть ближе, заверяя: – Хорошо, — подумав, соглашается: – Да, кофе был бы кстати. Быть может, где-то ему должно было повезти. И он будет помнить об этом всегда. Потому что принимать всё, что Рома делает для него, как данность, он не собирается. Если потакание желанию Ромы защищать его сделает последнему лучше, так тому и быть. Это меньшее, что Антон может ему дать. Рома заказывает у одетого в толстенный пуховик парнишки стаканчик эспрессо. Антон думает, рассматривая таблички, и взгляд его зацепляется за печенье, форма которого сводит что-то внутри Антона от ностальгии. Продавец ждёт его вердикта, и Рома, что за чудо, говорит заказ за него, называя двойной латте и подходя к нему со спины. Он прослеживает траекторию его взгляда и любопытствует: – На что смотришь, моя леди? Если шуршащий кофемашиной парниша и кидает на них сложный взгляд, их обоих это ни на йоту не волнует. – Хворост, — улыбается Антон. – Печенье такое ломкое, видишь? – М-м. Любишь? Антон стопорится с ответом, хотя тот совершенно прост. Однако одно воспоминание об этом десерте уносит Антона домой, в старые воспоминания, а делиться ими всё ещё невыносимо трудно. Но это то, решает Антон, с чем он может совладать. Это то, чем он хочет поделиться с Ромой. – Да, — говорит он терпеливо ожидающему Роме. – У мамы были такие специальные формочки для этого. В детстве... Мы часто его делали. Готовишь тесто, а потом формочку опускаешь сначала в горячее масло, затем — в тесто и снова — в масло. И всего делов. – Звучит заманчиво, — усмехается Рома. – Сделаешь мне такое? – Только тебе? — прищурив глаза. – Ни с кем не поделишься? – Не заслужили. Не сдерживаясь, Антон смеётся в открытую. Стакан с кофе приятно греет ладони. Пускай Антон обжигает язык, в его груди слишком тепло, чтобы он жаловался. Рома мягко ведёт его дальше. Антон раздумывает над тем, что этой прекрасной ночи не хватает только пения, когда... – «А знаешь, там не страшно, я думаю, не страшно, ну как быть может страшно в стране наших снов?» Конечно же, Рома тихонько напевает, но так, чтобы его было слышно. Антон не запинается только потому, что боится, что начинает привыкать. Привыкать к тому, что Рома грёбанный экстрасенс... – «Там есть, конечно, солнце, оранжевое солнце, гуляет по проспектам больших городов...» Сама по себе просьба спеть в голове Антона звучала нелепо и в какой-то мере смешно. Ещё раньше, чем Антон готов был даже заикнуться о влечении к Роме, он по уши влип... в этот голос. С самой первой секунды. Голос этот творил с ним что-то необъяснимое. И списать это на любовь к какому бы то ни было пению тоже казалось сомнительным. И нерациональным. Хотя назвать рациональном всё, что Антон чувствует, слыша голос Ромы... не повернётся язык. – «А мы сидим на крыше, кто выше, а кто ниже, друг друга обнимая мохнатым крылом...» Для стороннего слушателя ничем не примечательное пение Ромы может звучать сколь угодно обыденно. Для Антона оно стало особенным с самого начала. Как и сам Рома. Весь, со своими дебильными шутками, в его вкусе. Телосложением, внешностью, поведением... Словно кто-то пробрался в его мысли и трансформировал их в реальность. Рома был уважителен к его границам, терпелив к его холодности и отчуждённости, вскрывая все его потаённые эмоции откуда-то из глубин. Всегда умудрялся зажечь его, возможно, сам того не осознавая. Антон не мог понять своей к Роме тяги, даже если тот поначалу жутко его раздражал. Как раз тем, что заставлял что-то чувствовать. Ну а потом... быть тем, с кем Рома проявляет свои лучшие стороны... одурманивало. Как будто Антону просто не оставили шансов. Рома сам по себе был человеком честным, открытым, искренним во всём, что говорит и делает... Абсолютно невероятным. Антон позволил себе принять это. И он сделает всё от себя зависящее, чтобы... чтобы... – Постой, — Антон замедлился, и Рома послушно остановился, вставая к нему лицом. Свет фонаря их почти не освещал. Уединённый уголок был выбран Антоном случайно. Но тем не менее... – Я.. Антон злился на себя за то, что не мог выдавить ни слова. Так несвоевременно... Стало стыдно за сей порыв, но... Антон знал, что уже не отступит. Бремя первых шагов выпало на него, и он должен был с этим разбираться. Потому что было очевидно: Рома будет оставаться там, где Антон их очертил. Рома ни за что не переступит черту самостоятельно. Рома сделал для него уже так много... Совладал с его проблемами, словно это пустяк. Узнал то, что Антон предпочитал скрывать от других, и всё равно выбрал его орбиту... Оставлял право выбора за Антоном, что бы ни произошло... Рома брал ответственность за свои действия, сожалея обо всём, что сделал не так. Господи... Мог ли кто-то осудить Антона, если б он сказал, что Рома не может быть реальным? Антону пора обрести смелость со своей стороны тоже. Антон сделал шаг вперёд, упёрся одной рукой в грудь Ромы. Лесные глаза того расширились и умилительно забегали по его лицу. Антон вряд ли сможет когда-либо насытиться этим. Он