Кошка поймала птицу

«Стал уже рекой — тёмною водой

И разбился тот мир, как стеклянный,

А осколки дорожки кривой —

Ранят жизнь молодого и пьяного»

© Максим Гафт

Вопрос задан скорее бессознательно. Как первая рефлекторная реакция. Рома ведь мог распознать его по-своему, правда? Какой человек не удивится, если его назовут не его именем?.. Верно же? Антону не стоило придавать этому такого большого значения. Люди часто путали имена. Такое с каждым могло произойти. Могло бы. Только кто бы назвал его не как-то иначе, как... его настоящим именем? Приказать себе не падать в пучины угнетающих мыслей — о, бесполезно, Антон был в плотном единении с ними. Антон мог бы сравнить это с пролистыванием кадров из бездарного фильма, с нанизыванием бусин на проволоку, со сбором раскиданных по памяти кусков, кажущихся до этого никак не склеивающимися друг с другом. Оговорка Ромы не могла быть случайной. В его глазах Антон увидел безмолвный крик. В глазах Лизы, скосив на неё взгляд, Антон увидел точно такой же. Усмешка непроизвольно блеснула на его губах. Поразительно, как просто фрагменты подходили один к другому. Антон мог бы сказать, что имел весомый опыт прогонки воспоминаний перед глазами. Мозаика, не спрашивая его разрешения, сама собиралась по кусочкам. Антону почти не пришлось напрягаться. В конце концов, то же самое он испытывал, захлёбываясь кровью, окутанный страшной тишиной, оглушённый на пару спасительных минут. В эти безмятежные минуты на грани сознания Антон мог представить под веками всё, что было дорого его сердцу, всё, что он хотел бы почувствовать, быть может, в последний раз. Тогда это было словно миражем, виденьем. Притчей его жизни, страницами из любимой книги, которую он бросил на полпути. Как много Антон мог вспомнить за семнадцать прожитых лет? Преступно мало и невероятно много одновременно. Каждая казалась необходимой. Каждая — несла с собой его частичку, эмоциональный окрас и определённый цвет. У Антона было много возможностей заполнить внутреннюю пустоту этими картинками. В больнице. И после неё. С хрипами, выходящими из его горла, голова становилась достаточно полой, чтобы наполняться всеми случайными образами, ползущими из всех щелей. Они вытесняли ночные кошмары, запрятанный в костях страх. А после — могли бы убаюкать его, унести в забытье. Антон пытался поймать свет в конце туннеля не единожды, но так и не дотянулся до него. Он тянулся к воспоминаниям о редких маминых улыбках, её шёлковых волосах, которые Антон любил перебирать в детстве, о её колючих, но родных серых глазах, так похожих на его собственные, о сладостях, что мама делала перед садиком, об азбуке, что они читали перед сном, об одеяле, что мама подтыкала ему под торчащие локти, об её извечном ворчании, которое Антон пожелал бы слушать часами, днями, годами и веками, если б мог, наконец, забыться. Антон никогда так сильно не желал бы попадать матери под горячую руку, получать её удары по щекам и лопаткам, если б это позволило ему заглушить всё остальное. Любое прикосновение к маме стало бы для него похожим на рай. Перед лицом смерти Антон легко признался себе, что никогда не переставал любить маму. Как и шептать это слово одними губами, моля, сам не зная, о чём. Впрочем, как и отца. Антон хотел видеть его холодную рассудительность, его широкую спину и сильные руки с мозолистыми пальцами, что трепали его волосы, которые папе вечно казались слишком длинными. Наверно, папа повалил бы его мучителя одной левой, он же в юности занимался тяжёлой атлетикой. Антон хотел бы послушать истории из папиного отрочества, которые тот так редко рассказывал. Хотел бы, как далёком в детстве, посидеть у него на коленях или на плечах. Хотел бы очутиться в гараже, окружённый запахом мазута, опилок и бензина, которым извечно пахла папина шевелюра. Хотел бы стоять, уткнувшись в угол, пока папа хлещет его увесистым ремнём, глотая позорные слёзы. Теперь это были бы слёзы радости. Что угодно. Лишь бы фигуры родителей были рядом. Какие угодно. Пусть ругаются, сколько им угодно, Антон бы слова больше поперёк не сказал. Он сделал бы что угодно, лишь бы они забрали его отсюда. Забрали и отнесли домой к Оле. Его любимой и ласковой младшей сестре, которой он больше никогда не посмел бы пренебрегать. Он вечность слушал бы её глупый трёп, верил бы во все небылицы и соглашался на всё, что она предложит. Антон ни о чём так не мечтал, как о возвращении домой. О скрипе старых половиц под ногами, о студёной колодезной воде, о мокрой земле после дождя, о скамейке возле дома, с которой слезала краска, о молоденькой берёзке под окном, на которой грачи каждый год вили своё гнездо. О терпком следе черёмухи в воздухе, о ярко-розовых зарослях малины вниз по угору и бескрайнем поле прямо перед домом, где паслась корова, об её же мычании ранним утром и кудахтанье куриц в сопровождении крика неугомонного петуха. Мечтал об особенном солнце, что всю жизнь целовало ему щёки. Если ему суждено было провести долгую бесконечную вечность в темноте, он предпочёл бы старую лодку под звёздным небом. Быть может, он спал бы под светом стареющей луны. Но смерть была глуха к его мольбам. А его сознание безжалостно манило его этими сладкими грёзами, обещая долгожданный покой. В них Антон будто бы смотрел на себя со стороны, как рядовой зритель. Эти фрагменты составляли то, что больше никогда не станет его. Теперь же Антон тоже видел такую ленту. Только события, ею транслируемые, были ему знакомы слишком хорошо. Они составляли ему готовое решение головоломки, о которой Антон не подозревал. Антон гадал, почему Рома, казалось, так легко находил к нему подход, будто знал его, мог предугадать его реакцию. Рома поразительно выбирал те вещи, которые Антону нравились, вплоть до музыкального сопровождения. Рома быстро стал для него кем-то нужным, заняв отведённое ему место, о котором Антон и сам не ведал до того момента, как Рома