Кошка поймала птицу

«Нежнее нежного

Лицо твоё,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твое —

От неизбежного»

© Осип Мандельштам

Лиза слегка лукавила. Часть теней Курт, конечно, разбудил, но... Для всех присутствующих могло бы сложиться впечатление, что именно Курт довёл Антона до психиатрического отделения. Забавно. Откуда Курт выяснил, что он здесь, Антон вполне мог предположить: связей у того в городе было немерено... Но сейчас у Антона было дело поважнее. Если он не вмешается, чудесный пол больницы, переживший несколько десятилетий так точно, зальётся багровой лужицей. У всех невольных зрителей может также сложиться впечатление, что Лиза только запугивает или угрожает... Антон знал, что Лиза в самом деле его убьёт. – Лиза, — позвал Антон со всем собранным спокойствием, на которое был способен. В наэлектризованной тишине его голос прозвучал, как удар колокола. – Отпусти его. – Почему бы мне, дорогой друг? — Лиза не поворачивала головы, и её надутая в искреннем недоумении губа представлялась Антону как никогда ярко. – Разве хорошие мальчики не знают, что звери могут кусаться? Разве умный мальчик тронет зверя, который носит клыки? — лезвие надавило на шею. Курт напрягся так сильно, что его побелевшее в первичном ужасе лицо пошло алыми пятнами. Полоски вен казались такими тонкими. Антон мог представить хруст хрящей... – Нападать на раненое животное — ещё хуже, чем на крупного хищника. А, знаешь, смертный, отчего? — Лиза наклонилась к перекошенному от ужаса контуру, в который будто бы размылась физиономия Курта. – Раненая зверушка никогда не живёт сама по себе. За ней следит что-то страшнее. Намного-намного страшнее. Антон не видел, кто позади него двинулся. Сделал ли шаг, дёрнул ли рукой, было плевать. Антон шикнул: – Замрите. Ни звука. – Какого хуя... — кажется, это был Кирилл, перебитый приглушённым испуганным писком Марка. Курт попытался пошевелить ногой. Что это было, судорожной попыткой вырваться или атаковать, было уже не важно. Для Лизы это стало всё равно что приглашением. Если б её зрачки могли, Антон уверен, они бы в этот миг превратились в две щёлочки, сфокусированные только на жертве. – Лиза, нет, — вновь позвал Антон, не повышая голос, но оставляя его твёрдым. – Падаль растаскивается на куски. Медленно и долго. Где ты вскрыл швы моего дорогого мужа? – Лиза. – Он посмел! — девушка сорвалась на крик, наконец, оборачиваясь к нему. В её глазах стояла мука. Мука противоречия между инстинктом, вплетённым в неё обещанием, и его прямой просьбой. – Позволь мне помочь. Позволь отплатить. Я должна... Я не могу... – Не нужно, — Антон встретил её взгляд, яростный и отчаянный. – Мне это не нужно. С пушистых ресниц скатились слёзы, затекая под ткань маски. Лиза взглянула на Курта с такой ненавистью, что у Антона перехватило дыхание. Девушка швырнула нож, что с глухим звоном ударился о стену. Её плечи начали мелко дрожать. Сглотнув тугой ком, Антон просипел: – Иди ко мне. Что-то невидимое, державшее Лизу всё это время, оборвалось, испарилось. Она вскочила и буквально упала в его объятия, преодолев разделявшее их расстояние за доли секунды. Антон осторожно поднял пальцы, чтобы заплести их в рыжие волосы. Лиза сжималась в него с такой силой, будто хотела, чтоб нечто поглотило её прямо туда. Его дорогая подруга хотела спрятаться не только от мира, но и от самой себя. И его всегда надёжных рук в данный момент было непозволительно мало. Очухавшись, Курт перевернулся на живот и, с трудом встав на колени, зашёлся в хриплом выплёвывании воздуха. Взгляд Антона вмиг покрылся коркой льда. – Убирайся отсюда. Повторять в кои-то веки не пришлось. Чего бы ради