бы усмехнулся. Но ему было не до смеха. Совсем. Слабость в коленях он всё-таки определял как побочку от боли в ноге. Но дрожь по всему телу этим уже никак нельзя было объяснить. Выдохнув, Антон медленно приближался к бледным губам. Заведомо так, чтобы Рома мог увернуться в любой момент. Антон не посмел бы пренебрегать границами Ромы, если б тот их выстроил. Когда угодно. Антон по себе знал, как это важно, и не хотел оскорблять Рому своими намерениями. Не после того, как Рома бережно относился к нему... Чёрт возьми... Поцелуи для Антона всё ещё были интимнее любого соития. Это не было продиктовано потребностями тела, долбящим в мозг возбуждением. Нисколько. Антон прикрыл глаза. Его губ коснулись мягкие губы Ромы. Прикосновение само по себе ничего не значащее. Для Антона оно было куда большим. Доверием, готовностью обозначить их отношения в более близкую плоскость... Или нет. Плевать. Антон никого и никогда не хотел поцеловать так же сильно. Разгорячённые губы полоснуло холодом, когда Рома отпустил его губы из плена. Антон отстранённо отметил, что тот даже не шелохнулся, не двинулся никак, кроме наклона головы, чтобы встретить его. – Руки, — прошелестел Антон. Рома отшатнулся от него. Антон не успел никак отреагировать, когда Рома забормотал: – Извини... Извини, я вроде не... Усмешка всё же расползлась на губах Антона. – Я хотел сказать: положи руки на меня, Ром. – Ох... Трогательно растерянный, такой Рома заставлял сердце Антона беспомощно трепыхаться. Рома запустил руку в волосы, смущённо повёл плечами и нарочито насмешливо протянул: – В следующий раз командуй чётче. – Вот как, — Антон притянул его обратно, дёргая за карманы чужих штанов. – Так тебе хочется, чтоб тобой командовали? Рома захлопал ресницами. Его шея покрылась красными пятнами. Антон кашлянул, отгоняя ненужные мысли. Его мозг в разжиженном состоянии выдаёт такую ерунду... Сейчас такому точно не время. Антон вновь уставился на покрытые слюной губы Ромы, вполне ясно обозначая своё намерение. Рома, будто только того и ждал, согнул шею. В нетерпении Антон бросил: – Положи, куда хочешь. Только не на лицо. – Помню. Пальцы Ромы очутились на его шее, притянули к себе жадно, голодно. По сравнению с первыми изучающими прикосновениями, второй их поцелуй отличался странной страстью; они сжимали и терзали губы друг друга так яростно, словно перед долгой разлукой. Возможно, Антон представлял это себе так оттого, что наконец дорвался. Но такое рвение Ромы его даже несколько удивило... и пустило жар по всему телу. Рома даже в таких вещах... был таким читаемым, таким откровенным... Рома зашипел, кусая его за нижнюю губу. Между их ногами расплескался эсперессо Ромы. Какое расточительство. – Больше не буду целоваться с тобой после твоих сигарет, — пробурчал Антон, скрывая за недовольством адское волнение и взбудораженность. – Как скажешь, моя леди. Виноват. Рома улыбался ему, но выглядел взволнованным, куда более взвинченным, чем он. Антон не знал, что думать по этому поводу. Рома смотрел на него... непередаваемо. Всё ещё осторожно гладил пальцами его наверняка горящую кожу, и взгляд его казался чуть пространственным, затуманенным. – Ром? — позвал Антон, не чуя земли под ногами. – С тобой всё нормально? – Да... Да, Арс, — Рома улыбнулся шире, освободившейся рукой сжал его талию. Голос его отчего-то просел, когда он прошептал: – Просто... никак не могу поверить, что всё это не сон. «Я тоже», — подумал Антон. Но вслух, непривычно обескураженный, буркнул: – Сантименты... – Это точно, — Рома прикусил губу, угоняя мысли Антона, но настроение Ромы казалось совсем другим, чтобы позволять себе подобное. Не обманутый своим предчувствием, Антон услышал, как Рома неуверенно сказал: – Я хотел бы... если ты не против... обнять тебя? Антон, что удивительно, не был так напуган этой перспективой. Скорее наоборот... Он уже и забыл, как это, обниматься с кем-то, кроме Лизы. Всё-таки партнёры по сексу совсем к тому не располагали, да и жест этот был излишним. Объятия — роскошь для Антона. Для того, с кем не страшно оказаться обездвиженным и окружённым. – Да, — короткий ответ Антона. Рома, разумеется, и не думал сжимать его чересчур сильно. Положил макушку на его плечо, щекоча тёмными прядями щёки Антона. Руками вцепился в него, ощутимо, но не надавливая. Как некий компромисс. Но, Антон готов был отдать руку на отсечение, Рома сдерживался. Тело Ромы под пальцами Антона было твёрдым, крепким, безопасным. Антон не позволил себе расслабиться полностью, но мог бы сказать, что это было похоже на... спокойствие. Антон не без наслаждения вдохнул запах какого-то древесного шампуня с волос Ромы, утыкаясь носом в подставленную шею. Пожалуй, простоять так пару часов было бы очищающе для разума. Антон не сразу уловил бормотание Ромы. Он не планировал вслушиваться, но это получилось само собой. – Теперь всё будет хорошо, солнышко... Всё будет хорошо... Солнышко?... Наравне с отрицанием романтических штучек в