Кошка поймала птицу

«Если нет, то тебя умоляю

Не кори своим взглядом, не надо...

.....

Я любить тебя буду — Можно?

Даже если нельзя… Буду!»

© Эдуард Асадов

Антон никогда не видел лица Хозяина. Сквозь прорези маски он видел лишь налитые кровью глаза, окутанные первородной тьмой. Взгляд — разъедающий, лижущий внутренности, обжигающий ничуть не хуже раскалённого железа. Но было что-то, что Антон не смог бы забыть. Лишённый зрения, Антон был обречён слышать. Слышать всё, что Хозяин вбивал в него, слышать неровное, жадное дыхание, каждый вдох над собой. Слышать, как ножи соскребают его кожу, как кровь с хлюпающим звуком стекает на пол. Этот голос, эти интонации Антон не спутает никогда и ни с чем. – Не до тебя вообще, — другого голоса не должно здесь быть. Алиса не издаёт звуков, тихая, незаметная где-то вдалеке, безмолвно наблюдающая. Хозяин сказал, «волчонок»... Что волчонок здесь делает?.. Его не может здесь быть... Алиса не допутила бы этого. Лиза... Лиза просила его защитить. – Пап, мы просто... – Я не с тобой разговариваю. Злость. Антон так отчётливо её чувствует. Бежать. Бежать, не останавливаясь, пока ноги не откажут, пока в лёгких не останется сил на вдохи и выдохи, пока его грудная клетка не сгорит. Антон ничего не сможет сделать. Он всегда — беспомощная неподвижная жалкая кукла, не способная и пальцем пошевелить. Но знакомые руки сжимают его, запах терпких сигарет окутывает его. Быть может, ему удастся отблагодарить Лизу за то, что она сделала для него. Антону кажется, что Хозяин видит его насквозь. О, он ещё обязательно накажет его за эту ничтожную попытку. Хозяин будет глумиться в своей манере, насмехаться. И будет прав. Антон не сможет от него убежать, сколь ни будет пытаться. И всё же... Это будет после того, как его поймают. – Тебе нужно бежать, — откуда Антон берёт сил на этот едва слышный шёпот, он не знает. Он не надеется, что Рома его услышит. Но Рома наклоняется к нему ещё ниже, беспокойно заглядывает в глаза. – Что? У Антона нет на это времени. Хозяин даёт ему фору, только и всего. Азарт — в охоте. Гнаться за тем, кто обречён, чтобы после медленно разбирать по частям. Однако теперь у Антона есть смысл бежать. На этот раз его мучения могут быть... не напрасны. Если он это заслужил, то... неужели он не может спасти... хоть кого-то?.. Антон выбрался из лап смерти, чтобы оберегать Лизу. Он пообещал ей, что будет просыпаться ради неё, дышать ради неё. С давним другом его помощь, быть может, станет не нужна... Не время. Нет времени колебаться. Антон дёргает назад Марка, сделавшего шаг в сторону, Антон осознаёт это в одну секунду, своего отца, сжимает в ослабевших пальцах ткань его пальто. Взгляд встречается со взглядом Хозяина. – Мне нужно домой, — бросает Антон. Рывок. Каким бы сильным ни был его могильный ужас, ноги Антона действуют быстрее него. До остановки чуть больше десяти шагов. Преодолеть это расстояние — сущий пустяк. Антон тащит за собой Марка, слышит, как Рома бежит следом. Все автобусы отсюда — подходящие. Антон запрыгивает в тот, что подъезжает точь-в-точь тогда, когда они достигают бордюра. Антон может поклясться, что на лице Хозяина красуется кровожадная ухмылка. В мутном стекле окна Антон не видит этого, но всё равно чувствует, что Хозяин следит за ним... – Арс! – Боже, Сень, я слишком пьян для всего этого дерьма, — болтовня Марка странным образом позволяет Антону перевести взгляд на салон автобуса, сделать шумный вдох, припасть затылком к пыхтящим дверцам. – Что случилось-то, где потоп, где пожар? Папа там, наверно, в шоке... Рома, по виду, брата не слушает вовсе; его внимание целиком и полностью сосредоточено на Антоне. Марку приходится, чертыхнувшись, расплачиваться за них троих с ворчащей кондукторшей. Антон и Рома слишком заняты тем, что пялятся друг на друга. Антон — потому что отчаянно желает нарисовать в памяти любимые черты лица. Рома — потому что не знает, как себя вести. Как не спугнуть, не сделать хуже... Стоит ли на пороге собственной гибели сказать Роме правду? Впрочем, Лиза сумеет справиться с этим тоже... Антон не хочет умереть лжецом снова. Всё, что в силах Антона, предупредить: – Это Хозяин. Он пришёл за мной. Остановка. Дверь открывается, Антон едва не вываливается назад, отталкиваемый потоком входящих и выходящих людей. Рома, разумеется, не допускает этого, ступая к нему, притягивая к себе. Рома хочет дать ему, как он думает, необходимого пространства, но Антон сам прижимается к нему ближе. Перед смертью не надышаться, не насмотреться, не наслушаться. Антон слышит нарастающий гул в ушах; он должен продержаться до дома, должен оставить Рому и Лизу в безопасности... – Арс, умоляю, — Рома бережно водит ладонями по взмокшей от холодного пота спине Антона, что ощущает, как чужие руки подрагивают. – Умоляю, объясни мне, что случилось. Но Антон молчит. Какая-то часть его хочет, чтобы Рома спросил ещё раз, выпотрошил из него признание. Чтобы Антон мог выложить всё, как на молитве, мог раскаяться в том, что так бессовестно лгал, использовал, наслаждался чужим теплом, зная, что