Курт ни припёрся сюда, получив шанс, тот незамедлительно поднялся на шатающиеся ноги и, не оборачиваясь, разве что не полетел по коридору. – Я виновата, дорогой друг... Я не могу защитить ни тебя живого, ни тебя мёртвого... Прости меня... Прости меня... Антон собирался убить того, кто рассказал ей о клубе. – Прошу, перестань, — они не были дома, чтобы Антон мог просто отнести её в комнату, закрыть дверь и позволить обнимать себя до тех пор, пока нестройный поток кошмара не уляжется. Не заснёт, оставив в покое. – Тебе не за что извиняться. Я не хочу, чтобы ты пачкала руки. Особенно из-за меня. – Я по самую макушку в крови, дорогой друг. Хоть одна капля могла бы стать правильной. – Это не стоит того. – Лжец... За всё будет заплачено... Я отплачу... Знаю, что отплачу... Лиза обмякала в его хватке, и Антон подхватил её на руки. Карельский прибежал на непонятный гомон очень вовремя. Антон поставил бы на то, что медсестра, шедшая где-то мимо, с перепугу доложила ему о заварушке. На месте доктора Антон бы уже поседел бессчётное количество раз. Или кого-нибудь прихлопнул. – Знаете, Циммерманны, я ни секунды не сомневался, что вы что-нибудь натворите, — грозный взгляд мужчины наткнулся на их, как он когда-то выразился, «позу уязвимости», и в его глазах тут же загорелся аналитический блеск. – Что стряслось? Антон мазнул глазами по валяющемуся ножу. Карельский проследил за ним. Оглядел собравшуюся толпу и их побелевшие лица. Сжав пальцами переносицу и издав нечеловеческий вздох бренности, мужчина спросил: – Мне звонить в морг? Против воли Антон прыснул и слабо мотнул головой. Плечи доктора, казалось, чуть расслабились. Он кивнул в сторону палат, среди которых находится и антоновская. Палаты одиночные, но ничего более, кроме как положить Лизу в ближайшей, предложить нельзя. Так же, как и годами раньше. Возвращение на круги своя, не иначе. Лиза держит его за руку стальной хваткой, но под успокоительными, что суетящиеся врачи ей вкалывают, слабеет и закрывает глаза, постепенно проваливаясь в нежеланный сон. Лиза переносила снотворные и любые другие психотропные препараты хуже него и слезала с них радикально, будто сам факт их употребления наносил ей личное оскорбление. Факт того, что какая-то таблетка может влиять на её естественные реакции, приводил Лизу в бешенство и отчаяние. Антон будет долго корить себя за эту вынужденную меру. Но после нападения на человека у персонала не было другого выхода. Антон понимал это, даже если не поддерживал. Его милой жене будет лучше отдохнуть. По крайней мере, так. Выходя из палаты с чувством пережитого апокалипсиса, Антон вот ни разу не поражён, встречая всю шоблу, прибавившую немецкую диаспору в отдалении, отчего-то оставшуюся после всего... что случилось. Рома протягивает ему стаканчик с дымящимся кофе. Антон знает, что там двойной латте с кучей сахара. Он хочет целовать Рому до потери сознания. Невыносимо. – Концерт окончен, — бурчит Антон, с наслаждением – наконец-то, боже правый, — смачивая горло любимым, драгоценным, дешёвым кофе. С пенкой, ну прелесть просто! – Пиздец, — ёмко и лаконично выразился Кирилл, садясь на твердющий стул. – То есть, — Бяша сделал ощутимый по своему недовольству шаг вперёд, пускай и остановился под пристальным взглядом Ромы, – ты хочешь сказать, что мы типа должны сделать вид, что всей этой ебанины не было? – Меньше знаешь, крепче спишь. Антон отхлебнул из стаканчика, глядя красноречивым взглядом из-под ресниц, который говорил только одно: обсуждения не видать, информация — конфиденциальна. – Заебись, бля, ты придумал. Тебе самому ваще норм — жить с девкой, которая тебя ночью может напополам хуйнуть? Антон