Антоне разлилось что-то сладкое. Что ж, Антон не будет препятствовать такому, но... ох, привыкнуть будет, быть может, легче, чем он опасается. Главное, не давать Роме понять, что это сбивает его с толку. А то ведь в покое не оставит... Обмен сообщениями перед сном стал для них делом регулярным. С зарядом кофейной бодрости тем паче. Была б его воля, Антон бы вообще не спал, чтоб не пришлось переживать всю круговерть ночных ужасов по кругу... Но это невозможно, к великому его сожалению. Рома уже скрасил собою многие аспекты его жизни. Ночи — чрезвычайно. Но уснуть Антон после сегодняшней прогулки ну никак не может. Мысли не успокаиваются, как назло изматывая, возвращая к недавним касаниям, дыханию на двоих и странной эмоциональности Ромы, которая не может Антона не настораживать. Что за чушь, в самом деле... Нашёл, к чему цепляться, раз более не к чему, ага? – Мой дорогой муж не спит? — Лиза заглядывает в дверной проём, растянув губы в лукавой улыбке. Как нутром чует, когда она ему нужна. – Не выходит, — решая поделиться откровенным, выдыхает: – Думаю... о нём. – Весь пропах им, — говорит Лиза, падая к его боку. – Понравилось? Антон щёлкает её по носу, хихикая. – Понравилось. Но с твоими объятиями никто не сравнится. Лиза в который раз доказывает это, накрывая его своими руками, бодая лбом его плечо. Её хвойный запах навсегда останется самым лучшим успокоительным. Почему она сама не спит, спрашивать не приходится. Некоторые кошмары они делят на двоих. Коли сон в ближайшее время почтить своим присутствием не готовится, Антон находит себе занятие: попытать удачу и возродить в голове навыки выпечки. Ингредиенты скудные, но фантазия способна это компенсировать. До хвороста руки ещё дойдут однажды... хотя Роме он ничего не обещал. Лиза более чем счастлива: вертится вокруг него, мешается и помогает, пробует всё, до чего дотягивается, мажется в муке и чихает каждые пять минут. Кто будет оттирать весь этот бедлам, гадать не приходится. Антон всё-таки не настолько чёрствый, чтобы нагружать его драгоценную подругу этим. – «Слёзы на цветах — он не придёт» Добравшись до его телефона, Лиза включает музыку. Теперь она крутится меж диваном и кухонными тумбами, хохочет и сверкает яркими глазами. – «Лунный, лунный, лунный кот Свет из лужи пьёт и пьёт Всё темней в моём окне» Именно такой Антон хочет её видеть. Своенравной, необузданной, хитрой, быть может, хищной. Преданной, по-своему умной, любопытной, не потерявшей детской непосредственности. Способной привязаться к нему несмотря на то, что ей пришлось пережить. Способной вновь браться за ненавистные ножи, лишь бы защитить его. – «Но уже давно понятно мне — Дело не в луне» И Антон ни за что не позволит Лизе это потерять. Она имеет для него первостепенное значение. – Как ты относишься к тому, что мы с Ромой?.. – Не смеши меня, дорогой друг, — фыркнула Лиза, пробуя эксперимент пекарного мастерства Антона. – Я могу каждого из вас доверить другому. – Говоришь так, будто прощаешься, — Антон поддерживает её игривый тон, внутренне сыпясь от облегчения. – Не дождёшься. Я верю, что он подружится с твоими тенями. А ты — убережёшь его, пока я буду подчищать за твоими злопыхателями. – Посмотрите на неё, — закатил глаза Антон. – Какая самоотверженность, — сделавшись серьёзным, сказал: – Я уберегу тебя тоже. – Ц-ц. Себя убереги, просто Антон. И не мешай волчонку работать. – Он с этим отлично справляется. Даже слишком... Антон неосознанно провёл рукой по шрамам. В самом деле, был бы способ избавиться от этой дурацкой привычки... – Твоя маска не имеет значения. Как и твоё имя, — сказала Лиза, став тише. Она как всегда нежно увела его пальцы от лица, обхватив их своими. – Волчонок не глуп, он видит твою душу. – Что значит имя? Роза пахнет розой — хоть розой назови её, хоть нет, - усмехнулся Антон, желая поверить Лизе. Но знал, что она не совсем права... Не в этот раз. – Имя и правда не важнее пыли. Но лицо... моё лицо имеет значение. – Дорогой друг... – Не спорь, прошу тебя. Ты не можешь не знать, что он потерял друга. Это имеет смысл, если... – Болван! — выкрикнула Лиза в сердцах. – Всегда им был, — кивнул Антон, поднимаясь. Лиза потянулась за ним, но он ей не позволил. Сегодня у него на редкость хорошее самочувствие и положительные эмоции, чтобы портить себе эту волшебную ночь. – Нам не стоит возвращаться к этому разговору. Пусть каждый останется при своём мнении. – Но ты... – Ты хранишь свои тайны, и я их не прошу, — отрезал Антон. – Не требуй от меня поверить тебе, когда мы говорим о Роме. – Я... — Лиза зло кусала губы и мялась рядом с ним, так и полыхая. Но бросила: – Хорошо. Будь по-твоему. Лиза многое могла объяснить своей интуицией... Но не это. И Антон, честно, больше не хотел спорить с ней об этом. Как и оскорблять Рому лишний раз подобными формулировками... Антон смирился с этим. И это всё. Пока, как сказал Рома, у них что-то получается, нет разницы, почему. Для Антона так точно. Рома может представлять