появился в его жизни. Это как узнать, чего ты был лишён, только получив это. Всё это так по-глупому похоже на россказни психотерапевта о потере памяти. Всё его существо тянулось к Роме, как иссохший от жажды тянулся к родниковой воде. Антон оставил эти мысли на произвол фантастики, отказываясь предаваться ванильным мыслям о происках Судьбы. Судьбы — нет. Антон мог наглядно в этом убедиться. Рома искал с ним встречи не просто так. Рома был с ним мягким, понимающим, дающим ощущение безопасности — не просто так. Антон чувствовал, что его влечёт в омут впервые увиденных болотных глаз — не просто так, словно часть его, запрятанная в глубине души, нашла потерянный фрагмент. Те удобные колени, на которых Антон лежал в странных, мучительно сладких снах, обрели более чёткие очертания. Антон мог представить, как водит карандашом по трафарету. Тот голос, который пробрался к сердцу с самой первой встречи, тоже, наконец, обрёл правильную тональность, принял нужный тембр. «Не забуду, солнышко» «Как тебя зовут?» «Ты не можешь вот так сдохнуть!» Антон мотнул головой. Антон не мог доверять своим снам в полной мере, и всё же... Какие цели Рома преследовал? Для чего заискивал перед ним? Для чего так виртуозно обвёл вокруг пальца? Для чего было поддерживать его рассыпавшуюся легенду, если Рома... узнал его? Для чего было сближаться с ним, заставить поверить, что... Антон может влюбиться?.. «Ты мне интересен как человек» «Не думаю, что когда-либо встречал тебя» «Как я мог забыть, что я уже это проходил» Рома попросту издевался над ним, не так ли? Антону было сложно его винить, наверняка это было очень весело... Рома же, Антону помнится, прямо сказал ему в их встречу в театре, что хочет позабавиться. Что ж, действительно. Зачем Роме понадобилось следовать его лжи, когда всё это время Рома видел его насквозь? Было ли что-то, сказанное уже со стороны Ромы, правдой? Было ли хоть что-то из его слов... искренним?.. «Но перед тобой я никогда не играл и не буду» Антон всегда знал, что был слабаком. Насколько же отчаянным глупцом нужно было быть, чтобы кому-то поверить? Насколько же идиотом нужно быть, чтобы пытаться верить и дальше?.. Антон вновь поднял глаза. Лиза смотрела на него с убитым раскаянием. Лиза не ответила прямо, знал ли Рома его. Она отправила его рассказать Роме всю их историю, зная, что Антону придётся лгать тому, кто знает истину. Знала, что они с Ромой были знакомы прежде, говорила, что Антон когда-то ему помог. Как много на самом деле связывало их троих? А двоих — тех, кто стоял сейчас перед ним? Антон чувствовал себя актёром постановки, сценария которой в лицо не видел. Обманутым, растоптанным... и преданным. Антон познал всю горечь предательства, когда родители отреклись от него. Если в глазах собственной семьи он стал кем-то прокажённым и чужим, не более чем разменной монетой в каких-то дурацких играх, которые продолжали преследовать отца даже спустя годы, то стоило ли удивляться тому, что его предали снова? Родители стёрли его не только из той жизни, которую он знал прежде, они выкорчевали его из своих сердец, показав, как мало Антон что-то для них значил. Антон подумал тогда, что в этом мире не осталось никого, кому он был бы по-настоящему нужен. Таким, каким он стал. Или тем, что от него осталось. Обжигаться теперь было не так уж и больно. Потому что Антон в очередной раз лишь расплачивался последствиями собственной недалёкости. Ответы всё это время лежали у него под носом, а он не удосужился сложить дважды два. Поэтому Рома удивительным образом вертелся в компании всех его старых друзей, поэтому Лиза доверяла, казалось бы, новому для них человеку... Бесполезно. Всё это Антон мог перечислять очень и очень долго. Но он очень устал. Рисунок в руках Ромы заставил его усмешку изогнуться. Лицо Антона, как он думал, покрылось безэмоциональной маской, да только слеза прожгла щеку неожиданно для него. Неважно. – Наверно, ты знаешь, где я научился рисовать, Рома. Быть может, я тебе это уже говорил? – Арс... – Дорогой друг... Рома и Лиза начали одновременно и так же одновременно застыли, прерванные друг другом. Антон сложил руки за спиной, не уверенный, что не начнёт сдирать швы в попытках унять тупую ноющую боль в груди. – К чему этот цирк, если все мы знаем моё настоящее имя? Теперь они замолчали. Великолепно. Злость была наименьшим противником в данный момент. Антон позволил себе проникнуться ею, чтобы у него был хоть какой-то щит. Антон устал. Так сильно от всего этого устал. Он не думал, даёт ли какой-то шанс. Но хотя бы хотел бы знать: – Что всё это значит? Лиза не пробовала сделать к нему и шага. О, она так хорошо его знала. Она стояла там рядом с Ромой, когда Антон привык видеть её на своей стороне. С Ромой, которому Антон открывал всё то, что, видимо, тот уже имел. К чему было всё это? Антону казалось, что он понял. Но на деле он по-прежнему ощущал себя слепцом. Он чертовски нуждался в долбанных объяснениях. – Есть, что сказать? — рявкнул он, сжимая пальцы сильнее. Рома вздрогнул, будто очнулся. Антон больше не был уверен, что точно читает по его глазам. Кто знает, что было в них всё это время, когда он думал, что... – А.. Антон. Его имя стало для Антона самым большим проклятием. Ибо он мог поклясться, что никто и никогда не произносил его имя так. Оно резануло уши, ударило по вискам. Это было не то же самое, что слышать «Антон» от Лизы, что воочию наблюдала, как он привыкает носить иное имя, сдирает одну маску, чтобы нацепить другую. Это было не то же самое, что слышать «Антон» от родителей, что, сами забывая о своих же правилах, продолжали попытки довлеть над ним с помощью этого имени, зацепить того ребёнка, что был назван ими и ими же предан забвенью. Он перестал быть их сыном, когда стал называться Арсением Циммерманном. Он насмехался над ними за их невежество, потому что отныне он имел на то все права. От слов «мама» и «папа» остались