Кошка поймала птицу

«Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,

жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.

Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;

перешел на шепот...»

© Иосиф Бродский

Стены давили своей блёклостью. Само слово «полицейский участок» ещё с детства приобрело негативный оттенок, и виной тому были его замечательные друзья, промышляющие криминальными делами. «Дела у прокурора. У меня — делишки», — обязательно пошутил бы Лёша, если б услышал размышления Антона. Он невольно улыбнулся этой мысли, удивляя сам себя. С безмолвной поддержкой Ромы по правую руку было не так уж сложно заставлять себя идти вперёд. Быть может, поэтому Антон позволил себе немного поблуждать в потёмках мыслей... Впрочем, всё хорошее рано или поздно заканчивается. Девушка за стойкой лениво подняла взгляд от экрана компьютера, дежурно спрашивая: – Здравствуйте. Чем могу вам помочь? Новенькая, наверно. Не то чтобы Антон запоминал лица сотрудников, но за бесчисленные разы посещений, как ему казалось, успел повидать почти всех. – Мне к Валерию Максимовичу, — так же нейтрально проговорил Антон. – О, — в глазах девушки блеснуло понимание. – Вы Циммерманн? – Именно. – Секунду... Я его позову. Стул скрипнул, потревоженный быстро упорхнувшей девушкой. Антон прекрасно знал, куда идти, но, покуда прямого приказа не поступит, ему ничего не оставалось, кроме как ждать. И надеяться, что следователь на месте. Наверно, стоило позвонить, чтобы предупредить... или... – Не гоношись, моя леди, — тихо усмехнулся Рома. Антон и не заметил, как невольно начал бродить из стороны в сторону. На этих обезболивающих от Карельского так легко было позабыть о больной ноге... Отражая ухмылку Ромы, Антон присел рядом на паршивый неудобный стул, чувствуя, как что-то металлическое впивается в задницу. Да уж... – Кто этот Валерий Максимыч? — поинтересовался Рома. – Следователь по моему делу. Вернее, не только по моему. Он... ведёт расследование о... — ожидаемо, чёрт возьми, Антон проглотил окончание. Рома казался удивлённым, но быстро вернул лицу спокойное выражение, видимо, чтобы передать капельку этого спокойствия и ему. Понимая, что так и не рассказал Роме, зачем они здесь, Антон, чуть колеблясь, поделился: – Я хочу рассказать ему о том, что узнал за... последнее время. Невысказанные слова про непосредственно увиденное Рома не мог не уловить. – Ты хочешь, чтобы я тоже дал показания? Эти слова не сразу дошли до Антона. А когда дошли, ему показалось, будто что-то тяжёлое ударило его по затылку. – Я бы не посмел просить... – Брось, Арс. Если будет нужно, я скажу всё, что знаю, — твёрдость, с которой Рома это говорил, не оставляла сомнений. – Ты не обязан, — не унимался Антон. – Ты не фигурант и не свидетель. – Как это, не свидетель? — Рома нахмурил брови. – Как минимум, этот урод — мой отчим, которого я знаю ой как хорошо. А как максимум... я всё ещё видел тот гараж. – Тебя опрашивали тогда? — догадка пронзила иглой. – Разумеется. Но я даже не запомнил, что видел. Только... тебя. Ничего дельного от меня не добились. Бесполезный кусок дерьма... Внезапное падение Ромы в самоненависть Антону никак не нравилось. Следуя внутренним порывам и более не желая им противостоять, Антон осторожно, ненавязчиво провёл подушечками пальцев по напряжённому колену. Рома как по команде прекратил дёргать ногой, во все глаза уставившись на него. Чувствуя себя неловко под таким пронзительным взором, Антон попытался убрать руку, но теперь уже Рома обхватил его пальцы своими, сжимая ощутимо, но не крепко. Пожалуй, для Ромы он навсегда останется кем-то, кто может рассыпаться от приложенной силы. – Не говори о себе так, — вспомнив о своём изначальном намерении, заговорил Антон, пускай и на грани шёпота. – Это уже не имеет значения. И тогда тоже не было твоей вины. Ни в чём. – Уверен в этом? В глубине глаз Ромы поднялось что-то отчаянное. Антон слишком часто стал видеть такое выражение, и оно ему тоже не нравилось. Это то, чего Антон и боялся. Быть напоминанием. Быть солью, что сыпется на пускай и не свежую, но так и не зажившую рану. – Я не знаю, что тогда было, — резче, чем планировал, бросил Антон. В его собственных глазах Рома наверняка мог увидеть стальные искры. — Но что-то я сомневаюсь, что ты был тем, кто поднёс меня ему на блюдечке. – Я... – На всё остальное ты никак не мог повлиять. Не смей думать, что ты виноват в том, что случилось со мной, — и, подражая недавним высказыванием Ромы, добавил: – Понял меня? Обескураженный, Рома несколько секунд продолжает буравить его сложным взглядом. Когда Антону кажется, что Рома вот-вот заговорит с прежним пылом, их прерывают: – Валерий Максимович