на его месте кого угодно, переносить свои желания на его проекцию, даже называть его другим именем... Пускай. До тех пор, пока Рома скрашивает свою утрату, Антон готов пользоваться его присутствием. Как истинный слабак, как он есть. Спрашивать Лизу об этом дорогом человеке... он тоже не станет. Зачем бередить эту рану, общую для них?.. Если тот был жертвой Хозяина, Лиза однозначно его застала, видела. Знала и пережила его смерть. Шальная мысль натолкнула его на глупые сравнения. Если Рома, по словам Марка, считал их похожими... Лиза могла тоже?.. Он не раз задавался вопросом, что же подстегнуло Лизу пройти против своего палача, решиться спасти его... Что ж, проку от таких открытий или ошибочных предположений - никакого. Никогда и ни за что Лизе он это не предъявит. Антон давно себе не принадлежит. И, по существу, ничего не изменилось. И не изменится. Лиза стала ему дороже кого бы то ни было. Стала для него второй семьёй, сестрой... Сестрой. Конечно же, Антон не мог не проводить параллелей. Всю свою жизнь ему было, о ком ненавязчиво заботиться, даже если, как это бывает, младшая сестра то и дело могла его бесить. Без этого никуда... Ещё до всего, что случилось, Антон знал, что Оля слишком наивна и беспечна, верит в лучшее и надеется на то, что всё всегда будет хорошо, стоит лишь подождать... Старалась находить всё хорошее. Старается и сейчас, пусть заметно злится на него, горько на него обидевшись. Было бы проще, если б Оля просто перестала... Не такого старшего брата она заслуживала все эти годы. Она повзрослела, но мало изменилась в главных своих аспектах. Да только Антону стало больнее на неё смотреть. Он упустил уже многое. В одном он оставался непоколебим: Оле не место в его новой жизни. Такой брат ей не нужен. Но в чём-то Антон мог ей помочь. Хотя бы так... Не тратя ни минуты, боясь передумать, Антон шлёт ей короткое сообщение, в котором говорится о том, что он встретил Кирилла в N-ске. Дальнейшее он предоставляет Оле. Если она одержима поисками Коли, о котором, как Антон успел понять, не говорит его семья, то этого ей должно быть достаточно. Оле промыли мозги с тем, чтобы держать в секрете существование Антона, так что она не посмеет раскрывать, от кого получила информацию, и навести тем самым на Антона. Стрелка на часах доползает до четырёх утра. Антон не пытается заснуть. Когда-то он и представить себе не мог, что возможно пролежать без движения несколько часов подряд. Забавно. На закрашивание синяков под глазами уходит немало времени с причитаниями Лизы. Она, кроме того, вручает ему собственноручно связанный белый свитерок, который, как выяснилось, предложили ей сделать подписчики, что порою вспоминают про мужа Лизы. Антон между делом уточняет, в честь чего такая щедрость, но Лиза показывает ему язык. Антон расценивает это как новогодний подарок. В конце концов, Арсений Циммерманн родился в новогоднюю ночь. Почему бы и нет. Он размышляет об ответном подарке по пути на приём и стопорится, перебирая некоторые детали в голове. Чёрт. Рома упоминал, что осенью ему будет двадцать два. Когда они встретились в театре, был ноябрь. Скоро наступит январь. Не то чтобы они были так уж близки, чтобы Антон переживал тогда о чьём-то дне рождения, но теперь, кхм... Выходило не совсем красиво. И ведь Рома даже словом не обмолвился об этом, дурак... Впрочем, он мог и вовсе его не праздновать. Ох уж этот Рома... «Солнышко». Антона согрело воспоминание об этом. Кто бы мог подумать, что однажды к нему обратятся таким образом... или же и не к нему вовсе, но... «Не забуду, солнышко» Где Антон мог слышать это раньше, чтобы всякая ерунда мерещилась ему во сне?.. До чего странное совпадение... «тебя потом забрать?», — написал Рома, когда Антон бездумно крутил телефон в руках, не слыша играющей в наушниках музыки, между прочим, подобранной для него Ромой. «Не надо», — набрал Антон. Смягчившись, дописал: – «После мозгоправа я злой и уставший». Что было частично правдиво. После сеансов с его терапевтом он чувствовал себя выжатым, но немного встряхнутым, будто запущенным заново. Всегда бы только это помогало надолго, но мечтать не вредно. «ок. после пар я буду в магазине. не ходи много, вызови такси.» Антон мог бы поворчать, но не стал этого делать. Не хотелось почему-то. Если бы он и мог позволить кому-то советовать ему заботиться о здоровье, пускай это будет Рома. Он слишком милый, чтобы Антон по-настоящему на него взъелся из-за этого. Да и вообще... После безделья с психотерапевтом и прогулки по близлежащим улочкам в пустых раздумьях, Антон решает, что хочет увидеться. М-да... Быстро он стал безвольным влюблённым дураком... Выпустить накопленную тягостную злость, что методично жжёт внутренности, тоже бы не помешало, но отныне... с этим придётся справляться по-другому. Да и Марк бомбардирует сообщениями, как чокнутый. Надо бы с ним помягче, наверно, родственник Ромы всё-таки, а ведь они... у них с Ромой... ну... Что-то. Назовём это так. «Театр