только буквы. Как и пустые звуки — от имени «Антон». Это было не то же самое, что услышать «Антон» даже от кого-то из своих старых друзей. В конце концов, он знал, как каждый из них произносил его имя; кто из них в дразнящей манере растягивал первую гласную, кто делал акцент на звонкой «н», кто бросал его имя сквозь зубы, а кто - выкрикивал в качестве радостного приветствия. Кто это имя игнорировал вовсе, считая его «малышом», а кто - любил называть его по фамилии, отдавая дань шутливым перекличкам в школе. Это «Антон» не было похоже ни на что. Оно звучало для него впервые, а казалось, словно Антон без него всё это время блуждал в темноте. Антон будто заглянул в тот отрезок памяти, что был ему недоступен. Влез в тело того, кто слышал «Антон» именно таким, сказанным с уникальным придыханием и комом эмоций, умещённых в пять несчастных букв. Нечестно. Рома должен был знать, что это подействует на него так? Наивный вопрос. Антон предполагал, что Рома знал его лучше него самого... – Я всё ещё не могу поверить, что это ты, — Рома смотрел на него, прямо в глаза, опять затуманивая разум своей сбивающей с ног открытостью. Рома мог подавиться своей честностью. Антон был сыт своей ложью так давно, что позабыл любой вкус. – Я, кажется, спрашивал, встречались ли мы прежде. Что ты мне на это ответил, ты помнишь? – Я... я не был уверен до конца. – Вот как, — Антон надеялся, что ему удавалось держать голос под контролем. Контроль, ха. Антон не мог в полной мере познать, что это, да? – И что, как давно уверился? Собирался ли меня просветить? Рома, совершенно Антона обескураживая, по-настоящему задрожал, можно сказать, всем телом. Его плечи мелко тряслись; Рома сжал губы в тонкую линию, закрыл ладонями лицо, словно прогоняя неясный морок. – Боги милостивые... Чёрт, блять, возьми... Это действительно ты. Я сошёл с ума, ей богу, я свихнулся... Антону это всё надоело до умопомрачения. Если бы у него под рукой было что-то, что он мог бы кинуть, Антон бы с вероятностью пятьдесят на пятьдесят швырнул бы это что-то либо в стену, либо себе в голову. – Я всё ещё понятия не имею, о чём мы говорим. – Да, я... Извини, я знаю... Просто это так... Антон, эти... эти уже пять лет я думал, что ты умер. Мы все так думали, — почему-то сейчас Рома избегал его взгляда, закручивая пальцы в немыслимые фигуры. – Я был на твоих похоронах, я... Я держал тебя, там, в гараже, когда... когда я думал, что ты умираешь, и... – Много лирики, — отдёрнул Антон. Что происходило у него внутри, описать не подбиралось слов. Антон мог бы сказать, что выпил бутылку уксуса, и это было бы ничтожным сравнением. – Да, да, прости... Кхм... Твоя память. Очевидно, ты меня совсем не помнишь... Сколько... сколько ты забыл? – Год. – Год, конечно... — Рома улыбнулся, и в его открытые губы попали слёзы, которые бесшумно текли по его бледному изнеможённому лицу. – За этот год, Антон, многое случилось. Это касается тебя... вернее, нас, так что... только если ты захочешь знать... – Не будешь ли ты так любезен. Антон не собирался давать поблажек, не хотел выставить себя сломленным так, как он себя чувствовал. Так он себе сказал. Только вид Ромы, как и всегда, играл против него. Возможно ли изобразить такое? Возможно ли заставить Антона вернуться к чувствам, самому их не испытывая?.. – Я переехал к своему деду после смерти матери. Стал жить по соседству с тобой, — на этих словах лицо Ромы на секунду озарилось ностальгическим светом. – Не скажу, что у нас всё сразу стало гладко, но... Мы проводили много времени вместе, и... Вроде как, у нас что-то завязалось... – Ты ждёшь, что я в это поверю? — протестующе и холодно съязвил Антон. – Мне тогда было шестнадцать, я даже не целовался ни с кем из девчонок, чтобы согласиться на что-то с тобой. – Я знаю, — поспешно кивнул Рома. – Дело в том, что... Чёрт, я не знаю всех подробностей и не должен об этом говорить, но я не был первым для тебя. – В каком смысле? – Предполагаю, что во всех смыслах, — Рома заметно замялся, неловко пожимая плечами. Глубокий вдох Антону мало помог. Он процедил: – Говори, как есть. У меня нет желания строить теории, я сыт этим дерьмом по горло. – У тебя было что-то с Руди... с Рикертом. Антон ощутил фантомный удар куда-то в район желудка. – Что? – Пожалуйста, я действительно не знаю. Мы не то чтобы говорили об этом... – Тогда откуда ты вообще... Антон не закончил формулировать мысль, зло стиснув челюсти. Надоело. Никто из друзей Антона не общался с Руди. Сам факт упоминания Руди возводил Рому на совсем иной уровень. Это нерационально распаляло только больше. – Докажи мне, — сказал Антон, и его испытующий взгляд заставил-таки Рому взглянуть на него снова. – Убеди меня в том, что всё, что ты городишь, не полнейшая чушь. – Как? — мольба в его голосе Антону не была нужна. – Раз уж мы были так близки, тебе лучше знать. Удиви меня. Все полуночные сновидения Антона не имели смысла. Ему нужно было что-то весомое, что-то, способное, наконец, разрушить всё до основания. Пространственные рассуждения о манящем голосе из снов были, безусловно, сахарными, но сознание Антон обожало глумиться над ним. Опора только на них в любой момент могла осыпаться пеплом. Антон устал быть заложником путанных мыслей. Смертельно устал... Чтобы оценить масштаб, хватило бы и парочки слов для анализа. Это всё, что Антон мог сделать. То, что Рома в самом деле знал его как «Антона Петрова», само по себе ещё ни о чём не говорило. Антон дёрнул головой сильнее, чтобы прогнать всю эту ересь. Только холодные умозаключения, никакой, как он сам ранее выразился, лирики. Ради всего святого... Возможно ли узнать такую уязвимость, какую Антон сейчас? – Твои любимые места? — робко предлагал Рома. – То, что ты мог узнать от всех моих друзей, с которыми общаешься? Нет уж, постарайся ещё. – Есть место, которое ты никому не показывал, — настойчиво продолжил Рома, ковыряя своим