сузил глаза, понижая тон: – Ты говоришь о том, о чём не имеешь ни малейшего представления. Лицемерно, правда? Отсылку к фразе, брошенной самим Бяшей, он сам, конечно, распознаёт. Цедит что-то сквозь зубы, но в его глазах мелькает нечто такое, что Антон не может понять. Как быстро он разучился читать своего некогда лучшего друга. И вправду, в закрытость Бяша рядом с ним никогда не играл, чтобы у Антона было поле для практики... – У тебя с башкой такие же проблемы? — фыркает Бяша, задерживая взгляд на его щеке. Антон подавляет порыв прикрыть шрам рукой, изгибая губы в кривой ухмылке. – О, в моей голове много всего. Боюсь только, что не по твою честь. – Так, всё, хорош, — Кирилл встал между ними, выставляя руки, больше, правда, чтобы перекрыть Бяше обзор на Антона. Бяша отшатнулся от прикосновения друга, дёргая плечами. Кирилл вздохнул: – Это не наше дело. – Не наше? — в голосе Бяши появился яд. – Дядюшка Альберт оказался в этом замешан, Марк вчера чуть в соплях не утопился, а это чучело со своей девочкой-психопаткой спелись с Ромой весёленькой кучкой. Ты внатуре так думаешь, Кир? Разуй, блять, глаза. Марк, до этого молчавший, сделал неопределённый жест рукой. – Прекрати, Бяш. Ты не... – Я — что? Опять чего-то не знаю, не понимаю? Ну так, может, потому что я, по-вашему мнению, видать, совсем тупой, раз мне можно нихуя не рассказывать, да? Слов же русских я не секу, на? – Я не это хотел сказать. – Себе в зеркало попизди больше, — Бяша обернулся к Антону снова, сверкая хищной улыбкой, которая рвала что-то в груди Антона неведомым образом. Бяша никогда на его памяти не обладал такой. Он всегда был колючим, но ранимым, со своей скрытой мягкостью, которая была приятнее любой пуховой подушки. В улыбке этого... Алтана не было ни капли неуверенной уязвимости, сопровождавшей Бяшу на каждом шагу. – А кому-то пора перестать на него пенять, коли рожа кривая. Лёшины фразочки Антон узнал бы везде и всюду. Они бывали колкими, но оставались безобидными. Сейчас, против воли, Антон вздрогнул. Пускай почти невидимо, но Рома наверняка заметил что-то или в его взгляде, или в его изменившейся позе... Рома, до сей поры позволявший Антону разбираться самостоятельно, тем более, со своим другом, больше не медлил. Он очутился перед Бяшей неумолимой стеной, барьером, если бы Антон был более метафоричен. – Что ты сказал? – А что я сказал, Ромыч, на? — Бяша смотрел на Рому снизу вверх, но его прорвавшаяся к сердцу ярость обиды делала своё. – С каких пор тебя ваще волнуют какие-то чуваки из клубов? Или где ты его там подцепил... Бяша не договорил. Рома одним движением сжал ворот его кофты. Сжал с силой, заставляющей ткань трещать. – Ты с первого раза не понял? — голос Ромы был вкрадчивым, стелющимся по воздуху обманчивым спокойствием. Но одно лишнее движение — и стрела вылетит. – Не смей так о нём говорить. И трогать даже не думай. – Здорово, братан, — даже будучи схваченным, Бяша не растерял пыл. Казалось, разъярился только больше. – Сперма в голову ударила? Поздравляю, дружище, совет да любовь. Мало тебе было, да? Да ты хоть посмотри, с кем связался! — Бяша указал на Антона, словно тот являл ответ одним своим видом. – Твой отчим, как выяснилось, чьи-то кишки на крючки наматывал. В том числе, твоего ненаглядного. Во, крутяк, а? В глаза-то не стыдно смотреть? И как же так совпало-то, да? Чудеса, блять, да и только. – Они сами разберутся... — попытался успокоить Кирилл, осторожно кладя руку на напряжённый кулак Ромы. – Если этот придурок тоже откинется, Ромыч, ты хоть представляешь, что с тобой будет? Бяша выпалил это и захлопнул рот со слышным стуком зубов друг от друга. Рома чуть качнулся