вас ждёт. Я провожу. Да Антон и сам может, спасибо. Но он, конечно же, благоразумно молчит, хотя съязвить очень хочется. Но бедная сотрудница не должна становиться грушей для битья. Антон всё-таки считал себя воспитанным человеком. Воспитанным, ха. У Арсения не было тех, кто мог бы его воспитывать. В кабинете Валерия Максимовича всё пропахло табаком, как и всегда. Антон непроизвольно задерживает дыхание на пару секунд. Невольно вспоминаются слова Ромы о переносице. Как-то прежде Антон не задумывался о том, откуда там взялся небольшой шрамик, списывая это на счёт того... кого нельзя называть. Одним больше, одним меньше, Антон не придавал этому абсолютно никакого значения. Теперь же стало даже любопытно, как он умудрился его заполучить... – Завтра, никак, второе пришествие случится, — посмеивается следователь, ничуть не радуя Антона своей типа дружелюбной улыбкой и типа шикарным чувством юмора. Антону Валерий не очень нравился, но это были скорее его личные проблемы. Как никак, все события и опросы, происходившие в участке и в этом кабинете, ассоциировались у Антона только с замогильным ужасом. Потом — с раздражением, ведь он вынужден мотаться сюда, по его мнению, с больно уж частой периодичностью, что лично для него не несло никакой пользы. Следователь о его характере успел узнать во всех красках. Как и о том, что порой Антона приходилось затаскивать сюда чуть ли не силой. Так что его добровольный приход сюда воспринимался Валерием Максимовичем не иначе как восьмым чудом света. Или сколько их уже там... – А где же твоя строптивая подружка? Ах да, Антон ненавидел таскаться сюда не только из-за сложных перерываний воспоминаний. Максимыч мог быть каким угодно профессионалом с большим опытом, — в котором Антон отчего-то тоже сомневался, но не суть, — но как человек, приставленный к нему в течение последних пяти лет — неимоверно капал на нервы. Чем быстрее Антон начнёт, тем быстрее покончит с этим... – Не горит желанием видеть ваше лицо чаще необходимого, — так же искрясь от счастья, отвечает Антон и приземляется на стул, не ожидая разрешения. Рома тенью следует за ним, вставая чуть позади, но так, чтобы Антон мог его видеть. Следователь смотрит на эту пантомиму с усмешкой. – Лиза сменила пол? – Очень смешно, Валерий Дмитриевич, вы не думали податься в КВН? Мужчина всё равно отвечает лишь хриплым смешком, перебитым дымом, выходящим из его лёгких. Рома, понижая голос, требует: – Можете открыть окно? – Зачем это? – Не все люди хотят травиться никотином и помереть от рака к сорока годам. Уж кто бы говорил... Антон приказал себе держать лицо кирпичом, но невозмутимость, с которой Рома это произнёс, не могла оставить Антона равнодушной. Как и то, что сделано это было в первую очередь для него... Антон и не заметил бы, что Рома курит, если бы не увидел однажды пачку сигарет в кармане его куртки. Ну, и... Если б Марк не был болтуном. С прохладным воздухом, поступившим в тесную комнатушку, дышать стало и вправду полегче. Антон послал Роме благодарную улыбку. Следователь, выполнив просьбу, обратился к Антону: – Теперь, может, хотя бы представишь мне свою новую няньку? – Вас это не касается. – М-да, Арсений, — промычал Максимыч, усаживаясь за свой величественный стол, без преувеличения, как обременённый тяготами человек. — Проще тебе надо быть. Так всё время хмуриться будешь — лицо обратно не разгладится. – Я к вам по делу, — перебил Антон, устав слушать этот бесполезный трёп. – Как же ж по-другому. Внимательно тебя слушаю. Мужчина открыл увесистую папку, по размерам превосходящую разве что медицинскую, и проверил ручку на предмет высохшего пастика. Не став ходить вокруг да около, Антон решил обозначить главное: – Я видел его. Следователь устало вздохнул. – Конкретнее, Циммерманн. – Хозяина. Все вздрогнули. Антон — круче двух других. То, что он озвучивал нечто подобное в этих стенах, — само по себе казалось фантазийным бредом. Жестоким и беспощадным. Ручка со стуком грохнулась на стол. – Матерь божья... Повтори-ка, Циммерманн. – С первого раза не услышали? — не позабыл вступиться Рома, ничуть не смущаясь ни незнакомой обстановки, ни человека, явно выше стоящего. Антон же продолжал смотреть на следователя. Из глаз того исчезла вся весёлость, что раздражающе блестела там ещё секундой назад. Мужчина проигнорировал Рому, как назойливую муху, вцепившись в Антона цепким взглядом. Антон много раз видел Максимыча за работой. Копаясь в его деле, мужчина не мог не обрасти паршивым характером. Антон не был уверен, что кто-то в здравом уме способен вести такие дела на протяжении стольких лет. В такие моменты Антон напрочь забывал обо всей своей неприязни. Даже если он до конца не