никогда не сможет стать для Ромы тем, кого он заслуживает, кто сделает счастливым. – Пообещай мне. Антон понимает, что сказал это вслух, когда Рома замирает, будто боясь пошевелиться, пропустить его слова. – Всё, что угодно. Антон хочет собственноручно содрать, соскоблить улыбку со своего лица. Он не смеет ни о чём просить, не смеет даже заикаться. Он так ничтожно слаб перед лицом своего света, своей обречённой влюблённости. Разве смел он прикасаться к нему, зная, что его жизнь навеки опущена в пучины мрака? Подарить надежду другому, потеряв любые её отголоски ещё в ту самую ночь... – Будь осторожен. Защити себя. – Арс, о чём ты? — Рома, очевидно, с трудом держит себя в руках. – Это тот, о ком ты говорил? Тот, кто... сделал это всё с Лизой? Что значит, он пришёл за тобой? Кто... – Лиза тебе расскажет. Она защитит тебя. Слова заканчивались. Дышать с каждым мгновеньем становилось всё труднее. Ещё немного... совсем немного, и Антон... сделает то малое, на что такой неудачник, как он, горазд... За стеклом проносятся размытые силуэты зданий. Под ногами гудит, автобус шатается от быстрой вечерней езды. Антон хочет запомнить свой последний день до последней мелочи. Если Хозяин доберётся до него... он хочет терять себя окончательно, растворившись где-то здесь. Антон обхватывает лицо Ромы, едва дотрагиваясь. Слеза чертит дорожку там, где совсем скоро, возможно, снова расцветёт пепелище. – Как бы я хотел умереть на твоих руках. «Прости меня», — остаётся на языке. Антон не позволяет себе. В распахнувшихся глазах Ромы появляется что-то сродни безумию, чистому ужасу и неверию. Антону кажется, что они тонут в боли, которую невозможно выразить словами. Антон причиняет боль и ненавидит себя только больше. Закономерно, неизбежно... Остановка. На этот раз - нужная. Антон делает шаг назад, Рома, как ведомый, идёт за ним с застывшим страхом во взгляде. Рома не должен так за него волноваться, но он будет... О, ещё как будет... Разве мог Антон обрекать его на эти муки? Тем более, будучи прекрасно осведомлённым, что Роме уже довелось потерять кого-то важного... Если б он только мог искупить хоть что-то... Марк, спасибо ему огромное, догадывается выйти вместе с ними. Путь до квартиры проходит в туманной дымке. Антон слышит нарастающий шёпот в голове, навязчивый голос, что зовёт его за собой, обещает превратить его существование в обличье ночного кошмара. Отпустить Рому — равносильно ступить в кровавую ванну, что неприметно умещена в угол. Антону мерещится скрежет ржавого крюка, чьи-то крики совсем рядом; брызги алого застилают взгляд. Рыжие волосы. Грохот входной двери. Антон размыкает губы, чтобы огласить самое главное: – Хозяин здесь. Береги их. Когда Антон уносится в ванную, Рома не осмеливается его удерживать. Конечно. Лиза попросту не успевает его задержать. Антону необходимо отгородиться от чужого присутствия, забиться в щель, как бегущей твари, как бесхребетному комку страха... Хозяин сказывал, что жертвы созданы для своих палачей. Не был ли он идеальной жертвой для своего Хозяина, если он так Антона любил? – «Куда-то бежишь, очаровательное создание?» Антону нечем дышать. – Нет, нет, нет! — кто-то бьёт по двери, скребёт по покрытию. – Дорогой друг, ты должен дышать. Ради меня, помнишь?.. Лиза говорила ему это, пока они лежали в больнице. Антон и сейчас ощущает эту удавку на своей шее, до сих пор может представить фиолетовые разводы, окаймляющие её. Антон опускается ниже, пытается казаться как можно меньше, хотя это всё равно бесполезно. Как жалок обречённый на смерть в своих попытках оттянуть неизбежное. Будто у Антона был выбор. Будто ему позволено прекратить это... Руки находят шрамы. В тусклом душевом стекле он видит... снятые покровы. Его лицо неправильное. Не то, не то, не то... Перешитое, перебинтованное, изуродованное. Впервые увидев себя в зеркале больничной палаты, Антон не мог перестать кричать. Он, как мог, закрывал уши руками, умоляя голос в голове замолчать, перестать говорить с ним... Но Хозяин был ближе, чем он подозревал. Хозяин въелся ему под кожу вместе со штрихами ножей. Антон никогда не мог сбежать. Не мог повлиять даже на собственную смерть. Он пытался. Пытался не единожды, но в очередной раз убеждался: ему не оставляют даже этого... Если он перестанет дышать, голос исчезнет. Антон был в этом уверен. Лиза просила его о многом, разве Антон не сделал достаточно? Он простил её за то, что она не позволила ему умереть. Но что ему ещё делать? Хозяин придёт за ним. Хозяин разорвёт его на части. Медленно. Смакуя каждый кусочек его расколотого нутра. Вытягивая жизнь по капле. Антон никогда не считал себя героем, чтобы вынести это. Даже во имя кого-то. Как он простил Лизу, так и она должна его простить. В палате он соорудил себе виселицу. Задыхаться хрипами было похоже на освобождение. Любые звуки заглушались стуком в висках, а тело блаженно немело. Смел ли Антон мечтать о чём-то ином? Почему ему не дали уйти вот так? Почему его хотели обрекать на кромешный ад?.. Антон не хотел проходить через это снова. Раз уж никому