назад, будто слова Бяши ударились о него физически. Антон в эту секунду, кажется, начал осознавать причину затеянной Бяшей тирады, пускай и не совсем санкционированной. Антон был уверен — Рома понял тоже. Если брать во внимание, как глаза Ромы наполнились чем-то, сродни трогательной жалости. – Что ты в нём нашёл, братан? — продолжил Бяша уже заметно тише, с подозрительным придыханием и блеском в глазах. – Думаешь, это того стоит? Рома прикрыл глаза, медленно разжимая пальцы. Вместо этого он положил руку Бяше на плечо, сжимая всё так же сильно, но уже с совершенно другим намерением. – Я уверен, Бяш. А ты? Готов мне поверить? Марк и Кирилл наблюдали за ними, затаив дыхание, не иначе как за проплывающими акулами в океанариуме. Бяша шмыгнул носом, яростно растёр глаза, толкнул Рому в грудь и буркнул: – Хуй с тобой, Ромыч. Ты, походу, на, тоже больной на голову. Бяша выставил ладонь, которую Рома моментально отбил, посмеиваясь. Кирилл закатил глаза. – Как бы мило это всё ни было, чуваки, — Кирилл мотнул головой в сторону Антона, попивающего свой латте за спиной Ромы, – хотелось бы совсем чуточку, знаете, контекста?.. Самую малость. Иначе у меня фляга скоро засвистит... – Поменьше по барам шляйся, на, новости пропускать не будешь, — усмехнулся Бяша, по инерции уклоняясь от подзатыльника. Антон обменялся с Ромой взглядами. Антон не кивнул, но глубоко моргнул. Он и сам понимал, что отвертеться хотя бы от базовых объяснений не получится. Антону было бы плевать чуть больше, если б это были совершенно чужие ему люди, но даже так... Они искренне волновались за Рому. Если Антон и мог ради кого-то вывалить немного информации, то ради Ромы. К тому же, Антон не собирался сбрасывать маски. Игра приобретает масштабы, за которыми Антон не может уследить, боится даже предполагать... Предупредить о Хозяине... почему бы и нет?.. Шрамы они и так видели, его проблемы с головой, очевидно, тоже, странности Лизы, достигшие сегодня апогея, — во всей красе, так что... Но для начала... Антон скосил взгляд на топчущихся неподалёку Руди и Хейна, которые явно ждали его. Повернулся к парням и бросил: – Подождите в моей палате. Я сейчас приду. Они, не совсем дураки, поняли, на кого он смотрел. О Курте они тоже сто процентов что-то слышали, хотя бы от того же Бяши. И явно не горели желанием оставлять его с ними наедине, пускай виновника торжества уже и след простыл. Но Антон сверлил их непрошибаемым взором, не терпящим возражений, и парням, не без своеобразного ворчания, но пришлось удалиться. Возможность получить хоть какие-то ответы явно их воодушевила. Остался лишь Рома, на уход которого Антон и не рассчитывал. Братья Кёлеры, убедившись, что Антон выжидает, неуверенно подошли, сохраняя почтительное расстояние. Быть может, недвусмысленная угроза, исходившая от всей фигуры Ромы, слегка в этом помогла. – Чем могу быть полезен? — начал Антон, не размениваясь на любезности. Как бы он ни был рад видеть Руди в добром здравии вновь, это не отменяло... всего остального. – Если это насчёт Курта, то я не настроен на светские беседы. Хейн следил за его губами с такой сосредоточенностью, что Антон напрягся бы, если б не понял, какой он идиот. Подтверждая его мысли, Хейн, спотыкаясь, забормотал: – Русский... Не хорошо. Простите. Перевод можно. Подождите. Минута. Видя, как Хейн лезет в карман, видимо, за телефоном, Антон прервал его: – Das ist nicht nötig. Entschuldigung. Ich spreche gut Deutsch. Хейн вскинул брови, но по его лицу прошла волна облегчения. Антон повторил свои недавние слова на чужом языке. Хейн слушал его с постепенно сереющим взглядом. – Oh ja, ich verstehe, Herr... Zimmermann, wenn ich