доверял ни полиции, ни конкретно Валерию Максимовичу, он не мог отрицать того, что мужчина правда... пытался во всём разобраться. Так уж получилось, что Антон был одним из немногих, способных ему с тем помочь. Как бы Антон это ни ненавидел, он не мог не ощущать груз ответственности. Его не спасёт уже ничто. Но может — уберечь других. Только за этим Антон раз за разом переступал через себя, вытаскивал себя сюда, месяц за месяцем, год за годом... чтобы хоть что-то принесло плоды. Хотя бы зерно... Что ж, кажется, Антон сорвал куш. – Ты уверен? — спрашивает следователь строго. Антон почти оскорбляется, но подавляет это, покорно отвечая: – Уверен. Голос его. Я бы не спутал. – Только голос? – Я не знаю, как... как он выглядел. Вы же в курсе. – Конечно, это конечно... Чёрт подери, — мужчина откинул ворох бумаг, зло чиркая что-то заново взятой ручкой. – Негусто, Циммерманн, совсем негусто... — выругавшись, повторил: – Точно больше ничего? – Ничего. То есть... про «волчонка» сказал, — каким образом Антон сумел это выдавить, не поёжившись, он не имел понятия. – Даже так, надо же. Так-с... — прищур следователя стал хищным. – Где видел? Когда? Несмотря на то, что Антон надеялся на оперативную реакцию, он сильно удивился тому, что... – Вы мне верите? Валерий Максимович посмотрел на него, как на только что вылупившегося цыплёнка. – Нет, шкет, в солдатиков играем, — Антон не впервые видел, как мужчина на его реплики закатывает глаза, но сейчас даже не почувствовал возмущения по этому поводу, полностью поглощённый собственным изумлением. – Верю, куда я денусь. Ты лишний раз это волшебное слово на букву «Х» даже под страхом пыток не повторишь, а тут свалился мне как снег на голову с такими новостями. Надо версию раскатывать, и думать тут нечего. Будто у нас так много их, чтобы ими сорить, как кожурой от семечек. Ну так что? Проморгавшись, Антон пробормотал: – Позавчера или вчера... Ночь была, сложно сказать, не помню. Около подъезда видел. Адрес... — Антон повернулся к Роме в поисках помощи. Рома назвал номер своего дома и подъезда. Мужчина, не сдержавшись, воскликнул: – Да еб твою греха мать! — прокашлявшись, извинился: – Не бери в голову... Но где ж ты прохлаждался-то эти дни? Почему сразу не рассказал? – Вас это не... — начал было Рома, но Антон не дал ему договорить. – Лежал в психиатрическом отделении. Липкий взгляд следователя проскользнул по его перевязанной руке, но он ничего не сказал. Наконец, Варелий Максимович счёл Рому достойным своего внимания, обращаясь к парню: – Тебе этот индивид знаком, раз околачивался около твоего места проживания? – Да, — пусть и сквозь зубы, но ответил Рома. – Это мой отчим. Миллер Альберт Карлович. – Вот это другой разговор. От этого и будем плясать. А ты, милок, кто такой будешь? – Пятифан Роман Григорьевич. Брови Валерия Максимовича вдруг взлетели по крутой дуге. – Знакомые буковки. Где я о тебе слышал? – Ваш подопечный брал у меня и моего брата показания пять лет назад. В январе двенадцатого, если припомните. Здрасьте, пожалуйста. То есть прямо вот так? – Почему не вы этим занимались? — сложив руки на груди, поинтересовался Антон. – Ты меня учить работать будешь? – У вас есть материалы о Немкове старшем? – Что? Антон понимал, что его вопрос прозвучал в меньшем случае внезапно, но ему было очень нужно узнать об этом, пока его решимость не истлела. В своё время Антон практически не пересекался с Максимычем, хотя и краем уха слышал от бандитов, что именно он какое-то время составлял компанию Тихонову в местных делах. Правда, прежде, чем Антон перешёл в среднюю школу, Максимыч уже уехал покорять N-ск по рекомендации вышестоящего начальства. Антон не знал, какое провидение благодарить за то, что это дело поручили вести не Тихонову. Да и всё равно вряд ли бы он смог... всё-таки оно было непосредственно с его сыном. И имело более широкие масштабы, нежели любое другое преступление, до этого встречавшееся не то что в их селе или районе, но и во всей области. Быть может, и стране... У Антона возникла догадка, которую срочно стоило подтвердить. – Я слышал от Лёши, что вы передавали материалы прокурору, который вёл его дело. И, вроде как, вы вели его допрос. – Всё время забываю, что ты водился с этой шпаной, — следователь помедлил с минуту, будто прикидывая, стоит ли делиться с ним чем-то подобным. – Допустим, что так. Я не имею права с тобой это обсуждать, парень, извиняй. – Его сестра была в маске, правильно? — будто не слыша, продолжал Антон. – И в гараже этого... Грача были маски... верно? Это должно быть связано. – Нашёлся мне Эркюль Пуаро. Без тебя знаю, что связано, мне поэтому это дело и отдали. Подарочек спустя десять лет подвалил, так