более, то сжалиться над Антоном выпало ему самому. Избавить себя от боли. Так уж много? После всего, через что он пронёс себя в больнице... Он возвращался в тот день, надеясь, что медсестра опоздает. Совсем немного лишних минут... Тогда он был ближе всего к исполнению задуманного. Потом — они знали, чего от него ждать. Они кормили его заверениями, что его мучитель остался в прошлом. И Антон, и Лиза знали, что это не так. Животное, попав в капкан, больше не выберется из него. Инстинкт самосохранения слишком силён, на пороге гибели оно будет биться из последних сил, пока не обмякнет, не иссохнет в мучительной агонии. Но оно может прервать этот круг. Оно может убить себя... Убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить себя, убить, убить, убить, убить, убить, убить... В глазах темно. Слышен только смех Хозяина, его приближающиеся шаги. Дверь позади него скоро сорвётся с петель, и Антон угодит в ловушку. Зацепиться не за что, подвесить не за что, подняться не на что... Антон слепо шарит руками, дышит с ужасными хрипами, корчится от жжения в груди, напоминая загнанное животное, в первую очередь, самому себе. Но ведь он и есть животное. Человек? Зайчик? Нет. Кукла. Но куклы не могут умереть, потому что уже мертвы. Антон тоже может стать ею по-настоящему. Только бы больше не чувствовать, не слышать... Больно. Когда это прекратится? Когда собственное тело смилостивится над ним, сдавшись, отпустив его в забытье? Почему оно борется, когда Антон молит его прекратить, перестать пускать кровь по венам, чтобы его сердце замерло? Чтобы его лёгкие схлопнулись, чтобы его конечности застыли, чтобы его разум окончательно сломался?.. Что-то режет пальцы. Антон различает выпавшие лезвия бритвы. Свежие порезы на мягких подушечках действуют как успокоительное. Именно так он заставлял себя жить в первый год. До тех пор, пока Лиза не прознала об этом. Если кто и чувствовал кровь, так это она... Она уговорила его пересесть на таблетки, что нисколько не умаляли его спящую ярость. Ненависть. К себе. К людям. К миру. К грёбанной жизни. Зачем? Сколько Антон ни усердствовал, нечто осталось неизменным, пускай и, казалось бы, запылённое в недрах души. Причинять боль самому себе — изощрённая благодетель. Антон сам себе Хозяин, когда делает это с собой. Он заставляет себя скулить от боли собственным руками, получает возможность хотя бы на парочку ничтожных мгновений поверить в то, что он имеет контроль над собой, над своими увечьями, над своими тенями и призраками. Он — никто. Он — инструмент чьих-то просьб, обещаний кому-то. Не нужный родителям и младшей сестре, ушедший из обыденности друзей, деревни, пространства в любых его пределах. Он издевался над собой немыслимо долго. Таблетки притупляли его чувства. И прежде всего... Безысходность. Постоянный страх сопровождает его жизнь. Страх смерти пугает его куда меньше. Красный на чёрных волосах выглядит неправильно. Вертя пепельную прядь, Антон безмятежно улыбается. Потерпеть совсем чуть-чуть. Если власть над смертью — всё, что он сумел забрать, это его величайшая награда. Просто вонзить глубже, провести лезвием под другим углом, наблюдать за тем, как кровь покидает его, но вскоре прикрыть глаза из-за головокружения. Холодный кафель похож на пуховое одеяло. Всё покажется приятнее смрадного грязного гаражного стола... На губах привкус железа, но Антон не может пошевелить языком, чтобы слизать его. Больно. Больно. Сердце заполошно бьётся в груди. Для чего оно упорствует? Антон ощущает накатившую слабость. Привычную, но созданную им самим. Тепла он не дождётся ни при каком раскладе. Ему уготовано одиночество. И оно куда краше, чем что бы то ни было... Трель флейты не должна ударить по его разбитому сознанию. Но она проникает без спроса, шевелит что-то внутри. Антон опрометчиво выдыхает, по инерции пробуя глубокий вдох. Кашель сковывает горло. Онемевшие пальцы нащупывают борт душа. Одежда промокла; под ним растеклась лужа, переливающаяся блёстками в ярком освещении ванной. Зрение убито вспышками белого. Холодно. Антон подозревает, что озноб ему мерещится, потому что он совершенно не способен двигаться. Лицо окрашено алым, на щеке отпечатался неровный кафельный рисунок. Не вышло. Очнувшись от дурмана, Антон сносил утекающие силы сложнее. Он попробовал сказать хоть что-то... Комната погрузилась в треск упавшей двери. Звон оглушил с концами. Всё, что Антон увидел перед тем, как закрыть глаза, — Лизу с её любимой флейтой в руках в образовавшейся арке. Антон мог бы предположить, что это был его личный ангел. В таких состояних ему много что виделось. Образ Лизы — самое милое, на что он мог рассчитывать. Приходить в себя после потери сознания — привычное и знакомое событие. Слух возвращается чуть быстрее. Сквозь болезненный набат в висках просачиваются приглушённые разговоры, суетливый гомон больницы, который Антону сложно принять за что-то иное. Открыв веки, Антон мгновенно жалеет об этом — по зрачкам бьёт стерильная белизна. Шея не в диковинку затекла от не самого удобного положения, а дурацкий матрас