взглядом, заставляя Антона внутренне корчиться от нежелания показывать всю свою боль. Рома этого и добивался, да? – Так, по крайней мере, ты мне говорил... В лесу, вверх по склону, есть такой закуток, где ты строил свои шалаши. Там мы... очень хорошо поругались однажды. – Я сам тебе его показал? — Антон задал этот вопрос, уже не слыша себя. – Сначала я оказался там случайно. Но потом... да, ты приводил меня туда. Это место было для Антона чем-то сродни пузырю, в который он сбегал от всего мира. Будь то детская обида или порыв ненависти ко всему окружающему. Он не рассказывал о нём даже Бяше. Но всё это не могло служить единственным доказательством. – И там никто не был, кроме нас? – Был, — слова, по виду, дались Роме с большим трудом, но он их произносил. – Когда тебе стало плохо там, мне пришлось рассказать об этом месте дли- Немцу, Пеплу и Бяше. Мы вместе пришли за тобой тогда. И после... когда ты пропал, мы с Бяшей проверяли и там, в том числе. – Как складно стелется, правда? Роме было незачем себя закапывать, но он предпочёл об этом упомянуть. Показать в очередной раз свою обезоруживающую честность? Антон не хотел бы купиться на это опять. Специально ли Рома назвал бандитов по кличкам? Антон понимал, что его фляга начинает свистеть. Цепляться можно было за каждую мелочь, а у него не было на это ни сил, ни времени. – Ладно, допустим, — Антон принял это объяснение в качестве аванса. – Что-нибудь ещё? Если же принять его слова за правду, Антон с пугающим осознанием понял, что вполне может в них поверить. Антон знал, что Руди не отказал бы ему. Это могло бы пояснить и то, почему по пробуждении спустя некое время Антон осознал, что его ориентация склонилась куда-то в полярную сторону. Тогда Антон списал свою практически отсутствующую на сей факт реакцию на его общую апатию. Что всё ещё не могло считаться единственным возможным объяснением... – Я многое узнал о тебе за то время, — снова попробовал Рома, не намеренный, похоже, отступать. – Я знаю, какую музыку ты любишь, я выписал себе кучу песен, которые играл на гитаре для тебя. Я знаю, что ты любишь сладкое, что угодно, что хоть немного сладкое на вкус. Серьёзно, ты мог высыпать в кофе половину пачки сахара и заесть это горьким шоколадом, который я терпеть не могу... Я помню, как ты хотел научить меня кататься на лошади, потому что устал ездить со мной на мотоцикле. Ты мог отнекиваться, сколько угодно, но я знал, что ты попросту боишься кататься на нём, вот и всё. Я знаю, что ты любишь свободную одежду, я постоянно подкалывал тебя по этому поводу, видя, как ты таскаешь широкие камуфляжные штаны отца. Я знаю, что ты любишь возиться с ним в гараже, даже если валишься с ног от усталости к концу дня, потому что тебе нравится проводить с ним время. Я знаю, что тебе нравятся мои древесные духи именно поэтому, запах опилок напоминает тебе о зимних поездках на пилораму, на которые отец перестал тебя брать, когда ты подрос. Я знаю, что ты врёшь Оле, что не любишь баскетбол, чтобы она не донимала тебя постоянными просьбами поиграть с ней. Я знаю, что ты будешь нудить, что нихрена не понимаешь из того, что читаешь, но потом напишешь лучшее сочинение в классе. Я знаю, что ты боишься грозы до ужаса, настолько, что прятался бы под стол, если бы тебе не было стыдно. Я знаю, что ты завидуешь Бяше из-за того, что у них дома стояла старая печь, на которой он мог спать, потому что тебе нравится тепло печи и запах тлеющих древесных углей. Я знаю, что ты жутко переживал из-за своего перевода обратно, думая, что облажался. Я знаю, что ты любишь приходить к Фильке по утрам, даже если она почти съедает кепку с твоей головы. Так же, как ты любишь укусы куриц, которые тебя нисколько не тревожат. Я знаю, что тебе нравится смеяться надо мной, пока мы работаем в саду. Знаю, что, как бы ты ни ворчал на бесполезность цветов, тебе нравится их плотный запах. Больше всего тебе нравятся лилии. Я знаю, что ты любишь грызть стебельки травы, но мама бьёт тебя по рукам за это, так что ты стараешься избавиться от этой привычки. Я знаю, что ты не будешь курить сам, но никогда не протестуешь против того, чтобы курили при тебе. Я знаю, что из-за травмы переносицы ты часто морщишь нос больше по привычке и часто заикаешься, потому что тебе кажется, что ты теряешь воздух. Я знаю, что ты комплексовал из-за своего телосложения, потому что хотел быть похожим на отца, но со временем тебе стало на это плевать. Я знаю, что ты называешь свой загар «крестьянским», не понимая, как я могу оставаться таким бледным после часов, проведённых на солнце. Я знаю, что больше всего ты любишь завтракать, а когда есть время, ты делаешь вафли или блины, запивая какао. Я знаю, что ты давился моей стряпнёй, но продолжал её нахваливать. Я знаю, что ты ненавидишь просыпаться поздно, потому что хочешь освобождаться от дел ко второй половине дня. Я знаю, что ты без ума от советской классики и хранишь кассеты с фильмами для особых случаев, когда мы смотрим кино у тебя в комнате. Я знаю, что ты не любишь ходить в магазин, как и встречать по пути знакомых, с которыми надо здороваться. Я знаю, что больше всего тебе нравится рисовать виды за окном, потому что это даёт тебе простор для фантазий. Я знаю, что у тебя есть монополия с потерянными карточками, которую ты запрещаешь выкидывать. Я знаю, что ты любишь сыр и только поэтому требуешь греческий салат. Я знаю, что ты был бы не прочь гулять с наушниками хоть целый день. Я знаю, что ты подарил мне веточку черёмухи с очевидным подтекстом, а я тогда его не знал. Я знаю, что ты искал любой повод, чтобы остаться со мной подольше, и ревновал меня к Марку, потому что я по собственной дурости рассказал тебе о нём. Я знаю, что тебя раздражало, когда твои очки сползали во время наших поцелуев. Я знаю, что тебе нравилось делиться со мной чем-то, чего я не понимал, наставляя меня или подсказывая. Я знаю, что тебе нравилось