сказать. Погоди-ка, — Максимыч комично поднял голову, наклоняя её, как привлечённый пёс. – Как ты сказал? Грач? Что-то внутри Антона завыло раненым зверем. Пальцы вцепились в обивку стула. Рома не станет прикасаться к нему. Эта непреложная истина придала Антону необходимых сил. Дала последний толчок. – Лиза рассказала, что Грач был учеником. – А Грач — это у нас кто? – следователь описал рукой неровный круг, вздыхая: – Мы не на «Поле чудес», ну, Циммерманн, твою ж... – Дед Пихто. – Вот же мелкий... – Немков это, кто ещё, — пробурчал Антон, дёргая щекой. – Какой? Теперь настала очередь Антона посмотреть на мужчину, как на дебила. – Алексей. Рома замаскировал смешок под кашель. Максимыч запустил руку в волосы с седым налётом. – Боже, дай мне сил. – Лиза сказала, что Хоз... что он дал Немкову старшему задание. Принести зверю свежего мяса. Принести жертву. – Которой стала его малолетняя дочь, — заключил мужчина с коротким хмыком. – Вот так бы сразу. Так сложно? – Мы говорили о старшем, так что я сделал ставку на вашу сообразительность. – Попаясничай мне. Пару минут Валерий Максимович грыз кончик ручки, то хаотично записывая, то задумчиво упирая взгляд куда-то сквозь пространство. Уверившись в чём-то, сказал: – Значится, живого Немкова надо снова допрашивать. Да и не только его. Может, всплывёт чего ещё... – Этого отброса-мудотчима не было в гараже, когда... мы туда зашли, — вступил Рома. Максимыч опять одарил его каким-то странным взором, словно забывал, что в кабинете вообще есть кто-то ещё. – Никто не скажет ничего нового. – Это я сам узнаю, шкет номер два. Кстати говоря, Циммерманн, — следователь кивнул на Рому и усмехнулся. – Что случилось с твоим приказом о неразглашении? – Смею надеяться, что здешним кружком всё и ограничится, — мило улыбнулся Антон. – Что-нибудь ещё? — если бы не его положение, Антон был уверен, мужчина бы уже растёкся по столу от изнеможения. По виду так, тот не спал пару ночей кряду. – Собственно, главным был Ворон. Это тоже Лиза сказала. – Ага, — голос следователя обрёл жёсткие нотки. – Могу ли я говорить, что и маска была соответствующая? – Мне приснилось, что да, — Антон почувствовал холодные мурашки. Жгучие. Будто мелкие булавки воткнулись в каждый нерв. Перед глазами на мгновенье потемнело, но он заставил себя говорить: – Но я не могу быть уверен, что это не побочки от таблеток. – Раз уж куклы носили маски, отчего бы самому кукловоду её не носить? — проговаривал мужчина вслух, но будто бы сам себе. – Пока всё неплохо складывается, Циммерманн. Это может быть полезно. Нарисовать сможешь? Антона подбросило. – Что? – Нарисовать. Если смогёшь. – Мои прошлые каракули вряд ли чем-то вам помогли... – Это уже нам решать, — дразнясь, но в то же время серьёзно просил Валерий Максимович. – Не наглейте, — прошипел Рома. – Я человек терпеливый, но и ты сильно не распускайся, малец, — мужчина позволил себе суровую усмешку. – Я не с тобой беседую. Тебя вообще здесь быть не должно, но ради Антона я на многое закрываю глаза. Не заставляй меня вышвыривать тебя отсюда. Антона. Воистину, как же презамечательно сложилось, что они с Ромой успели всё обсудить перед тем, как... Вернее, не совсем всё, но... Ох, вышел бы номер... — Валерий Максимович, — недовольно произнёс Антон, недвусмысленно намекая. – Каюсь, парень. Прости старика, — мужчина опять скользнул взглядом по его покалеченной конечности, которая, видимо, никак не могла не маячить. Шумно выпустил воздух, качнул головой. – Ладно, что я, нелюдь, что ли, какой? Как оклемаешься, тогда и... рисуй, коли захочешь. Только уж постарайся. Потом на аукционе продадим. Неловкую попытку подбодрить Антон оценил, но показывать это не собирался. – Если я застрелюсь у вас в кабинете, вас сильно наругают? – Только попробуй. Единственным, кого Антону было жаль в этой ситуации, так это Рому. Он не заслуживал таких качелей. Поймав его беспокойно движущиеся пальцы, Антон поймал нервный, но стойкий взгляд Ромы и не смог сдержать тёплой улыбки. Такое чувство защищённости и вправду... слишком непривычное, но приятное, чтобы Антон быстро к нему привязался. Их обмен влюблёнными улыбками прервал звонок телефона третьей личности. Валерий Максимович с помрачневшим выражением лица выслушал кого бы то ни было по ту сторону трубки и отозвался дежурным: «Есть, понял». Положив рабочий телефон, произнёс: – Не хочу прерывать ваше необычное свидание, но у меня дела. – Что насчёт... — Антон не сумел закончить, но следователь его, надо же, понял. – Твои показания, безусловно, важны, но задерживать человека только из-за голоса мы не можем. Нужны более весомые доказательства. – Но я... – Я верю тебе. Но я обязан сомневаться, чтобы всё