кукол», закуток в некотором роде уникальный для Антона. Так недолго и привыкнуть... Как к месту, так и к людям. Глупо. Ах, как знакомо Антону следовать самым бредовым идеям, что взбредут ему в голову. Никакие провалы в апатию и слои тоски этого не искоренят. Вспыльчивость в нём родилась раньше него. Наткнуться на магазин можно было бы только случайно. Теперь же ноги Антона уверенно несут его туда. Скрипят петли, в нос ударяет пряный запах печенья и каких-то жутко пахучих конфет. Марк не изменяет себе... Антон ждёт, что смазливый блондин обрушится на него на пороге, но ничего такого не происходит. Пройдя чуть глубже, Антон слышит переливы гитарных струн. Заинтригованный, выглядывает. Послушать игру Марка тоже интересно, но Антон замирает в полушаге, когда его взору открывается слушатель. – «А мир устроен так, что всё возможно в нём. Но после ничего исправить нельзя» Слушатель этот Антону уже знаком. Маленький, шустрый, с запалом энергии и искрами самодовольства в глазах. Волосы его сегодня зачёсаны в какую-то замысловатую причёску. Рука Марка видна невооружённым глазом. Сидит мальчишка не очень спокойно: болтает ногами, стучит пальцами и ёрзает. Но смотрит как заворожённый и умудряется сосредоточенно следить за движениям по струнам. – «Этот мир придуман не нами. Этот мир придуман не мной» Марк срывает последний аккорд, потирая пальцы. Мальчишка хохочет и хлопает в ладоши, хваля импровизированный концерт. Марк склоняется в поклоне, улыбаясь во все тридцать два своей обезоруживающей улыбкой и, натыкаясь взглядом на Антона, чуть не сносит стул. Выпрямляется, мнётся, явно пытаясь подобрать слова. Маленький Антон поворачивается в ту же сторону и изумлённо распахивает глаза. Ну просто какая-то немая сцена. Картина Репина «Приплыли»... Антон находится первым, невозмутимо вопрошая: – Закрыто? – Арсений! — Марк расслабленно опускает плечи, спотыкаясь, плывёт к нему и, опомнившись в последний момент, кладёт руку на полку, а не на его плечо. – Открыто, конечно. Мы тут просто... э... Ты проходи-проходи. О, — Марк летит к мальчишке, треплет его по тёмным волосам и представляет: – Это у нас Антошка. Маленький разбойник, — ребёнок смотрит на Антона прожигающим взглядом, который Антону сложно расшифровать, и смешно дует губы, слыша обращение к себе. – А это Арсений. Он делает вид, что он вечно чем-то недоволен, прямо как ты, — и чуть оттягивает мальчику щёку. Пожалуй, в этот момент Антоны солидарны в своём отношении к Марку. Они оба молча смотрят друг на друга. Марк смеётся, возвращаясь к Антону и не зная, куда деть глаза. – Ты, эм... хочешь чаю? – Рома здесь? — прямо обозначает Антон цель своего визита. – Пока нет, но хотел прийти. – Не гоношись, — сжаливается Антон, коротко улыбаясь. – Неси свой чай. Марк выдыхает с заметным облегчением. Его шустрая фигура скрывается в подсобке; Антон же присаживается за уже излюбленное место за столом. Ребёнок, догадывается Антон, смущается, но садится тоже, всё не переставая буравить его. В конце концов, мальчишка, похоже, не выдерживает. Семенит к нему и, понижая голос, говорит так зачарованно, будто сообщает какой-то секрет: – Ты как Гарри Поттер, да? Антон моргает. – Что? – У тебя шрамы, — мальчик закатывает глаза, словно это само собой разумеющееся. Объектом насмешек маленьких пиздюков Антон ещё, конечно, не становился. Опыт захватывающий. – Даже на лбу есть... Мама тогда сказала, что некрасиво такое спрашивать. Наверно, она-то сразу поняла. Вы же скрываетесь... А мне вот будет десять, ко мне тоже сова прилетит! К тебе же прилетала сова? У меня из знакомых больше нет волшебников... Поспеть за мыслями этого торопыги не так-то просто, но Антон, честно, старается. Речь маленького Антона, к тому же, сбивчивая, слоги проглатываются, а звуки перекрывают друг друга. Позаниматься бы с ним, да только... кхм, полномочия не те. Всё-таки есть в детском лепете что-то очаровательное. – Ты так решил только потому, что у меня шрамы на лице? — Антон коротко смеётся, в кои-то веки не стесняясь указать на следы. В глазах ребёнка есть только неприкрытая пытливость. Ни намёка на отвращение. – Нет. Ты такой, знаешь... мрачный, да! О, — его рот раскрывается так широко, что Антон может увидеть пространство, зияющее на месте выпавшего переднего зуба. – Ты что... тёмный волшебник?! – ... – Кру-утяк! – маленький Антон весь светится от своей догадки, подпрыгивая. – Я никому не расскажу! Правда-правда! И протягивает мизинчик. У Антона что-то ёкает в груди. Закрепляя чужое обещание, Антон уточняет: – Не боишься? Я же плохой волшебник. – Не-а, — фыркает ребёнок. – Если ты никого не обидишь, — грозит, хмуря брови. Антон кивает со всей серьёзностью. – Антон! — окликает Марк, идущий с подносом и всякой всячиной, зажатой под мышками. – Не приставай к дяде Сене, иначе он тебя съест. – Всё нормально, — примирительно говорит Антон, подмигивая мелкому. Последний хихикает, воруя конфету из вазочки. Антон помогает Марку расставить всё необходимое