держаться за мои плечи, когда мы сидели в заброшенном кинотеатре, потому что я не давал тебе упасть. Я знаю, что ты рисовал меня, но так ни разу мне не показал. Я знаю, что ты ждал наших вечерних сеансов на веранде, когда я напевал тебе любую мелодию, а ты с одухотворённым видом смотрел на звёздное небо, рассказывая мне, как сильно хотел бы уехать оттуда. Я знаю, что ты любил меня провоцировать, стреляя своим этим взглядом, пока мы сидели в школе. Я знаю, что быть объектом твоего желания было невыносимо, потому что я ни черта не умел, а ты боялся лишний раз прикасаться ко мне, боясь что-то испортить. Я знаю, что тебе нравилось нависать надо мной, нравилось сидеть на моих коленях. Я знаю, что тебе нравилось дразнить меня, заставлять меня гореть. Я знаю, что тебе нравилось целоваться, что ты мог бы делать это хоть всё время, отведённое нам. Я знаю, что тебе нравилось кутаться в мою кожанку, когда на улице холодало, воровать семечки с моих ладоней и ругаться, что придётся всё это убирать. Я знаю, что тебе нравилось умничать, чиркая примеры в моих тетрадях, исправлять моё корявое английское произношение и хвастаться знанием немецкого языка. Я знаю, что тебе нравилось стягивать мой ремень или тянуть его, отвлекать меня. Я знаю, что тебе нравилось, когда я зарываюсь пальцами в твои волосы, когда я целую тебя в шею, когда я позволяю себе быть смелее, когда я обхватываю тебя ногами, когда сдерживаюсь, чтобы нас никто не услышал. Я знаю, что был дорог тебе. Я знаю, что всё было не так, как я себе представил в тот несчастный день. Я знаю, что должен был во всём разобраться и выслушать тебя. Я знаю, что из тебя никудышный лжец, и всё, что было между нами, было тебе так же важно, как и мне. Я знаю, что влюбился в тебя раз и навсегда. Я знаю, что поступил глупо, собирался всё исправить. Я знаю, что понял это, когда стало уже поздно. Я знаю, что ты никогда бы не рассказал о нас своим друзьям или семье, потому что их присутствие в твоей жизни было тебе необходимо так же, как кислород. Я знаю, что несмотря ни на что, ты искал в людях лучшее, то, во что ты мог бы верить. Я знаю, что у тебя чуткое сердце, как бы ты это ни отрицал. Именно поэтому ты смог простить меня, смог увидеть во мне большее, чем ту ярость, что я показал тебе в первую нашу встречу. Именно поэтому ты стал для меня кем-то особенным так быстро, что я сам не мог в это поверить. Именно поэтому я позволил себе утонуть в тебе. Я понял, что ты нужен мне. Я понял, что потерял вместе с тобой часть себя. Я понял, что не смогу без тебя, что не хочу жить без тебя. А сейчас... Сейчас я знаю, что мне дан ещё один шанс. Я знаю, что хочу быть рядом с тобой. Я знаю, что, какое бы имя ты ни носил, ты - это всё ещё ты. Человек, в которого я влюбился однажды и которого продолжаю любить. Когда-то ты узнал, что моя главная мечта - сделать человека счастливым. Я хочу сделать счастливым тебя. О большем я не смею просить. Дрожь била мурашками по всему телу. Антон не осознавал, что задержал дыхание, пока Рома не остановился. А Антон... Было ли что-то, что он мог сказать? Маска упала, не спрашивая его разрешения. Антон изо всех сил цеплялся за жалкое подобие хладнокровия, в видимость которого поверил бы только полнейший кретин. Голос послушался не сразу. Антон ловил губами слова, говоря на выдохе: – Разве может быть так?.. – Я понимаю, это всё совсем не звучит как доказательства, и ты не обязан мне верить, но... Если я могу убедить тебя как-то ещё, я расскажу всё, что угодно, я сделаю всё, о чём ты меня попросишь... Кто бы мог подумать, что реальность окажется такой прозаичной. Во всех действиях Ромы всегда было только одно. Антон не зря был сражён его искренностью: попросту не обо что было пораниться. Всё было написано в глазах Ромы. Всегда. – Тот дорогой человек... – Чёрт бы побрал Актрису, — Рома взъерошил волосы, виновато мотнул головой. – Конечно, это был ты. Всегда только ты. Какие доказательства имели здесь место быть? Как человек может доказать, что... чувствует? Антону не было смысла их спрашивать. Всё — опять, — лежало перед ним. Такое простое. Только Антон не рисковал даже на мгновенье допустить мысль, что Ромой могла двигать такая простая, но непреложная правда... Друг, которого Рома потерял и едва не двинулся умом от его потери. Человек, с которым Рома испытал ту немногую близость, что была ему известна. Человек, которого Рома видел в нём. Человек, защиту которого Рома проецировал на него. Человек, которого он напоминал Роме своим поведением. Человек, которого, по словам Марка, Рома увидел в нём. Рома, который не ходил на свидания все эти годы, по словам Бяши, ни с кем не встречающийся, но так многое сделавший для него за то короткое время, что они знают друг друга. Антон боялся, что Рома не одинок в своём сумасшествии. Антон недаром считал Рому неземным. Разве мог кто-то знать его так, будто они знакомы давно? Кто-то ещё мог бы заставить его чувствовать землю под ногами? Кто-то ещё мог бы пробраться в его почерневшую душу, отыскав там воспоминания о самом себе, которые Антон не мог достать? Кто-то ещё мог бы влюбить Антона в себя?.. – Почему ты продолжал скрывать? — Антон уже не был уверен, что ему стоит всё это знать. Как не был уверен и в том, что выдержит такой разговор ещё раз. – Как бы это выглядело, если б я ошибался? Твои слова о маньяке здорово меня запутали, но дело не только в этом. Я... Ты истекал кровью у меня на руках, я собственными глазами видел, что с тобой стало... Я не слышал твоего пульса. Я ночами спал возле твоей могилы. Поверить в то, что ты жив, было как поверить в чудо. – Чудо, — эхом повторил Антон. – Тогда что дало тебе пищу для сомнений? – Тебе не понравится то, что я скажу. Это почему-то заставило Антона хихикнуть. – Не понравится сильнее, чем то, что у меня всё это время был чокнутый поклонник? Сюрреалистичный сон. Чересчур — даже для его больной черепушки. Рома