вышло как надо. Если мы задержим не того, никому от этого легче не будет. – Понимаю. – Установим слежку, понаблюдаем. Дальше будем думать. Это уже не твоя головная боль. Ты сделал всё от себя зависящее и даже больше. – Вы меня, что, успокаиваете? – Пытаюсь. – Он был рядом со мной, — Антон не знал, почему признавался в этом. Но что-то в том, как говорил Максимыч... отозвалось в нём спрятанным под пеплом ребёнком, что был похоронен в том гараже под заячьей маской. – Я не знаю, как жить, когда он так близко. Рома сжал его пальцы сильнее. Следователь согласно промычал. – Выделю сопровождение. Тебе, — указывая на Рому, – советую в квартиру не возвращаться. Контакт поддерживать по желанию. Спугнули, не спугнули, уже неважно. И это, да... С братом твоим тоже поговорить надо будет в случае чего. И с тобой бы тоже желательно. Чуть что, сразу звони, — повернувшись обратно к Антону. – Постараюсь к вечеру всё организовать. Есть, где безопасно подождать? – В больнице посижу. Меня ещё не выписали. – Чудно. – Мне передать «привет» Геннадию Анатольевичу? Следователь, закрывая за ними дверь своего драгоценного кабинета, только проворчал что-то невнятное, грузно шагая по коридору. Антон понял, что всё ещё улыбается и держит Рому за руку. Указательный палец левой руки очертил кончики губ, силясь опустить их вниз. Антону казалось, что он медленно проваливается под толщу воды. Но нежная хватка Ромы помогала ему дышать. – Почему ты ни слова не сказал о Курте? Этот вопрос был настолько неожиданным, что Антон тут же вынырнул. Если бы он в самом деле находился под водой, от его чёрных волос сейчас полетели бы брызги: настолько резко он поднял голову. – При чём здесь Курт? – То, что он сделал с тобой. – Ах, это... Признаться, после событий того злополучного вечера поползновения Курта были детскими шалостями. – Всё обошлось, — пожал плечами Антон. Что ж, он не ожидал, что Рома замрёт, заставляя остановиться и его. Рома не повышал голос и не нависал над ним, но распознать льющуюся ярость можно было так же просто и по потонувшим в черноте зрачкам, и по напряжённой позе, и по скрежету зубов, когда Рома сказал: – Что значит «обошлось»? — Рома положил руки на его плечи, прошёлся по всему его телу как-то суетливо, неспокойно. – Он трогал тебя. Он хотел... – Я не дал ему отпора, — отвечал Антон, не в силах отвести взгляд, когда Рома так его спрашивал. – Если бы я не был таким жалким, я бы дал ему по лицу. С лица Ромы сошли все краски. – Арс, что ты говоришь... – Курт давно ко мне приставал, не бери в голову. Такие, как он, слишком упрямы, чтобы принимать отказ. Казалось, Рому ничто из этого ничуть не успокаивало. – Я его, блять, прикончу. Антон рассмеялся. Не время и не место, хотя... как будто для подобных откровений вообще существовали подходящие условия... Ноготь задел линию шрама. Антон прошептал: – Хуже, чем с ним, уже не стало бы. Нет места, которое он не забрал себе. – Он... тебя... – Не знаю, — сквозь смешок. – Но я думал, что меня разрывает изнутри. На моих бёдрах есть его следы. И на... – Арс, не надо. Глаза Ромы всегда такие выразительные. Как картина или чёрно-белый фильм. В них дрожит скорбь. Гнев. Горькая обречённость. И противоречащая ей решимость. – Мне так жаль... Так жаль, Арс... Антон не помнит, как прикасается пальцами к бледному лицу. Кожа с той стороны щеки, где нет шрама, такая мягкая. Окрыляющее ощущение. Рома не должен пачкать свою прекрасную кожу солёным. Не из-за него. – Я достался тебе таким порченным... Что же ты будешь со мной делать? – Не смей. – Я не хотел, чтобы Курт прикасался ко мне. Не хочу приндлежать кому-то, кроме тебя. Рома поднял глаза к потолку. Антон слышал, как тяжело его дыхание. Антон ненавидел, что заставляет его волноваться. – Ты не принадлежишь мне, Арс. Не принадлежишь никому, слышишь меня? Никто не смеет это оспаривать. Никак. Наклонив голову, Антон спросил: – Ты не хочешь, чтобы я был твоим? Взгляд Ромы панически забегал. – Не так. Не в том смысле, в котором ты думаешь. Ты не... Ты остаёшься со мной рядом, понимаешь? Если ты того хочешь. Но я не держу тебя и не заставляю. Я тобой не распоряжаюсь, не принуждаю и не... — Рома оборвал себя на полуслове, сорвавшись на резкий выдох, подозрительно похожий на всхлип. – Арс, боги, я больше никому не позволю прикасаться к тебе. Я обещаю, я... – Напрасно. Ты же не можешь знать, когда очередной кошмар упадёт на мою бедовую голову. Собственная шутка была такой вымученной и убогой, что в любое другое время Антон сморщился бы от того, что выпалил, но сейчас... он плохо себя контролировал. Мысли беспорядочные и бредовые. Чёртовы успокоительные... Вот почему Карельский настаивал на том, чтобы после их