впился в позвоночник. Впрочем, цепляться за эту ерунду проще, чем скосить взгляд и углядеть перебинтованную руку и капельницу. Медсёстры всегда мучились с его плохо проступающими венами. Что ж, на этот раз хотя бы не пришлось терпеть их бесплодные и долгие попытки попасть туда, куда нужно. Антон вполне осознаёт, что ему вкололи в том числе что-то успокоительное, ибо в голове и теле ощущается такая расслабленная пустота.... Всегда сопровождающая его пребывание в больнице. Периоды угнетающего затишья, что в обязательном порядке сменятся на приступы... – Очнулся-таки, прыгун? Антон не отказал себе в удовольствии закатить глаза, пускай те и протестовали против таких фокусов. Во рту просыпалась гора песка, когда он попытался съязвить. Если притвориться, будто вся его паршивая реальность — всего лишь сон?.. Долгий сон — может быть что-то прекраснее? – Мы уж думали, ты к нам воротишься только со щитом или на щите. – Извините, умирать пока передумал. Его лечащий врач был мужчиной неоднозначным, если не сказать — не от мира сего. За пролёживанием месяцев на больничной койке Антон, на самом деле, наслушался от персонала множество историй о периоде их учёбы, практики и работы. В конце концов, в медицинском не выжить, если остаться в здравом уме. Антон не сомневался, что Карельский намеревался выпнуть его отсюда, как только он сможет передвигаться. Зато Антон был уверен в том, что доктор разделял неприязнь к его родителям и не счёл нужным ничего им сообщать. Антон даже не знал, чего от них можно было бы ожидать. Мама бы точно от радости запрыгала, если б ей доложили, что он наконец отбросил коньки... – Что это у нас, а, Циммерманн? Рецидив? — мужчина вызывающе сдвинул очки на переносицу, стреляя суровым взглядом. – Я тебе что сказал? Ты здесь надоел всем хуже чумы со своими эскападами. Всё это было, конечно, пустое. Словца ради. Антону он чем-то напоминал многих деревенских, что, разумеется, никак не влияло на его восприятие, нет... С Карельским ему попросту было отчего-то спокойнее, чем с другими. Пока мужчина осматривал его, Антон задней мыслью отметил, что это практически не вызывало у него никаких тревожных ассоциаций. Именно Карельский был тем, кто вытаскивал Антона из петли раз за разом, удерживал, по-своему налаживал контакт, прикладывал столько усилий, чтобы достучаться до него, несмотря на то, что Антон вёл себя как дикий раненый зверь своё первое время здесь. Не то чтобы после что-то кардинально поменялось. Антон по-прежнему общался только с Лизой и доктором, пока проходил лечение. Ну, с другими сотрудниками — по необходимости, не более того. – Опять шрамы ковырял? — ворчал Карельский, записывая что-то в увесистую папку едва ли не зубами. Антон, отбиваясь, однажды выбил доктору один. Ещё Антон, кажется, вспылил, когда они заполняли какую-то наитупейшую анкету с психотерапевтом, в результате чего запущенный Антоном карандаш чуть не угодил стоящему рядом доктору в глаз. Психиатрическое отделение поначалу вызывало у Антона неконтролируемую ярость. Потом же он смирился с данным фактом, ошибочно полагая, что долго в мире уже не задержится. Ага, Антон. Конечно же... Наверно, первым толчком Антона к тёплым чувствам стало появление родителей. А точнее, Карельский, что, слушая тех какое-то время, по итогу осадил их довольно жёстким образом и отправил почитать брошюрки в коридоре, сказав, что те нарушили все правила при общении с пациентом, какие только можно. Карельский не боялся с ним шутить или показаться грубым, обозначить что-то прямо, но никогда - хоть как-то на него надавить. Антон не хотел списывать это на особенности его работы. Антон искренне считал, что с Карельским ему повезло. – Который час? — спросил Антон, проигнорировав предыдущие высказывания врача, что вызвало у мужчины усталый выдох. – Как раз позавтракаешь, — улыбка Карельского не предвещала ничего хорошего. – Здесь всё ещё готовят только каши на воде? – Ни одно отделение тебя больше не возьмёт, так что завяжи лямку. Не мне растолковывать тебе про пользу и питательность каши, юноша, — Карельский по-отечески похлопал его по плечу, вставая. – У меня дел ещё, кроме тебя, пруд пруди, так что пока отдыхай. Вставать не вздумай, двигайся поменьше, попить сейчас тоже принесут. Обезболивающее тебе вкололи полчаса назад, но если чего, зови. Поговорить захочешь, придётся подождать. – Обойдусь, — хмыкнул Антон, морщась от жжения в груди. – Музыку бы?.. – Будет, музыкант ты эдакий, — помолчав пару секунд, Карельский уточнил: – К тебе пускать? И вот оно. В сознании щёлкает, перемыкает. Антон воспроизводит в голове, по какой причине он вообще очутился в отделении снова, почему сорвался спустя продолжительное время... Антон подрывается, хватает отошедшего мужчину за рукав халата, вопрошает: – Моя жена. Где она? С ней всё... – Тих-тих-тих, куда, — Карельский смягчает тон голоса, смотрит ему ровно в глаза. – Здесь она, никуда не делась, я позову, не горячись. Мы договорились? Антон торопливо кивает. Карельский его не обманывает; в палату забегает Лиза, не обращая внимания на