на столе. Между делом бросает колкость: – Сюда вообще кто-то заходит? Или вы постоянно гоняете чаи? – Ах, Сень, не сыпь соль на рану, — тянет Марк. – Здесь акустика хорошая, покупатели захаживают нечасто, а у нашего коллектива проблемки возникли с помещением... пока что тут репетируем, в основном. – Ты, получается, живёшь как Ханна Монтана? Марк смеётся так, будто услышал лучшую шутку в своей жизни. Антон-мелкий под шумок куда-то линяет, но Марк, вроде бы, держит его в поле зрения, так что Антон запрещает себе паниковать. – Кто это? — спрашивает Антон, потому что в ином случае стоило бы поинтересоваться. – Ты теперь требуешь выкуп за ворованных детей? – Ты, я смотрю, в ударе, — Марк вытирает слёзы в уголках глаз, но плечи его продолжают трястись от беззвучного смеха. Антон обескуражен появлением здесь мелкого меньше, чем мог бы. Раз уж Рома водил дружбу с Кириллом и Бяшей, не было так уж необыкновенно, что он быть знаком и с Евой или с бандитами. – Это сын нашей подруги... ну, или знакомой, как знать, — рассказывает Марк, попивая чай. – У той дела какие-то, попросила присмотреть... Да он иногда приходит сюда, когда посидеть больше не с кем. Рома учится, Кирилл учится, Алтан... работает, как может. Только на меня и сваливают, а мне и не в тягость. Антошка — милый ребёнок, ну божий одуванчик... Где-то на этих словах в глубине магазина раздаётся грохот. Антон глушит улыбку во фруктовом напитке, внутренне умирая со смеху. – Вот ведь проказник, — Марк качает головой и повышает голос, зовя: – Антон Андреич, дуй-ка сюда! Садись лучше конфет поешь. Ребёнок, получивший разрешение хлопать сладости, с визгом несётся обратно, щебеча что-то на ходу, но у Антона в ушах что-то клинит от услышанного. Андреевич? Что это, мать вашу, должно значить?! Антон мог бы поклясться, что это тот самый мальчик, который сбил его с ног и который называл мамой Еву... «сын нашей подруги»... Ошибки здесь не могло быть. Тогда какой, к чёрту, Андрей... Антон решительно ничего не понимал. – Мама говорит, у кукол не должно быть глаз, иначе ты накличешь беду, — с видом знатока вещал мелкий с полным ртом конфет. – Твоя мама много чего говорит, — вздохнул Марк. – Мои куклы хорошие, они добрые и никакой беды не принесут. – Дядя Асений, скажи, что я прав. – М-м? — Антон отозвался несколько пространственно, всё ещё пребывая в тяжёлых думах. Ребёнок кивнул чему-то своему, с недоверием покосился на милую вязаную игрушку и, переключившись на новую мысль, спросил: – А какой твой любимый инструмент? – Пассатижи, — механически ответил Антон. Мелкий его юмора не понял, а Марк зашёлся в кашле, вновь прерываясь на хохот. Антон иногда ненавидел в себе этот тупой запас шуток, так и ждущий своего момента, припасённый за все годы, что он общался с Лёшей. Мелкий Антон решает, что с него довольно, и опять пропадает из поля зрения. Они провожают его взглядом, и, повернувшись чуть раньше, Антон замечает на губах Марка мягкую усмешку. – В кого он такой? — бормочет Марк будто бы сам себе. Прокашлявшись, он отчего-то не спешит возвращать с Антоном зрительный контакт. Повертев в руках чашку, неуверенно спрашивает: – Ты хоть как?.. Ну, после вчерашнего... Антон отставляет собственную чашку, ибо горло непроизвольно сжимается от воспоминаний того несостоявшегося нападения. – Сойдёт, — бросает Антон. – Не будем об этом, — Антон действительно чувствует некоторый зуд под кожей до сих пор, который Рома умудрялся заглушать. Тем не менее... общество Марка угнетает его не так уж сильно. Как и маленького. Антон решает, что рискнёт спросить про его родителей у Ромы. Позже. Хмыкая себе под нос, Антон решается на комплимент: – Хорошо поёшь. Не так хорошо, как Рома, конечно, но славненько. Марк стреляет в него изумлённым, но тёплым взглядом и смущённо бубнит что-то нечленораздельное. Антон совершенно без задней мысли сбрасывает с плеч куртку, — отопление магазина было нешуточным, — и вешает её на плечи стула. Что вызывает пищание Марка, Антон абсолютно не улавливает и вопросительно хмурится. – Твой свитер, Сеня-я, — Марк аж прикладывает руки к щекам, нахваливая: – Просто бомба, пушка, петарда! – Поддерживаю. Антон сдерживает себя от того, чтобы немедленно обернуться, и заставляет себя сделать глубокий вдох. Что ж. Однажды Антон привыкнет и к тому, что в магазин постоянно заваливается остальная компания. – Они будут хорошо себя вести, не уходи, — успокаивает Марк, встречая недовольный взор Антона. – Я им сказал, э... что ты немножко нервный... – Замечательно, — закатывает глаза Антон. – В следующий раз промеж ног всякому сброду пинай, — Бяша забирает конфету из пальцев Марка, когда тот уже практически положил её в рот, и довольно мычит, падая на стул. Он окидывает Антона критическим взглядом и резюмирует: — Ты, конечно, дрыщ, каких поискать, на, но ебнуть в пах сможешь. – У Арса сильные руки, — говорит Кирилл, что летящей походкой подходит к столу, присоединяясь к чаепитию. Даёт Бяше дружеский