применения какое-то время ещё побыть в койке... – Ром, я не знаю, что несу. Прости. – Не извиняйся. Тебе не за что. – Я не хотел тебя оскорблять. – Ты этого не сделал. – Я... Я не хотел того, что Курт пытался сделать... Я не стал бы... – Я знаю, — руки Ромы дрожали, когда он взмолился: – Могу я обнять тебя? Антон, подумав, кивнул. Окружение, что Рома организовывал всем собой, было не клеткой, а коконом. Его. Лилии. Антон чихал бы от живых цветов, но след духов на одежде Ромы нёс лишь отголоски. Сладкие. И ностальгические нотки древесных опилок. Рома верно подметил, когда говорил об его отце. Теперь Антон понял, что это было. Как бы всё ни складывалось в настоящем, ничто не способно заставить Антона разлюбить этот смолистый, сочный и влажный привкус ладана. Свеже спиленное дерево даёт потрясающий аромат. А древесные угли так хорошо горят... – Ты злишься. Почему? — пробубнил Антон, не отказывая себе в удовольствии повести носом. – Ты обвиняешь себя в случившемся. Ну, а ещё хочу оторвать Курту руки. И причиндал отрезать тоже к хуям собачьим. – Я считал, что ты подумаешь, что я... изменил тебе. Рома саркастически хмыкнул. – О да. При виде тебя, скукожившегося на полу с расстёгнутыми штанами, и этого еблана, трясущего тебя как мешок с картошкой, первое, о чём я подумал, это о том, что мой парень мне изменяет. Конечно. Антон сделал попытку закатить глаза, но в его положении это было не так-то просто. – Когда ты так описываешь... Какая-то бабулька, проходившая мимо, ахнула при их виде и запричитала что-то о Сатане, грехах и их замаливании. Кажется, она даже перекрестилась. Антон рассудил, что им точно пора. А ещё Антону не помешал бы его телефон, но проблемы должны решаться по мере их поступления. Рома то и дело поглядывал на него с чистым волнением во взгляде, титаническими усилиями, судя по всему, заставляя себя отрывать от него глаза, чтобы смотреть на дорогу. Антон не знал, что обязан чувствовать по этому поводу. Как будто он мог расклеиться по швам, если Рома позволит себе отвлечься... Антон не стал бы отбрасывать эту идею. Он всё ещё не был до конца уверен, что на самом деле съездил в участок. Что в самом деле услышал от Ромы... всё это. Что между ними больше не было секретов. Во всяком случае, их стало значительно меньше... Кожа натягивалась. Её оболочка сдавливала внутренности. Разве хоть кто-то способен спасти его от неизбежного? Антон считал, что - нет. Ему нужно лишь обезопасить Рому до того, как тень настигнет его. До того, как его взору будут доступны только две узенькие прорези. До того, как к густому запаху древесины примешается запах железа и... – Антон! Быть может, он спит? Как давно? Сколь долго? Гул прекращается. Антон не может понять, где находится. Что-то сдавливает его грудь, мешая дышать. Антон старается не издавать ни звука. Тесно. Душно. Неправильно шумно... Что это? Кто зовёт его мёртвым именем? Почему Алиса осмеливается звать его так? – Антон, пожалуйста, перестань. Антон ведь и так не шевелится, не двигается... Что навлекает его гнев? – Что я делаю не так, Хо... Некто прерывает его едва ли не отчаянным криком. – Блять, нет! Нет, нет, нет... Под ухом что-то щёлкает с оглушающим стуком. В лицо дует морозный ветер. Можно сказать, чуть отрезвляюще. По крайней мере, Антон может видеть перед глазами мешанину из серого и белого цветов. Чёртовы линзы... – Антон, это я, — Рома держит руки на виду, стоит на расстоянии пары шагов. Так близко, но так далеко. – Арсений, — поправляет Антон, не способный воспринимать себя как-либо иначе. Там, где ещё существует Антон, его не ждёт ничего, кроме разрушающей боли. – Конечно. – Где мы? – Почти у больницы, — Рома отводит взгляд на гудящую дорогу. Антон понимает, что они, должно быть, остановились на обочине. – Ты просто... ты стал сдирать кожу, и я не знал, что делать... – Всё в порядке, — Антон не любил это выражение, как и Рома, очевидно, но ничего иного предложить сейчас не мог. – Голова как цемент... Такое бывает. – Твои таблетки с собой? – Не помогут, Карельский и так мне что-то уже вколол. Это от нервов, — Антон слабо усмехнулся. – Слишком много дерьма. Сумасшедшим так напрягаться противопоказано... – Ты не сумасшедший, — недовольно. – Правда? После всего, что ты увидел? – Я тебя не слышу, — Рома совсем по-детски закрыл уши руками и тоже усмехнулся, только куда более криво. Хотя, кто знает, может, и на губах Антона было то ещё зрелище. – Поехали, Ром. Старик придумает, что со мной делать. Рома постарался закрыть дверь как можно более бесшумно. Посмотрел на ремень безопасности на сидении Антона, болтающийся бесполезным грузом, цыкнул и скрежетнул ключом. – На твоём месте я бы и не так спятил, — ляпнул Рома