усмехнулся тоже, так естественно, будто они обсуждали что-то невероятно смешное. Но на лицо его быстро набежала тень. Прокашлявшись, он заговорил: – Нам не показали твоё тело на прощании. Твои родители сделали упор на то, что ты был изуродован так сильно, что тебя невозможно узнать, и что они, мол, не хотят, чтобы тебя запомнили таким. Я, в целом, был с ними согласен, и всё же... Хотелось взглянуть на тебя в последний раз... Боже, блять, я не могу говорить это так, как будто ты в самом деле умер. Извини... – Не обращай внимания, — отмахнулся Антон. – Не буду лукавить и оправдываться... Я на самом деле поехал головой. Я думаю, парни сказали бы жёстче. Я не мог тебя отпустить, не мог поверить до конца. Год назад я потерял мать, и снова переживать это по кругу было, пожалуй, для меня фатально. Как пелось в одной песне, я не спал, не ел, думал только о тебе. Мне казалось, я и сам умер где-то там с тобой рядом. Парни относились понимающе, Бяше было ничуть не лучше, чем мне, но он держался, а я... расклеился до крайности. Я срывался на них, стоило кому-то заикнуться о тебе. Дошло до того, что они вообще боялись сболтнуть о тебе в моём присутствии. Я... Скажу так, я наворотил с собой делов, но всё обошлось. – Обошлось? – Ничего серьёзного я не сделал. У меня и раньше были проблемы с агрессией, и я привык вымещать её на себе. Мне нисколько не было себя жаль. Пару месяцев я беспробудно пил. Даже вспомнить страшно. Не подозревал, что могу докатиться до подобных изысков. Тут дед помог. Вытащил меня из этого. Своими методами, но тем не менее... – Дед Карп не терпит дурных привычек, — хмыкнул Антон, пускай под рёбрами у него заныло. Всё, что описывал Рома, было ему таким же спутником. – Это точно. И вот в какой-то ничем не примечательный день Марк возьми да брякни что-то типа: «Говорят, когда посмотришь на тело, отпустить проще. Может, ты оттого так убиваешься?». Кир с Бяшей его, конечно, нахуй послали с такими шутками, а я... А у меня это в голове засело, хоть убей. Слышал я миллион раз от всех подряд, что время лечит, что рана затянется, что боль притупится, и всё это вот... Но я готов был за что угодно уже зацепиться, лишь бы хоть чуть-чуть отпустило. Долго я не раздумывал. Парням говорить не стал, они бы отговорили, это они хорошо могут... Я только Марку сказал. Назло ему же и сказал, чтоб думал башкой своей, какие идеи он человеку в горе подкидывает. А у Актрисы поперёк моего слова идти кишка тонка. Он со мной пошёл. Проконтролировать, как он выразился. Наверно, оно было даже хорошо. Я один там тыщу раз навернулся бы... – Ты хочешь сказать, что ты... — Антон сглотнул вставший в горле ком, не решаясь закончить предложение. – Я выкопал твой гроб, да. На что я рассчитывал, я тогда уже не думал. Я ни черта вообще не думал. Богохульник чёртов... Я порой не верю, что я это вытворил. Это кому расскажешь, не поверят... полный пиздец... – И что по итогу? – По итогу там две консервные банки и дырка от баранки. Пусто. Слабо я верю, что ты оттуда по божьей воле вылез, как восставший из ада, так что вывод напрашивается один: хоронили мы гроб пустой. И поэтому родаки твои отказались его открывать. Я тогда подумал, что мне с дуру мерещится — будто бы нет там ничего. Но Марк-то человек был соображающий. Но и он от удивления рядом со мной присел и пялился туда же, куда и я. Будто там что-то из воздуха материализуется. – О.. — только и выдал Антон. До сего момента он не придавал значения, какими именно способами родители добились того, чтоб все поверили в его смерть. Просчёт серьёзный. Впрочем, кто бы ожидал... – Потом я стал другое припоминать. Как Кир говорил, мол, у тебя состояние стабилизируется, что врачи прогноз дают вроде как утешительный... И весть о твоей смерти была для него неожиданной, мягко сказать. Он же парой часов назад совсем другое слышал, а тут... Но это слабый аргумент. Всякое же случается, никогда не угадаешь. Но теперь я принял это к сведению. И вопрос встал следующий. Если твоего тела нет в гробу, то где оно? А если тебе в самом деле было лучше, может быть.. ты на самом деле жив?.. Я лелеял эту надежду. Можно сказать, воодушевился ею. Глупо, я знаю. Но мне будто задышалось легче. Коли был хоть малейший, ничтожный шанс, что ты жив, я должен был тебя найти. Так я решил. И вот... мы здесь. Рома прервался на кашель. Антон непроизвольно обернулся в поисках стакана, но отбросил эту идею. Он не был готов совершить столько телодвижений. Так же непроизвольно Антон окончательно потерял лицо, позволив себе растерянно и неверяще покачать головой. – Я не понимаю... Неужели... Когда ты убедился в том, что я... — Антон ругал себя за сбивчивые обрывки мыслей. Но Рома, как и всегда, понял его безукоризненно. Улыбка шла его лицу, даже если оно было обезображено дорожками слёз, которые Рома словно не замечал. – Это невозможно объяснить. С каждым днём я убеждался только больше, видя, как ты ведёшь себя, как разговариваешь, как знакомо говоришь о вещах, о которых мы уже рассуждали. Знаешь, всё это похоже на грёбанное дежавю. Я скорее поверил бы в то, что сплю, чем в то, что... ну... мои больные догадки подтвердились. Смешок сорвался с губ. Да уж. А Антон-то считал, что изменился до неузнаваемости. А оно вот как выходило... Впрочем, сложно было себе представить взгляд со стороны. Не то чтобы у Антона была возможность кого-то спросить. У Антона закружилось перед глазами. Ему требовалось переварить такой пласт информации, что от одной только перспективы этого пух мозг. Примешивая к этому противоречивые эмоции, сомнения, дурацкий трепет и отголоски трезвого рассудка, коктейль получался жгучий. И требующий добавки крепкого. К тому же, на данный момент у них были дела посерьёзней. Антон позволил себе отпустить мысли о том, что Рома мог бы преследовать какие-то корыстные цели. Антон... при всём желании не смог бы додумывать в этом направлении. Рома выложил перед