подзатыльник, приговаривая: – Не ругайся. – Тогда перестань нести гомосяцкую чушь. – Эй! — Марк шикает на Бяшу, кивая головой себе за спину. – Там Антон где-то шарится. Услышит чего, запомнит... – Ева тебя выжмет вместо полотенца, — заканчивает Кирилл. Парни болтают о чём-то своём, и Антон им не препятствует, наслаждаясь новой кружкой. Когда прибегает мелкий, становится ещё оживлённее. Тот, конечно, выговорить имя Кирилла не может, что просто восхитительно, но обращается к нему как-то по-своему. Втягивает и Бяшу, который то ли внимает со всей тщательностью в поток речи ребёнка, то ли делает лицо непроницаемым, чтобы никто не понял, что он ничего не успевает переваривать. Антон ставит на второе. Он хочет подгадать момент, чтобы непринуждённо поинтересоваться, где Рома, когда входная дверь оповещает о новом посетителе. Не иначе как Рома умеет читать его мысли: в том, что это Рома, Антон не сомневается ни секунды. Когда только умудрился запомнить шаги... Слух у Антона всё же много краше, чем зрение. Хотя все пять чувств Антона изрядно подводили его в течение жизни... сомневаться сейчас не приходится. – Дядя Рома! Дядя Рома! — его предположение подтверждается вскочившим ребёнком, несущемуся к вошедшему с ослепительной улыбкой. Антон разрешает себе маленькую слабость: запечталить эту сцену. Маленький Антон, — с откуда-то материализовавшейся пачкой какао, — трясёт ею напротив лица Ромы. Антон опять невольно вспоминает Олю. Их разница в возрасте приличная, целых восемь лет, но он почему-то плохо помнил её миниатюрную. Пожалуй, все дети в чём-то схожи. Любовью к какао, возможно. – Это не молоко, это же какао! — упёрто настаивал на своём ребёнок. Антон пропустил часть разговора, засмотревшись. Кошмар. – Ты что, глупый? – Молоко там есть, просто ты его не видишь, — отвечал Рома, не пытаясь бороться со смехом. – Это опять какое-то волшебство? — нахмурившись. – Опять? — Рома удивлённо выгнул бровь. Антону почудилось, будто этот жест он где-то видел раньше. Немудрено, конечно, но внутри зашевелилось что-то странное. – Рома не любит молоко, крошка, — Марк пришёл на помощь, подзывая ребёнка к себе. – Давай лучше мы выпьем твоё какао. – Но мама говорит, что молоко полезно, — не сдавался мелкий. – Оно полезно детям, — Рома присел на корточки, чтобы быть с ребёнком на одном уровне. – Но у многих взрослых молоко плохо усваивается. Мелкий только многозначительно ахнул. Бяша проворчал: – Не путай малого своей ху... фигнёй. Тащи уже сюда порошок, мелочь, ща всё разведём. «Малой» только рад переметнуться туда, где потакают его хотелкам. Рома мотает головой ему вслед. Натыкается на Антона. И его глаза вдруг натурально приобретают какой-то еле уловимый блеск. Рома, не таясь, расплывается в нежной улыбке. Если он и обескуражен тем, что Антон в самом деле здесь, то всё это тонет под толщей его неприкрытой радости. Антон не понимает, как может являться тому причиной... Приближение Ромы к нему выглядит, как что-то нужное им обоим. Рома замирает рядом с ним, словно ожидая чего-то. У Антона чешутся руки, но он не может поддаться моменту под прицелом стольких взглядов. Поэтому он только кивает, давая Роме возможность сделать что-то самому. Рома целует его в щёку, которую Антон, разгадывая чужой замысел, охотно подставляет. – Арс, — приветствие не должно быть таким сладким... как и его имя, что плавится на губах. – Привет, — Антон надеется, что его голос не такой заколдованный близостью, как он слышит у себя в голове. Рома скользит жадным взором по его белому свитеру. Дёргает щекой, будто прогоняя наваждение. Тянется к пакету, с которыми Антон часто его видит, и достаёт до боли знакомые жалкой душе формочки. – Такие? — спрашивает Рома, точно не понимая, что он творит с Антоном. Сил у Антона — только на короткий кивок. Рома расплывается в улыбке ещё более довольной и, извинившись, удаляется, направляясь в подсобку. Антон удерживает пальцы одной руки пальцами другой, чтобы не сотворить глупость, не вцепиться в рукав чёрной куртки, чтобы сохранить то крошечное расстояние между ними, не позволить ему увеличиться... Кто-то очевидно кашляет. Снова Марк. Какие-то у него с этим несомненные трудности. Но, помимо прочего, Антон замечает, что Кирилл и Марк как-то глупо хихикают, переглядываясь. А вот весь вид Бяши похож на... на последнее, что ты увидишь в своей жизни, видимо. Потому что Антону кажется, что иглы в его глазах колют вполне не метафорически. Эмоционально Антон уже выведен из строя, так что он, подражая Бяше, злобно вбрасывает: – Какие-то проблемы? Зубной скрежет Бяши слышится отчётливо, когда он не менее зло парирует: – А тебя ебёт? – Попрыгай и отойдёт. У Антона нет желания переносить напряжение, витавшее в воздухе. Единственный шанс для него не обрушить на окружающих весь свой гнев — последовать туда, где он сможет успокоиться. Или к человеку, который его успокоит. Лизы здесь нет. Зато есть Рома. Антон не имеет права так злиться, но он это не контролирует. Разумеется, непринятие