mich nicht irre. Und dennoch möchte ich mich entschuldigen. Mein Freund... hat sich unmenschlich und schrecklich verhalten. Wir haben erfahren, dass Sie ärztliche Hilfe benötigen. Sollten wir Ihnen irgendwie helfen können... – Wenn Herr Schmidt meine Entschuldigung ernst nimmt, wird er sie selbst aussprechen. Das hat nichts mit Ihnen zu tun. Ich erinnere mich, dass Sie versucht haben, mich zur Vernunft zu bringen, wofür ich Ihnen dankbar bin, — Антон позволил себе усмешку на грани приличия. – Ich glaube, Herr Schmidt hat seine Lektion gelernt. Alles ist in Ordnung. Хейн не стал спорить. Он только уговорил Антона записать его номер телефона на случай, если ему понадобится что-то. Они обменялись прощаниями, но Руди, кивая брату, не спешил уходить за ним следом. Руди смотрел на Антона со своим тихим присутствием, которое действовало на Антона умиротворяюще. Руди даже спустя года был похож на грибной дождь после удушающей жары. – Arseniy, ich bin froh, dass es dir gut geht. – Kennen wir uns? – Nein, aber ich habe dich oft im Club gesehen. Kurt meinte sogar, ich wäre dein Typ, — Руди беззаботно хихикнул, неловко кашлянул, часто моргая своими тонкими ресницами. – Tut mir leid, ich sollte nicht über ihn sprechen. Mein Name ist Rickert Köhler. Du können mich aber nennen, wie Du möchten. И этот невозможный ребёнок подмигнул ему. Антону чудилось, что его внутренний процессор пошёл дымом. Руди стал заметно взрослее. Но его бирюзовые радужки были всё такими же ясными и нежными. Только вот в них появилась невидимая доселе Антону... «хитринка». Было что-то в этом порхании ресницами, в этом сладком заигрывании. Рома сказал, что между ним и Руди что-то было. Антону было трудно в это поверить. Чтобы Антон посягнул на что-то такое невинное, как его Облачко... Глядя на кокетство Руди сейчас, Антон в этом уже не был уверен полностью. Руди всё ещё носил свои природные каштановые волосы и очки на цепочках. Всё это отсылало Антона только туда, в хлипкую постройку на отшибе деревни, спрятанную среди хоровода крупных ёлок. Любого потенциального ухажёра Антон отшивал довольно жёстко, чтоб не повадно было. Но с Руди ему хотелось только тепло улыбаться, чего Антон себе тоже позволить не мог. Так что он, чуть приподнимая уголки губ, сказал: – Schön, dich kennenzulernen, Rickert. Ich bin in einer Beziehung, daher befürchte ich, dass es nicht klappen wird. Руди, по виду, ничуть не расстроился. Он легко кивнул, раскрывая губы в своей фирменной широкой улыбке, разворачивающей что-то у Антона внутри. Вполне ожидаемо Руди перевёл глаза на человека рядом с ним. И его игривость куда-то испарилась. Антон взглянул на Рому тоже. Рома смотрел с очевидным узнаванием. Сомнений в словах Ромы у Антона и так было немного, но теперь стало очевидно: Рома и Руди действительно знали друг друга, чтобы узнать и сейчас, пусть и не сразу – Рикерт? — неверяще протянул Рома. – Рома, — эхом отозвался Руди с более русским произношением. – Что ты здесь... – Прости, — перебил Руди, в его плечах появилась скованность, и отголоска которой не было секунду назад. – Потом. Мне... пора. Так же странно, как и появились, Хейн и Руди скрылись за поворотом. Руди, догнав брата, едва ли не потащил его за собой. Антон следил за ними с налётом скептического недоумения. Кофе остыл. Чёрт... – И что это было? — спросил Антон, подталкивая Рому кончиком пальца. – Вы расстались на плохой ноте в последний раз? – После твоих похорон он уехал, — ответил Рома, подставляя ему локоть, который Антон благодарно, пусть и с щепоткой недовольства, взял. Рома задумчиво свёл брови, повествуя: – Не знаю, что у него там стряслось. Я пытался с ним