ним всё как на духу. Право поверить в его слова всё ещё оставалось за Антоном, но... его затрепыхавшееся птицей сердце протестовало против любого иного пути. Свои более ёмкие выводы Антон может сформировать чуть позже. Для начала — очень раскатывающего, надо заметить, — этого с Ромы было довольно. Для Антона — прежде всего. Лиза ждала своего часа, казалось, не менее долго. Антону было чертовски интересно послушать, чем уже она сможет его поразить. После всего услышанного за одно утро Антон мог ожидать чего угодно. Антон поймал её пустой взгляд. Девушка нехарактерно для себя медлила, находясь на преступном для них расстоянии. Прежде, чем она начала говорить, за спиной Антона щёлкнула дверь, заставляя его неловко оступиться. Сцепленные за спиной руки очень кстати наткнулись на тумбочку. Картина, которую застал вошедший Карельский, была, наверно, той ещё. Доктор критически оглядел их троих, недоверчиво протягивая: – Это что ещё за партийное собрание? — Карельский тактически и ничуть не подозрительно встал рядом с Антоном, чуть отгораживая его, и спросил уже строго: – Почему это у моего мальчика такое выражение лица? Циммерманн, разве вы не должны были выместись отсюда ещё получасом раньше? – Мальчика? — серо отозвался Рома. – Скажешь, девочки? Антон знал, что Рома сдерживается, чтобы не закатить глаза. Карельский ворчал: – Что это за новый акт Марлезонского балета? — доктор недвусмысленно намекнул на положение Антона. – Нога шалит? Проверял как давно? – Недавно, — с непроницаемым выражением ответил Антон. Рома и Лиза послали ему скептические взгляды. Антону могло бы стать смешно с абсурдности, в которой они находились. Его заведённое состояние не могло обернуться для них ничем хорошим. Хватит... Следовало приступить к решению проблем, с которыми у Антона получится справиться. – Я надумал заехать в участок, — сказал Антон поперёк так и не вырвавшейся гневной тирады Карельского. – Лиза побудет здесь? Лиза поняла его намёк более чем прозрачно. Поняла, что он не готов был находиться рядом с ней сейчас, пока между ними разверзлась такая пропасть. После всех прожитых лет, когда Антон ничего с неё не требовал, доверяя её умалчиваниям, пара часов или даже дней погоды не сделает. Антон мог смириться с таким положением вещей раньше. Но не теперь. Не тогда... ночной кошмар подобрался так близко. Сила - прежде всего в осведомлённости, так, кажется, говорят? Для оценки их ситуации и собственного в ней положения Антона нужна была вся доступная информация. Для защиты — в том числе. Конечно же... Для того, кто слился с ложью, Антон лицемерно сильно хотел докопаться до правды. – Подвезёшь? Рома, видимо, не поверил, что Антон обращается к нему, поэтому пару секунд хлопал глазами. Отмерев, Рома энергично закивал, попутно смазывая солёные дорожки с щёк. Лиза виновато опустилась на стул. Что-то подсказывало Антону, что она просидит так до самого его возвращения. Карельский обвёл взглядом всех присутствующих. Возвёл глаза к потолку, потирая очки рукавом халата. – Вот горе мне с вами всеми, а... Езжай, прыгун, куда хочешь. Выписку потом заберёшь. И с женой твоей ничего не стрясётся, не переживай. – За Марком тоже присмотрите? — невинно запорхал ресницами, наклоняя голову. – У меня тут детский сад, штаны на лямках? – А если пожалуйста? – Через пожалуйста. – Я у вас в долгу, Геннадий Анатольевич. С этими пафосными словами Антон, игнорируя боль в ноге, легко — не очень, на самом деле, но не суть, — принял непринуждённый вид и выскользнул за дверь, обходя суровую тушу доктора. Рома последовал за ним будто в прострации. Антон не мог точно сказать, что заставило его следить за Ромой исподтишка, краем глаза. Как и замечать, казалось бы, бредовые вещи, за которые взор Антона невольно цеплялся. Походка Ромы была напряжённой, будто ему в спину вставили железную палку. Он не шёл слишком близко, но и словно бы опасался держаться позади. Смотреть на Антона он тоже не решался. Разумеется, Рома не имел представления, как ему теперь себя с ним вести. Антон тоже не знал. Как не знал и то, что им двоим со всем этим делать. – То, что ты сказал про Лизу когда-то, — начал Антон невпопад, из глупых соображений нарушить угнетающее молчание. – Было правдой? – Да. Я действительно не встречался с ней после тех детских лет... И девчонку в маске никогда бы с ней не срастил. – Она знала, что происходило между нами. Рома сбился с шага. До выхода на парковку осталось каких-то пару шагов. – Вот как, — протянул Рома с неясной эмоцией. – И она... никогда не говорила тебе о нас? – Никогда. Роме было нечего на это ответить. Посылая к чёрту всё, что кричало о необходимости держать дистанцию, Антон потянул Рому за рукав, вынуждая, наконец, выйти на свежий воздух. Зимнее солнце не могло не радовать. Серость кирпичных коробочных домов не портила общий пейзаж так, как могла бы. Так же, как и голые ветки тоненьких берёзок. Антон научился восторгаться такими вещами порою. Это было особенно ему нужно после попыток оставить этот бренный мир. Если в нём нечем было восхищаться, он удручал бы до крайности, правда? – Почему ты не спросишь? — Антон повернулся к Роме, что, как околдованный, смотрел на его пальцы, чуть сжимающие ткань куртки. – О чём? – О том, для чего всё это было. – Это была твоя идея? – Отчасти. – То есть? – Родители настояли. – Тогда мне плевать. Антон опешил, силясь уловить то, что Рома пытался ему донести. – Меня не волнует, как и почему ты жив. Мне интересно только то, что ты захочешь делать дальше. Антон хмыкнул. – Кто-то, кроме Марка, знает о... – Нет. – Больше никто не должен знать. – Хорошо. Рома отвечал покорно, не спорил. Пусть будет так. Он отошёл на несколько шагов, выискивая среди редких машин знакомую. Вернуться в тепло её салона было дико. Прошла, по ощущениям, целая вечность... «Вечно молодой — вечно пьяный… Не найдя в этой жизни покоя, Угодил в своё царство дурмана И