шикающие предостережения вести себя спокойнее. Девушка, чётко улавливая его потребность, первым делом переплетает их пальцы и только после этого садится к нему. Лиза бегло осматривает его, тяжело дыша. Антон робко изгибает губы в подобии извиняющейся улыбки. Лиза качает головой, падая на его грудь. – Мой дорогой муж совсем обо мне не думает. – Я... – Я запрещаю произносить эту чушь. – Ты даже не знаешь, что... – Я знаю твои глупые тени и их бредовые мысли слишком хорошо. Зашедшая с завтраком медсестра тактично оставляет тарелку на прикроватном столике, туда же ставя стакан с чаем. Антон смачивает горло, чуть ли не мурлыча от облегчения. Ненадолго, впрочем, стоит ему вспомнить, как... Стакан выпадает из его пальцев, но Лиза ловит его, смотря с беспокойством. – Рома, — одно лишь слетевшее в губ имя вновь почти доводит Антона до сумасшествия. – Рома был с тобой? А Марк? Ты... – Остановись! — прикрикнув, Лиза тут же виновато отвела взгляд, и Антон с ужасом заметил в её глазах застывшие слёзы. – Ты ничего толком не сказал, ты вообще помнишь? Что бы ты приказал мне делать, дорогой друг? Ты даже не назвал мне, кто... — Лиза запнулась, но Антон понял, что она имела в виду. – Мы не могли как следует поговорить, но я... уговорила их остаться со мной. Мы поехали за тобой в больницу все вместе. – И они просто... – Ты бы их видел, — Лиза кисло ухмыльнулась. – Мальчики до смерти перепугались. Держу пари, они никогда такого не видели. – Главное, что они в безопасности. По Лизе видно, как сильно она хочет ему возразить, быть может, поправить, поругать за безрассудство. Антон это знает. Но девушка молчит, будто ожидая чего-то. Как оказывается, не зря. За дверью набирает обороты какая-то возня. Антон напрягается, вцепляясь в руку Лизы сильнее. Однако та лишь продолжает улыбаться. – Кем вы приходитесь... – Господом богом, — голос незримого собеседника искрит от плохо сдерживаемой злости. – Рольф, ты не помогаешь... – Уважаемые, если вы не прекратите, придётся вызвать... Лиза подмигивает, спеша, очевидно, спасать ситуацию. Антон абсолютно не готов к тому, что в поле его зрения покажется Рома. То, что читается в его болотных глазах, не иначе как «безумие» не назовёшь. Рома жадно и бешено обводит глазами Антона, койку, капельницу, стол, даже пол, кажется, стремительно приближаясь. Антону начинает казаться, что успокаивать здесь придётся уже не его. Может, предложить Карельскому дать Роме дозу успокоительного тоже?.. Им оно явно не помешает. Всем. – Арс, — Рома зачем-то падает на колени, кладя пальцы в сантиметрах от его покалеченной руки, словно одёргивая себя в последний момент. – Рома, — Антон, в свою очередь, слишком растерян, чтобы предпринимать что-то самому, хотя его кожу покалывает от желания прикоснуться к своему... парню, имел бы он право так его называть... – Арс, — повторяет, не моргая. – Арс, боже мой... Ты... – Всё хорошо, — Антон определённо предпочёл бы смолчать. Рома прикладывает ладонь ко рту. Его всхлипа Антон не ждёт. Когда бледные щёки покрываются дорожками слёз, Антон отмирает, находя руку Ромы, неуверенно, но с надеждой сжимая её. Пространственный взгляд Ромы переворачивает все его внутренности. – Встань, Ром, мне... – Лиза сказала, рецидив, — Роме, по-видимому, трудно даются речевые обороты. – Ты был... Твоя рука... Ты сделал это с собой, тогда... Не первый раз? Зачем, Арс? Неужели ты... – Кхм, — только сейчас Антон обратил внимание на Марка, который, похоже, был бы не прочь слиться со стеной. – Врач предупредил, что лучше не спрашивать, эмм... – Всё нормально, — как заклинило, ей богу. Антон мог уже придумать что-то новое, в конце-то концов. – Не первый. Я... сорвался. – Ты... хотел... – Да. Антон и Рома смотрели друг на друга с похожей болью, разделяя безмолвную горечь между собой. Антон не знал, что сказать, чтобы Роме стало легче. Тем более, когда он сам был всему причиной... – Мне жаль, я... Рома оборвал его жестом. Невесомо погладил забинтованную руку, словно никак не мог поверить в то, что видит. Спросил: – Хозяин. Из-за него? Антон вздрогнул. Сглотнул сухую слюну. – Я не успел сказать тебе... Вернее, вам, что... Тот мужчина, которого мы видели у вашего подъезда, это... он. – Кто? — Марк трогательно и непонимающе нахмурил брови. Антон заметил, как неестественно помято он выглядел. – Сень, мне кажется, я постарел лет на десять, когда... кхм, ладно. Мы как бы никогда это не обсуждали, но твои шрамы и, эмм, зашуганность такая, как бы сказать... Наводили на мысли, в общем-то. Рольф мне особо ничего не рассказывал, но что-то я сложил сам, а что-то мы всё же проговорили... В основном, чтоб я от тебя отстал, потому что... – Ближе к делу, блять, — тихо, но злобно рявкнул Рома. – Короче, я немного знаю о маньяке и... твоего разве не застрелили? Антон, не успев себя остановить, обратил на Рому испуганный взгляд, чувствуя себя странно преданным. – Ты рассказывал друзьям обо мне? – Нет! — глаза Рома широко раскрылись. Он приложил ладонь к сердцу, заверяя: – Клянусь, Арс, я поделился с Марком лишь общими деталями... и то, потому