связаться, но без толку. Да я и почти ни черта не знал о нём, кроме того... что ты мне когда-то рассказывал. – Вы не ладили? – Наоборот. Не скажу, что мы часто виделись, но мне нравилось с ним болтать. Руди такой... непосредственный. Как младший брат, которого у меня никогда не было. У меня было... Трудно объяснить, желание защитить его, что ли. – Я заметил, что ты любишь это дело, — проворчал Антон, на что Рома коротко посмеялся. – У нас нашлось много общего, скажем так. Я хотел уберечь его от того, на что напоролся сам. – О чём речь? — нахмурился Антон. – О неудачных отношениях, — отмахнулся Рома. – Как-нибудь расскажу, моя леди. Не думай об этом. – Что-то подсказывает мне, что без Курта тут не обошлось. Рома только кисло усмехнулся, соглашаясь. Продолжать мусолить не было смысла. Антону было, безусловно, дико осознавать, что часть его прошлого и часть настоящего взаимодействовали между собой в ещё более причудливом танце. А он сам при этом не помнил, как стал их связующим звеном. Что бы ни случилось, Руди явно старался избегать Ромы. При том, что Рома относился к нему так покровительственно... Занятно. Антону хотелось бы послушать эту историю. Имеет ли здесь место его собственное... что бы то ни было, с Руди? Знал бы ещё Антон, насколько серьёзно всё это было... Но с этим успеется. В его палате организовалось собрание, по-другому и не скажешь. Шесть пар глаз уставились на него с ожиданием обещанного. Антон, совсем капельку наслаждаясь, не спеша прошёл к койке, устроился поудобнее, поставил стаканчик на тумбу, поправил одеяло. Собрался с мыслями, оглядел всех с усталым вздохом. И сказал: – Я стал жертвой одного психопата. Моя жена — тоже. Сколько ещё детей пострадало от его рук, я не знаю. Так уж вышло, что этим психом оказался отчим Ромы и... отец Марка. Я этого не знал до недавнего времени. После того, как Курт полапал меня в клубе, у меня случился... можно сказать, лютый приход, после которого Рома и Марк везли меня к себе домой. У подъезда я увидел мужчину и... сразу узнал. Потащил их домой уже к себе, чтобы Лиза за ними присмотрела, когда... Когда, предполагалось, что я улечу к архангелам. В двух словах не описать, что я испытал при виде Хоз... — Антон прикусил себе язык по-настоящему, чтобы не выговорить это слово. – При виде него. Я порезал себе руки бритвой, и кто-то из них троих вызвал дурку. Наверно, Лиза сказала, куда звонить, мы тут лежали после того, как нас вытащили из гаража. Ну, и я очнулся здесь. Всё. Вопросы? В палате повисла ошеломительная тишина. Кирилл очнулся первым, срываясь на саркатический смех. – Серьёзно? — он смахнул песчинку с ресницы, будто смахивал несуществующую слезу. – Это был лучший пересказ в моей жизни, Арс. – Эта рыжая, — Бяша, судя по плотно сжатым губам и взгляду, устремлённому в никуда, усиленно что-то раскладывал в голове. – Я так и знал, что я где-то её видел, — размышляя вслух, будто не придавая Антону более никакого значения. – Ромыч, это же та. В маске. – Девчонка в маске? — встрепенулся Кирилл. – Та, которая... – Да, — перебил Рома. Антон не уверен, что хотел бы услышать, как Кирилл закончил бы эту фразу. – Так значит... — Бяша тяжело сглотнул, следующие слова он словно бы вытягивал из себя: – Она видела его?.. Она... — Бяша вперил в Рому тяжёлый взгляд. – Откуда ты знаешь, что это та самая? – Она сама мне сказала. – Какого хрена она выжила, а он нет, — прорычал Бяша, сжимая руки на коленях. – Мелкий выжил, рыжая пизда куда-то смоталась, а теперь живёт здесь как ни в чём не бывало. А Ан... – Замолчи. Это так не работает. Бяша только помотал головой, прижимаясь к коленям уже лбом. Он так и замер в этой позе, и, казалось, весь