Бяши он понимает и, более того, считает оправданным: он не чета Роме, и им не место друг подле друга. Но сердечные глупости так удобно идут бок о бок с его взметнувшейся яростью. О, Антон зря рассчитывал на снисхождение бывшего друга. Бяша был тем ещё занозой с другими. Грубость некогда лучшего друга раскрылась для него в полном цвете. Неприятная пощёчина. Но тем правильнее. Арсений не заслуживает его сострадания. – Дядя Алтан?.. – А? – А что такое «ебёт»? Последнее, что Антон слышит, прежде чем спуститься в подсобку, плотно захлопнув за собой дверь. Даёт себе время для пары лишних вдохов. Заводиться с полуоборота - занятие выматывающее... Антон слышит шипение, шагает на звук так, чтобы Рома его услышал. Застаёт забавную картину: Рома, судя по всему, пытается распутать цепочки серёжки. Она длинная, доходит почти до шеи. Антон становится вплотную, молча перехватывая чужие пальцы. Предложил бы Роме встать перед зеркалом, но Антон плохо их переносит. Не стоит испытывать его спящие тени. Запуталось крепко. Но распутать узлы не составит труда, со стороны куда легче. Пальцы Антона то и дело задевают бледную кожу. Шея у Ромы горит; Антону легко уловить, как сбито его дыхание. – Знаешь, я ведь могу её снять, — хрипит Рома севшим голосом. – Стой молча. – Понял. Рома посылает ему робкую усмешку. Антон до этого не мог представить себе такое сочетание. Антон видит, как он старается держать лицо. Но тело его выдаёт, оно практически дрожит. Невероятно соблазнительно... Рома беззастенчиво пялится на его губы. Или даже не осознаёт, что пялится. Тлеющие угли в теле Антона вспыхивают с новой силой. Антон, не отдавая себе отчёта, накручивает тёмную прядь Ромы на палец. Его волосы непомерно мягкие. Пахнут чем-то древесным. Умопомрачительно, опьяняюще. С цепочками он справился. Осталось только заставить себя отойти... – Арс, — на неровном вдохе. И всё летит к чёрту. Антон берёт его за плечо, толкает вперёд, приметив спрятанный за кучей коробок небольшой диван. Они почти запинаются о ноги друг друга, но доходят до цели. Вернее, Антон доводит Рому, что ни на мгновенье не отводит взгляда, идя спиной. Ещё одно резкое движение; Рома падает на пушистую обивку. Антон, не давая ему передышки, нависает, пригвождая руками по обе стороны от головы. Рома нисколько не выглядит скованным. В его глазах Антон видит только вожделение. Опасная покорность. Рома и представить себе не может, как она выворачивает Антона изнутри. – Не двигайся, — требует Антон, наклоняясь, покрывая поцелуями-укусами открытую шею. Несмотря на предупреждение, сжимает чужие руки. Рома совсем не сопротивляется, будто нарочно откидывая голову, чтобы у Антона было больше места для ласк. Что ж, это похвально. Изучать чужое тело Антону всегда нравилось. Тело Ромы создано для того, чтобы им восхищаться, хотеть прикоснуться к каждой его части. А ещё оно так и плавится под его касаниями. Рома в его руках податлив, как пластилин; следует за Антоном, готовый подставиться так, как того захочется ему. Губы Антона жадно опускаются к ключицам, к груди после второпях сброшенной кофты. Рома поощряет его приглушёнными стонами, нетерпеливыми и искренними. Но Рома не позволяет себе даже просить, отдавшись в его власть. – Посмотри на себя, — шепчет Антон, специально избегая его губ, не давая заполучить желаемое. – Твои глаза так и просят: разбери меня, сломай меня. Антон не ждёт от Ромы ответа, но тот приподнимает затянутые поволокой глаза и бормочет: – Да... Да, я хочу... хочу тебя, Арс... Пожалуйста... За такое Антон не прочь наградить. Потому шумит пряжкой чужого ремня, сбрасывая его на пол. Антон и сам едва ли не дрожит, готовый вкусить столь манящее... В тишине, разрушаемой только их томными вздохами, раздаётся звонок. Звонок. Эта мелодия... Антон ведь ставил её на родителей... Да, точно... Сознание быстро остужалось. Осознание того, что он делал, тоже. Как он мог... после всего того доверия, что Рома оказал ему... сорваться так нелепо, так ужасно, так... Кто Антон после этого? Он не добился согласия, не объяснил, с чем Роме предстоит иметь дело... Предал всё, что только мог... – Арс? Антон отскочил от разомлевшего и полураздетого Ромы, будто облитый кипятком. Боль в ноге напомнила о себе. Антон был ей даже рад. Он заслужил её. Заслужил... – Мне жаль, — губы Антона шевелились сами. – Я не должен был, прости меня. – О чём ты? — Рома недоумённо выгнул бровь. Проследил за его наверняка испуганным взглядом и внезапно изменил тон, сделав его настолько ласковым, что Антон мог почувствовать одеяло на своих плечах. – Арс, всё было в порядке. Ты ничего не... – Я сделал, — перебил Антон, нервно перебирая пальцами. – Не надо меня оправдывать. – Но я не... Второй сигнал телефона Антон не мог проигнорировать. Но вместо повторного звонка от родителей висело сообщение от Оли. «Родители должны были приехать к тебе Прости, что не сказала раньше, я только что узнала сама» Ох, блять... Круче и не придумаешь.