что он манипулятор хренов. Никто больше ни о чём не знает. – А что такого в том, что... Марк запнулся под двумя пристальными и тяжёлыми взглядами. Потом как-то задумчиво кивнул самому себе, сдаваясь. Он не признался бы в этом, но, когда Марк, извинившись и достав звонящий телефон, вышел в коридор, Антон был благодарен, что они с Ромой остались наедине. Опережая его тревожные мысли, Рома бросил брату вдогонку: – Отойдёшь от двери дальше трёх шагов, получишь. Марк показал пальцами «окей» и закрыл дверь. С Антона словно спали некие оковы. Он приподнялся, не заостряя внимания на ноющей боли по всему телу, и просто потянул руки к Роме, сам не зная, чего хочет добиться. Рома всё же выпрямился, вложил лицо в подставленные ладони. Теперь и Антон мог расплакаться, опустив незримую пружину. Он и не представлял, что настолько себя сдерживал. – Я должен был увести тебя оттуда, — сбивчиво начал Антон, держась за Рому, как за спасательный круг. — Я знаю, в это сложно поверить... К тому же, я... Я солгал тебе... – Арс, солнце, подожди... – Нет, я закончу. Пожалуйста. Рома не стал ему перечить, лишь ободряюще поцеловал изъяны на коже. В его глазах не было и отблеска недоверия. – Хозяин был и моим мучителем. Я расскажу тебе однажды всё, что ты захочешь услышать, я обещаю. Я... Я боялся раскрывать все детали, придумал убедительную легенду, чтобы меня не смогли найти, мне... Мне жаль. Но это связано с тобой слишком сильно. Я не могу рисковать. Не тобой. Ром, — Антон приблизил их лица друг к другу, близость Ромы была жизненно ему необходима. – Ром, я не могу ошибаться. Тот человек, которого я видел... Я уверен. Он назвал тебя «grauer Wolf», волчонок, понимаешь?.. Это точно он. Ты в реальной опасности и Марк тоже. Это ведь его отец, правильно?.. Твой отчим... О господи... – Арс, Арс, послушай меня, — их губы соприкасались, но это нельзя было назвать поцелуем. Только утешение, разделённое дыхание. Антон готов был поклясться, что, если бы не запрет трогать лицо, Рома бы давно стёр слезинки с его щёк. – Я верю тебе, моя леди. Верю от первого до последнего слова. Тебе не нужно ничего доказывать. – Но я врал тебе раньше... – Чтобы уберечь себя, — опроверг Рома. – К чему тебе шутить о таком? Я и так всё вижу. Видел всё это время. Твоё поведение, твои страхи, твоё тело. То, как ты напрягаешься, стоит кому-то прикрикнуть, то, как ты перестаёшь двигаться, будто... становясь статуей. Я видел, как твои глаза тонут в страхе, как ты задыхаешься. Как от нежелательных прикосновений что-то в тебе ломается. Как в интимные моменты ты говоришь мне держать руки при себе, боясь, что я поймаю тебя, пока ты так уязвим. Я всё это понимаю. Так скажи мне, во что я должен поверить? — Рома задаёт этот вопрос скорее риторически, потому что продолжает, дрожа: – Я, блять, поднимал тебя с пола, залитого твоей кровью, которую ты пролил, только бы не упасть в ад к этому ебучему Хозяину снова. Я прав? И ты ещё говоришь, что защищать нужно меня? Меня, серьёзно? Пока что всё, что этот кусок дерьма сделал, было исключительно в сторону кого угодно, но не меня. – Я понимаю, что это вводит тебя в ступор, но ты... – Я не об этом, Арс, чёрт возьми, — Рома стиснул зубы, зашептал: – Как ты не поймёшь? Я хожу целёхонький, а этот урод сделал всё это с тобой, с Лизой, с... со многими людьми. Это я облажался, Арс. Я должен был, я обещал, что защищу тебя, но посмотри, где мы сейчас... Он всё ещё жив, мразь конченная... – Ты не виноват... – Тогда в чём виноват ты? — Рома растягивает губы в убитой улыбке, его ресницы трепещут, щекочут Антону веки. – Я опять не успел... Я упустил тебя в баре, подвёл, хотя обещал... Арс, я не выдержу, если ты... если с тобой... — Если мы будем держаться вместе, всё обойдётся. Мы справимся, — Антон сам не верил в то, что говорил. Но он привык носить в себе неутихающее чувство вины, собственной никчёмности и бессилия. Он не мог допустить, чтобы Рома потопил себя в том же. – Я полагаю, Марку будет тяжело принять это, но вам ни в коем случае нельзя поддерживать с ним связь. – Мгм, — согласно промычал Рома. – Мы и так не то чтобы много общались. Мудотчим пытался со мной корешиться, но я его послал нахуй ещё давно. А Актриса... Альберт к нему относится, я бы сказал, пренебрежительно. Что хорошо, если рассудить. Тварь... – Тебе нужно отдохнуть, — как бы Антону ни было приятно общество Ромы, он не смел им злоупотреблять, когда поставил всех на уши... и наверняка свёл с ума. Рома протестующе скривил лицо, что Антона только умилило. Он ласково позвал: – Ты устал, Ром. Я буду здесь, когда ты вернёшься, mein Mond. – Ловлю на слове, солнышко. – Солнце и Луна не встречаются на небосклоне, — Антон не удержался от поддразнивания. Его состояние было умиротворённым максимально из того, что он мог себе позволить, исходя из всего, что произошло за последние двадцать четыре часа. – Может, мне подошла бы какая-нибудь звезда? Тогда мы были бы похожи. Рома отчего-то недовольно цокнул. И усмехнулся: – Ты же помнишь, что Луна — это не звезда, да? – Заткнись. Соединение губ ставит