воздух вокруг него искрил от скорби и злости. Кирилл, помяв пальцы, спросил: – Арс, ты знаешь что-то об... – Мне ничего неизвестно о других жертвах, — оборвал Антон, чувствуя, как воздух спирает. – Тогда... как ты познакомился с Лизой? – В больнице, — и Антон, надо же, даже не врал. – Мы проходили одну программу защиты. – Пиздец... – Шафер, ты сегодня так многословен, — тухло хмыкнул Марк. – Ой, кто б говорил. – Марк, — Антон обратился напрямую, заставив всех замереть и невольно притихнуть ещё хлеще. – Я знаю, что ты не обязан мне верить. Я узнал твоего отца по голосу, только и всего. Когда следователь будет тебя допрашивать, ты можешь... – Что ты, Арс! Я... Я более чем могу в это поверить, — Антон непроизвольно выгнул бровь от неожиданности, и Марк поделился: – Он всегда был такой... не от мира сего. Я любил смотреть, как он чинит театральных кукол, рисует маски... Я поэтому в кукольный и пошёл, чтоб он, ну... заметил меня, похвалил, там... гордился мной... — по лицу Марка прошла странная судорога, окончившаяся истеричной усмешкой. – Болван... Отец никогда на меня лишний раз не смотрел. Его восхищали актёры. Он говорил, что хотел бы взглянуть, что находится под их масками... увидеть их настоящие лица. По коже Антона прошли такие мурашки, что их можно было сравнить с холодным дождём. Весь выпитый кофе запросился обратно, сжимая желудок в спазмах. – Отец вечно был в разъездах, пропадал бог знает, где. Я знал, что он много путешествовал, поэтому не придавал этому значения. Его... чудаковатости, так скажем, тоже. Мало ли, что там у творческих людей в голове, я и сам чудак тот ещё, ахах... Папа находил таланты там, где никто другой не видел. Точно так же он нашёл и... Рому, — голос Марка осип, Антону пришлось прислушаться, чтобы услышать: – Grauer Wolf... Так он говорил, да? Волк... Блять... Впервые на памяти Антона Марк сквернословил. Это само по себе было знаком, что всё нехорошо. – Подумать только... Всё это время я жил с чудовищем под одной крышей. – Ты ничего не смог бы сделать, — сказал Рома, касаясь плеча брата. – А мне этот Каркуша сразу не понравился, — пробурчал Бяша из плена собственных рук. – С какого лешего ты вообще про него узнал? — вопрошал Кирилл оскорблённо. – Подслушал, как Ромыч с Карандашом трындели за стенкой, когда я у них ночевал. – ... – Ну а че? – Такое ощущение, что я один в пролёте. Ну ахуенно девки пляшут. – По четыре штуки в ряд, — закончил Антон, ловя на себе недоумённые взгляды. Чёртов Лёша со своими пословицами, да сколько можно!.. От невольного падения в не самые простые объяснения Антона спас его любимый доктор Карельский, заглядывая к нему с будничной проверкой. Мужчина будто бы даже удивился, увидев его на месте, а не у чёрта на куличиках, но тут же забубнил: – Здрасьте, я ваша тётя. Часы приёма для моего мальчика закончены. – Это где такое написано, на? – Тебе, я смотрю, дали уже. – Э! Санитар, ты не попутал? Карельский смотрел на Бяшу со старческим снисхождением, пока Рома и Кирилл тактически толкали Бяшу к выходу. Бяша продолжал сыпать недовольными эпитетами, выталкиваемый друзьями. Рома подмигнул Антону, обещая что-то, чего Антон пока не разгадал. Кирилл обернулся, говоря: – Как бы то ни было, держись, приятель. И это... Не обижай нашего Ромку, окей? Звони, если что. Чтоб всякие похотливые ублюдки тебя больше не «лапали». У меня есть свои друзья в полиции. Антон не нашёлся, что на это ответить. Ему оставалось лишь отрывисто кивнуть, ощущая щекотку под рёбрами. Марк проснулся не сразу, вздёрнутый братом. Марк не отводил взгляд от пола и поднял его только у самого выхода. Лента чего-то затаённого шевельнулась под