спустя какое-то время. – Извини за то, что я... – Ты запретил мне извиняться, моя леди, вот и я тоже запрещаю. Музыка, льющаяся плавным строем, стала неким компромиссом. Рома хорошо знал его вкус. По крайней мере, это было хорошим моментом. Хотел бы и Антон знать его так же хорошо... Каким же предсказуемым сам Антон должен был бы быть, раз даже спустя пять лет всё то, что Рома знал о нём, всё ещё имело место быть?.. Нечестно... Антон не совсем понял, когда начал терять над собой контроль. Ещё у следователя? Или после воспоминаний о Курте?.. Его ничтожный шёпот был ничем в сравнении с ним, но это слабо утешало. Антон всё ещё мог чувствовать хватку на бёдрах, те скрытые порезы и некогда кровоточащие полосы, которые никто не видел... кроме него. Что-то в этом было запредельное даже для Антона. Это что-то сломало его больше, чем он думал. Он полагал, что может уберечь себя от этого. Как здорово, что судьба привыкла напоминать ему, что он не может ни черта... Проще было вернуться к мыслям о Роме. Среди них Антон мог тонуть лишь в неумолимом чувстве вины за то, что стал частью его жизни. Гордый, терпеливый, невыносимый... Он был кем-то, кого не могло существовать для Антона. Он не рассчитывал, что Рома отступит. Не после стольких лет поисков и надежды. Антон не хотел его отпускать. Потому что Антон всегда был жадным до всего, к чему привязывался... Страшный грех. Антон обязательно расплатится за него... А ещё Антон всегда был трусом. Чтобы бояться собственного отражения. Чтобы бояться оборачиваться, слыша шаги за спиной. Чтобы бояться умереть в одиночестве. Больничный воздух пропитался спиртом. Антон бы пошутил по этому поводу, но ему было как-то не до этого. Карельский не успел произнести ни слова, заставая их парочку у главного входа, когда Антон просипел: – По-моему, мне хуёво, доктор. Без поддержки Ромы он ощущает себя тряпичной куклой. Словно в его ногах не хватает парочки шарниров, чтобы было, чем прикрутить его к точке опоры. Прикосновения Карельского грубые, но знакомые, как и аромат дешёвого растворимого кофе, всегда идущий за доктором следом. – Опять перемудрил с дозами, — различает Антон ворчание Карельского, когда тот укладывает его на ту же койку. – Говорено же было, больше прописанного не пить. – Уколы я сам себе не делал, — лепет Антона доктора совершенно не трогал. – Молчи, горе ты луковое. Тебе ничего не рассчитаешь с такими анализами... Попёрся в полицию ещё, правильно, мало же нам кутерьмы с твоими... — Карельский на секунду запнулся, а потом разъярился пуще прежнего: – Это что ещё такое? Я тебе пальцы свяжу, чтобы не лез ими, куда не надо. Ишь что удумал... – Я должен был рассказать... я... – Всё, что ты должен, это молчать и слушать, что я тебе говорю. Что ты мне клятвенно обещал, когда уходил отсюда? А, герой непрошенный? – Но я... – Угробить себя хочешь? Не в мою смену, ребёнок. Дяди в форме без тебя разберутся. – Рисунок... я мог бы... – Твоими рисунками в пору пугать непослушных детей. Я ещё тогда этим идиотам сказал, чтоб не вздумали с тобой о таком болтать, а им хоть бы что... Вот же сукины дети! – Но я вспомнил... – Всё, т-ш-ш, кому говорю. – Мне больно лежать. – С чего это вдруг? — мужчина в белом халате от такого заявления сдвигает очки к переносице. – Мне кажется, будто... — по солёной капле, затёкшей на язык, Антон понял, что плачет. – ... будто тянет, как тогда. Там всё зажило, я знаю, но... Больно. Такого же не может быть, но мне... Карельский молчит, и это неправильно. Антон открывает глаза и видит, как рот доктора становится одной тонкой линией. Он заканчивает менять повязку, отстранённо делает очередной укол, спрашивает: – Заявление? – Нет. – Почему? – Он не успел. Это неважно. – Твой Ромео с тобой бы явно поспорил. Антон и без него это знает. Правда всегда убийственна в своей силе. Антону перед ней не устоять. – Спи. Тянет сказать, что у него не получится, но вещества, которыми управляет Карельский, безотказны. Что-то такое убойное, что сваливает его в любых состояниях. Антон так легко бы к этому пристрастился... Забвенье слишком сладкое, чтобы добровольно от него отказываться. – Я входил вместо дикого зверя в клетку... Просыпаться со стихами раньше входило у него в моду. До тех пор, пока не переквалифицировалось в засыпание под них Лизы. Он нуждался в ней сильнее, чем не доверял. Её темнота поглощала другую. Меняла чёрный цвет на другой чёрный, но необъяснимо другой. – Из забывших меня можно составить город... Чувство голода прорывается помимо прочих. Кажется неуместным, животным. Антон говорит медсестре позвать Карельского. Тот приходит быстро даже для себя. – Отобедать желаете? — смеётся мужчина. – Кофе. – И? – Кофе. – Два