своеобразную точку. Антон приказывает себе оставаться на месте, потому что в противном случае он рискует навалиться на Рому всем собой, спрятаться на его груди. На языке обоих оседает солёный привкус. Кожа Ромы тёплая, мягкая. Руки Ромы, что находят его шею, такие же обжигающие. Антон не думал, что сможет поцеловать Рому снова. – Опаньки, — Антон, слыша смешок Карельского, непроизвольно отстраняется, будто это имеет смысл, будто он школьник, пойманный дома за непристойностями. – Ну, здрасьте приехали. Кто это тут нарушает покой моего мальчика? Кому сказано: отдыхать, а? – Между прочим, мне двадцать три, — буркает Антон. – Как я и сказал, — мужчина многозначительно смотрит на Рому, пока тот, не смутившись под пристальным взглядом, не отпускает его, делая несколько неохотных шагов от койки. – Все шуры-муры потом, молодые люди, сначала целительный сон и никакого скачущего сердечного ритма, ага? – Я поговорю с Марком, — Рома смотрит на него до самого выхода. Застопорившись и, избегая смотреть на врача, выпаливает: – Я жду тебя, ладно? Сколько угодно. Антон глупо улыбается ему вслед. И даже лукавый прищур Карельского не способен его пробить. Не дождётся такой радости, вот ещё. – Давно вы на страже моего целомудрия, Геннадий Анатольевич? – Ты поговори мне. Ешь, остыло уже всё. И повязку будем менять. Кому велено, лежать спокойно? Думаешь, я тут шутки с тобой шучу? — Карельский с грозным видом пододвигает ему поднос, но, нарушая образ строгости, достаёт задрипанную колонку, с гордостью рекламируя: – Смотри-ка, что я тебе достал. Просияв, Антон тут же принялся подключать этот видавший виды аппарат к телефону, жмурясь в экстазе, когда первые ноты полились в, стоит отметить, не таком уж плохом качестве. Трапеза под брюзжание доктора была своего рода терапией, знаете ли. Да и атмосфера для некоторой музыки, кстати, подходящая. «А ты прочти в моих глазах: «Боюсь остаться с тобой», А ты пойми, что я не та...» Лиза присоединилась к его молчаливому бодрствованию лишь на несколько часов и, уходя, тоже наказала соблюдать постельный режим. За неименем альтернативы, остаток дня Антон благополучно проспал. Голова была мутной, но в остальном... сморённый лошадиными транквилизаторами, не иначе, он отрубился напрочь. Антон не соврал бы, если б сказал, что ждал прихода Карельского. Тот оправдал его надежды, завалившись под вечер. Антон, больше назло, сел по-турецки, приглашающе освобождая место для доктора. После рутинных процедур Антону вновь дали прописанных таблеток, и состояние его можно было оценить как донельзя разнеженное. Поджав по себя ноги, Антон сложил голову на колени. За закрытыми жалюзи окна было не видать, хотя Антону, признаться, порою нравилось смотреть на мир по другую его сторону. Альбом в руках ревел от пустоты. Антон набросал карандашом несколько кривых бездумных линий. Не отрываясь от своего занятия, спросил как бы между делом: – Убить себя — это проявление силы или слабости? Если жить сложно, то добровольный уход, — Антон не преминул передразнить известную формулировку, чуть усмехаясь, – можно расценивать как акт слабости? Или наоборот, перебороть и наложить на себя руки — великое дело, пока у остальных не хватает на это решимости? – От моего ответа что-то изменится? — Карельский никак не меняется в лице, не колеблется и его интонация. Стены больницы всегда казались Антону ещё одним отличным от реальности местом. Местом, где он мог высказать любую вещь, засевшую в его голове, не наткнувшись на нравоучения, гнев или страх. – Я всегда тебе говорил: то, что ты чувствуешь, в истинной мере осознаёшь только ты сам. Как ты решил, так ты и поступишь. Как воспринимать те или иные вещи, по итогу решаешь тоже только ты сам. Вот и ответь сам себе на этот вопрос. А я отвечу на него по-своему. В этом есть свобода нашего мироощущения, как считаешь? – Один мой друг говорил, что правда — бог свободного человека. – И кто определяет, где она — эта правда? Правда, говорят, у каждого своя. – Я думаю, это о том, чтобы быть честным с самим собой. Признать за собой всё, как есть, не увиливая. У правды нет оков, как у лжи. И терять сразу же нечего. Грифель карандаша, наслаиваясь, образует чёрные разводы. Антону симпатичны эти мазки. Линии, играясь на белых кусках, обретают форму клюва. – Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу, — поддерживает Карельский. – Вы же сейчас не цитируете Тайлера Дёрдена, да? Карельский не обижается на его подначку. Антон, следуя внутреннему зову, прорисовывает крылья. У каждой птицы же должны быть крылья, верно? И пусть мир биологии скажет ему иное, Антон не хочет предаваться собственному занудству. Возможности — они как эти крылья. Познать свободный полёт, быть может, и дано не каждому. Но однажды, кто знает, каждая птичка сможет эти крылья расправить? – С-в-о-б-о-д-а, — Антон произнёс слово по буквам, чеканя слоги. – Она тоже у каждого, выходит, своя? Каждый же разного хочет, по-разному хочет. – Есть нечто, чего, пока у нас не отнять, мы и не считаем определением свободы. Мыслить, существовать, дышать, говорить. А