решенье казалось простое…» Невольно вспомнились стихи, постоянно читаемые сыном Карельского во время его прогулок по больнице. Он обещал подарить Антону томик со своими творениями. Тишина была неправильной. Антон сам потянулся к магнитоле, словно имел на это право. Музыка нагнала только больше тоски. Под гнётом свинцового купола... Да... Антон предпочёл бы отключиться, свернуться в раковину... Притворяться, будто всё нормально, было, пожалуй, самым слабым его ходом. Заведомо проигрышным. Он и не пробовал. Нормально — это не про него. «Бросить всё и поддаться обману. И насытиться в упоении жадно, Вечно молодым — вечно пьяным. И пусть катится всё, что не ладно» Рома не заслуживал всего, что выпало на его долю. Будь всё иначе, Антону было бы проще с этим смириться. Он знал, как пережить боль обмана, то ощущение пустоты, когда дорогие твоему сердцу вопреки всему люди отворачиваются от тебя, строят за твоей спиной козни. Играют новый спектакль, готовят для Антона очередную роль в театральной постановке. Антон мог жить с новой маской. Он не был готов к тому, что кто-то прекрасно видел сквозь неё. Или хотел видеть то, чего за ней давно нет. Но Рома любил его. Так он сказал. Не то чтобы прямо, но уверенно, без тени сомнения, не запнувшись, не приукрашивая. И как жить с этим — было Антону неведомо. Как можно жить, зная, что твоя прогнившая тёмная душа стала для кого-то лучом света? Жить, зная, сколько горя ты принёс тому, кого даже не помнил? Жить, понимая, что ты неосознанно снова дал человеку поверить... что он вернул того, с кем их связывала история, что была для Антона под замком. Быть может, Рома не до конца осознавал, во что именно втянул себя. Молодая, яркая, сильная влюблённость засела в его нежном сердце так плотно, что, переплетаясь с чувством вины, обещанием, данным самому себе в порыве юношеского максимализма, свела с его с ума, убеждая, что по-другому быть не суждено. Быть может, Рома внушил себе, что обязан быть с ним из-за того чувства, что расцвело между ними когда-то? Заставило изводить себя, позабыв о том, что в жизни всё бывает и иначе... Что душа способна влюбиться снова, способна отпустить, сохранить лишь греющие воспоминания, а не только калечить и ранить, выворачивая наизнанку от потери... Что у Ромы есть впереди вся жизнь, которую он может прожить с тем, кто будет его заслуживать. Антон — не тот, ради кого Роме стоит перечёркивать своё будущее. Он и раньше знал об этом. Отныне всё стало только краше: Рома видел в нём не просто образ потерянного дорогого человека. Он видел в нём того, кем Антон более не являлся. Антон испугался. По-настоящему. Посчитал своим долгом сказать: – Я не тот Антон, которого ты знал. Рома едва не свернул шею, оборачиваясь. Его брови нахмурились так резко, что Антон невольно изумился такой бурной реакции. – И? Упрямый. Боги милостивые, Антон не мог облажаться сильнее, чем заново по уши влюбиться в одного и того же человека, не подозревая об их общем прошлом. – Антон, я... – Нет, послушай меня. Я не хочу никак задевать тебя. Я бы не посмел. Но... Знаешь, я не просил твоей лебединой верности. Я хочу, чтобы ты знал, что я никогда не стану таким, как прежде. Твоя преданность поражает воображение, и я... не знаю, как должен относиться к тому, через что ты прошёл ради меня. Ром, я... я не заслуживаю этого. И твоей любви я тоже не... – Блядский боже, заткнись. Антон, Арс, мне до лампочки, как тебя зовут и что ты опять разгоняешь в своей бедовой голове, от которой я без ума, но, пожалуйста, не думай, что я школьник с одной извилиной. За мои чувства ты не несёшь никакой ответственности. Всё, что я сделал, делаю и буду делать — потому что я этого хочу. Ты волен сказать мне, что я нахуй тебе не нужен, и я не пойду топиться, если ты беспокоишься об этом. Я вёл себя как мудак, манипулируя твоим незнанием, и это я не заслуживаю прощения. Но пока ты позволяешь... я буду рядом. Всегда. Ты меня понял? Ох... Пожар, заполыхавший в глазах Ромы, мог бы сжечь его дотла. Антону пора бы запомнить, насколько его... его... насколько Рома может быть эмоциональным в своей беспредельной искренности, вновь заставляя Антона наплевать на всю вселенную, ждущую за пределами машины. – Ты можешь пожалеть об этом... – Я хочу жалеть об этом каждый ебаный день. – Ты... любишь меня? Ты это говорил, да?.. – Люблю. Люблю тебя. – Что, если... если я не смогу полюбить тебя так же, как... – И плевать мне, — Рома заглушил двигатель, потянулся к нему так сильно, как только этого позволял ремень безопасности. – Мне это совершенно неважно, моя леди. Антон чувствовал себя так, словно его «я» сейчас отделится от тела, чтобы всем своим существом встретить Рому на полпути. Он прикрыл веки, моля: – Поцелуй меня. И всё. И ничего более значения не имело. Возможно, Антон сошёл с ума вместе с Ромой. Лучшее, что он мог сделать, — дать Роме собственный путь, чтобы их не связывало то, что способно утянуть Рому на дно. Антон не позволит, чтобы он пострадал. По крайней мере, это он мог пообещать. Во всём остальном... Рома не оставлял ему ни шанса. С того момента, как Антон увидел его болотные глаза. Отведённое ему время Антон потратил бы на... это безумие между ними. Антон прервался, когда серёжка Ромы запуталась в его угольных волосах. Рома засмеялся ему в губы, прохрипел: – Я стал носить их, потому что когда-то они тебе понравились. – Подкаблучник, — Антон толкнул его в грудь, отстраняясь окончательно. Участок не ждал. Антон должен был абстрагироваться, наконец, от всего, что будоражило его внутренности. Он наказал себе не думать об этом ещё в больнице, но... забудьте. С Ромой проворачивать сей трюк было невозможно. С этим они разберутся... обязательно. Рома представлял собой сплошное искрящее самодовольство. Антон закатил глаза. Ещё раз вздохнул поглубже. Вернул лицу холодную отстранённость. Пора было рассказать дяде-следователю всё, что тот пропустил.