кофе? Антон не считал таким мелочным, чтобы бросаться подушками, но сейчас он как никогда жалеет, что его конечности непомерно вялые, чтобы выкинуть нечто подобное. – Пока не поешь, из палаты не выйдешь. Вот ещё. Как по классике, их прерывает шум. Карельский прикрывает глаза, бубня: – За тобой что, ездит персональный табор? Компанию вернувшемуся Карельскому составляет перечень знакомых лиц. Антон устал удивляться, так что он лишь бесстрастно смотрит на выставку перед собой. На манеже всё те же... Доктор удаляется с серым лицом. Марк выглядит так, будто с секунды на секунду зальёт больницу слезами. Видимо, Рома основательно с ним поговорил... – Арс, — Рома ловит Марка, сделавшего шаг по направлению к постели, под локоть, удерживая. – Мне так жаль, я не знал... я... — парень всё-таки заходится в хрипе, икая через каждое слово: – Если б-бы я знал, я... о б-боже... М-мой от-тец сделал в-всё эт-то с тобой... Антону его жаль даже больше, чем он разрешает себе, но для его раздолбанной башки для такого ещё чересчур рано. – Марк, давай позже всё обсудим. Прошу, — его речь звучит так же устало и кисло, как он себя и воспринимает. – Твой отец? — вздёргивает бровь Кирилл, изучая физиономию Антона мрачным взглядом. – Я бы хотел кофе, — повторяет Антон. Его своеобразному сопровождению приходится потакать его желанию, как и приберечь свои вопросы на потом. Должно быть, за всё это время они знатно вынесли Роме мозги. Но ведь их друг цел и невредим, и поводы для беспокойства должны были улетучиться, разве нет? – Живой, — протянул Бяша, избегая смотреть на него дольше пары секунд. – Что с тобой стряслось после клуба? – Рома с тобой не поделился? – Говорит, ты сам брякнешь, если захочешь. – С чего бы тебе печься обо мне? — недоумевает Антон вполне искренне. – Я ушатал эту немчуру, так что просто интересно. Момент прострации стоил Антону окаменением ноги. Прошипев, Антон бросил: – Спасибо, но никого из вас это не касается. – Уверен? – Бяша. Осаженный Ромой, Бяша фыркает, но затихает. Марк практически повис на руке брата, бредя за чисто по инерции. Соблазн прогнать их всех к чёртовой матери и остаться с Ромой наедине был силён, но придётся немного подождать. – Где Лиза? – В вестибюле. Сказала, что виновата перед тобой, — ответил единственный человек, с которым Лиза поделилась бы этой информацией. Глупая. – Покажешь? На растерянные и непонимающие рожи остальных троих... ну, ладно, двоих присутствующих, исключая Марка, который находился где-то не здесь, Антону было абсолютно по боку. Их сюда никто не звал. Ну... по крайней мере, Антон. К сожалению, раньше, чем лицо своей прекрасной жены, Антон увидел за углом другого нарушителя его спокойного сна. Вселенная, что, издевается над ним? Помяни дьявола, что называется. Три незваных гостя. Руди будто бы является светлым пятном на фоне грязи, и только поэтому Антон удерживает подобие светской улыбки, когда юноша неловко машет ему. Откуда бы Руди знать что-то о нём? Разве что только... Черты лица парня рядом отдалённо, но напоминают Антону некогда хорошего и милого друга, коим являлся Рикерт. Антон остерегается предполагать, но что-то подсказывает ему, что это — Хейн. Брат, о котором Антон слышал из рассказов Руди. Что ж, Хейн походил на того, кто играл бы типичного арийца в военных фильмах. Хоккеист, если Антон правильно помнил. Досадно, что ему так и не довелось увидеть ни одной его фотографии. Как и доползти до матчей студенческой лиги. Что угодно заняло бы его голову лучше, чем третья персона. А Антон-то надеялся, что Руди разорвал с ним все связи. Их конфликта целиком Антон никогда не знал, но, учитывая паскудство Курта, произошло что-то явно несахарное. Теперь Антон был в этом кристально уверен. – Арсений, доброго дня, — рассмеялся Курт, делая движения ему навстречу. Что-то в крови Антона покрылось льдом. – Что тебе нужно? Слишком много людей, чтобы Антон оценивал ситуацию. Хаотичность никогда не заканчивалась ничем хорошим. Рома двинулся вперёд, пытаясь отгородить его от компании напротив. Бяша, глядя на реакцию друга, повёл шеей, мгновенно ощетинившись. Хейн или не Хейн, кем бы он ни был, поднял руки в миролюбивом жесте. Курт продолжал приближаться, как ни в чём не бывало. Вспышка рыжего ослепила ярче майского солнца. Два выдоха спустя Лиза стояла перед ним, вооружённая своим фирменным атрибутом. Сквозь прорези маски Антон чётко мог видеть её лисий оскал. Курт не мог знать, что ждёт его от этой хрупкой на вид фигуры. Когда же Лиза одним широким движением сбила его с ног, оседлала и прижала лезвие к шее, весь мир будто бы оцепенел. Кроме рыжеволосой девушки, ласково шепчущей: – Так вот, кто разбудил тени моего дорогого мужа, да?