вот то, чего у нас нет, легко принять за её ограничения. В таких случаях люди, увы, склонны к эгоистичности. Важно же только то, чего хочешь ты. И ты волен у Судьбы этого требовать, разве нет? – Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого, — ловя рассуждение Карельского, вставляет Антон, хихикая. Его птица летит по ночному чёрному небу. – Золотое правило морали, я помню. – Верно. Мы хотим от мира справедливости, сами про это чудесное правило забывая. – И всё же мир пиздец как несправедлив. Карельский смеётся вслух. – Не спорю. Но, с другой стороны, если б мир был справедлив, разве б мы научились бороться? А бороться в нашем мире нужно. Потому что нет её, этой справедливости, ни в ком, кроме нас. – Бороться, — эхом отразил Антон. Птица продолжала лететь даже с раненым крылом. Вопрос, как долго она протянет. Её перья, кружась, падали на землю. – Бороться с собой или с другими? А с другими, как яростно, как жестоко? В какой момент борьба всё ещё считается борьбой, а в какой — перестаёт ею быть, переходя в насилие? – Когда-то сын рассказал мне одну историю, — Карельский снял очки, вытер их рукавом халата. Уставился вперёд, предаваясь сладко-больным воспоминаниям. – Был один мальчик, которому не дали в детстве ни капли тепла. И он, повзрослев, чтобы испытать это самое тепло, сжёг всю деревню. Под росчерками грозовых туч силуэт птицы почти растворился. Антон отложил карандаш. Любой хищник, почуяв падшую без сил бедняжку, съест её, не раздумывая. – Главное, оставаться человеком, — сказал Антон, поворачиваясь. Карельский довольно кивнул. С минуту они молчали. Взгляд мужчины скользнул по его наброску. Улыбнувшись, он прочитал: – «Плохой ли, хорошей рождается птица, Ей всё равно суждено летать. С человеком так же не случится, Человеком мало родиться, Им ещё надо стать» В его рисунке у уставшей птицы есть шанс снова взлететь. Антон мог бы представить, что найдётся среди сотен заблудший в открытое поле путник, что перевяжет птице раны, позволит сесть на его плечи, а после — отпустит, пожелав доброго пути. – Легко полагать, что у всего, что с нами происходит, есть смысл, — Карельский поднялся, посмотрел на часы, задумчиво качая головой. – Но это не так, Циммерманн. Вот, что я тебе сегодня скажу. Антон заметил, как глаза врача на мгновенье упали на его покалеченную руку. Антон невольно завёл её себе за спину. Больше он ничего не сказал. Карельский — тоже. Антон мог бы притвориться, что не уловил послания. Карельский знал, что недалёким глупцом он не был. Свободы — нет, истины — нет, справедливости — нет, смысла — нет... Только то, что определяешь ты. Только то, что чувствуешь ты. Невысказанное: «Ты — есть то, что ты делаешь». Принимать подобное — больно. Как хорошо, что к боли этой Антон привык. Легко — сосредотачиваться только на себе, Антон это тоже успел уяснить. Так будто и заложено: мерить всё по себе, считать, будто что-то в этом мире сошлось на тебе, сделано из-за тебя, ради тебя или для тебя. Оправдывать все испытания, выпавшие на наши души, да? Справедливость, возмездие, месть, бумеранг... Люди. Люди сами всё это устраивают, сами же верят и следуют этому. По этому нехитрому кругу Антон непременно выходит на закономерный ответ. Ответ, который он не искал. Потому что он лежал на поверхности. В его желании смерти нет ни силы, ни слабости. Нет ни жертвы, ни отпевания грехов. Нет ни заложенного им самим смысла, который видит только он. Для мира его смерть — не более чем смерть, полая оболочка, бездыханное тело, коих несчислимое множество на этой земле. Цепочка действий, деятель и результат. Как и всё, что происходило в гараже. Ни больше, ни меньше. В его мучениях не было сакрального смысла. Он сам решил, что это было так, дабы... что? Хотелось, чтобы что-то было не зря? Пускай и так. Но было и что-то иное. Люди сами вкладывают смысл во всё, что они делают, так уж они устроены. Так что если смысла для мира это не имело, Антон скажет, что имело — для него. Чувства — то, что отличает зверей от людей. Чувства, выходит, и есть причина всего? Они — толкают на созидание, они же — на бессердечность и бездушие. Мерить по себе, проецировать на себя — неизбежно, не так ли? Что тебе ближе, то ты и выберешь. Путь отмщения или же милосердия — как акт отражения. Для самого себя это ведь тоже применимо? Вместо самоуничтожения Антон мог бы попробовать... – Твой рисунок, моя леди? Рома помогал ему собираться перед выпиской. Лиза шуршала его новой одеждой в пустых попытках заставить его переодеться. Если его боль причиняет боль Роме, может, в этом действительно что-то есть? Если не ради себя, то ради Ромы... можно начать исцеление с того, чтобы прекратить терзать самого себя? – Знаешь, Антон, это незаконно красиво, где ты научился так... Антон, которому убедительно продиктовали стоять в сторонке и не мешаться, почувствовал, как его вены покрываются льдом. Антон мог бы списать услышанное на галлюцинации, если б взгляд Ромы, что он встретил, не был так красноречив. Антон разомкнул губы не с первого раза. – Как ты меня назвал?