кожей, когда Антон поймал этот взгляд. Он был нечитаемым и пустым. До колючих пузырей в лёгких. Карельский провёл свои привычные процедуры, следя за его эмоциями с усиленным вниманием. Отдал, наконец, его телефон, чтобы Антон мог сообщить старосте и директорату, что в ближайшее время в университете его можно не искать и не ждать. – Что за людишки в форме шляются у наших ворот? – Наверно, моё обещанное сопровождение. – Вона как. Ты у нас теперь важная шишка? – Мне нужно переждать здесь какое-то время. Доктор пропустил воздух сквозь ноздри. Отвёл упавшую прядь чёлки со лба Антона, заправляя за ухо. Хрипло хмыкнул, заверяя: – Сколько душе твоей угодно, мальчик. Никто тебя отсюда не выгонит. – Спасибо. – Не вздумай. Но Антон знал, что выразить всю благодарность, которую он чувствует к этому человеку, что терпел все его истерики, вытаскивал с того света и всё ещё опекал под своим мощным тёплым крылом, он не смог бы в полной мере никогда в жизни. Закусив губу, Антон поставил ноги на пол, оттолкнулся и впечатался макушкой в надёжное тело мужчины. Зажмурился, ожидая сам не зная, чего. Выговора о детском поведении? Фамильярности? Девичьих соплях? Неподобающем... Вместо всего этого Карельский взлохматил его волосы и приобнял одной рукой, расслабляясь всем собой. Так, как папа никогда бы не сделал. Как папа никогда и не делал. Таблетки определённо делали что-то с его эмоциональным фоном, если Антон вновь пустил воду из глаз, пряча этот позор в складках белого халата. Доктор сделал вид, что это абсолютно штатная ситуация. Антон умотал к Лизе, перед этим насильно накормленный обедом, который всё равно скоро покинул его желудок от всех переживаний. Смотреть на мечущуюся во сне Лизу было больно. Она вцеплялась в его запястье, когда Антон подавал ей руку, по её вискам катился град пота, а губы постоянно что-то беззвучно шептали. Иногда Антону даже удавалось что-то различить. Что-то про «долг крови», про «предательство» и «вину». Ничего нового, но от этого не менее гадко. Взрыв детского хохота в один из дней, разбавляемый в основном сообщениями Ромы и редкими — Кирилла, был сравним с извержением вулкана. Антон вяло ковырялся ложкой в безвкусном пресном супе, завидуя сочной картинке солянки от Кирилла, когда дверь в его палату распахнулась с грохотом разорвавшейся гранаты. – Дядя Асений! На секунду Антон подумал, что утром медсестра вколола ему что-то запрещённое. Но нет — гиперактивный сгусток энергии не растворился после профилактического стакана воды. Более того — мелкий Антон приземлился на стул, предназначенный для подобных визитов, пододвинув его поближе. – Тише, — мягко пожурил незаконный голос в этих стенах. Паша облокотился о стену, аккуратно прикрывая дверь и приветственно кивая Антону, закаменевшему над своей тарелкой. Опережая его вопросы, мелочь заговорила самостоятельно: – Дядя Марк сказал, что ты тут болеешь. Я никогда не был в такой больнице, она странная. Мама сказала, «просто взрослая», — мальчик оглядел палату с негодуюшим выражением лица, восклицая: – Тут же скучно! Дядя Асений, скажи, что тебе скучно. – Мне скучно. – Во-от, я так и знал! — с этими словами мини-Антон достал из своей сумки... карты. Стилизованные под какой-то детский мультик, который Антон не застал. – Я пришёл тебя разве... раз-ве-се-лить! И засмеялся своим этим искристым смехом, напоминающим переливы колокольчика. Антон поднял глаза на Пашу, пусть это и далось ему с трудом. – Он не унимался, — сказал Паша ровно, будто это всё объясняло. – Азартные игры? — Антону почти удалось скрыть смешок. – Карточные игры развивают когнитивные способности, память, скорость реакции, математический... – Пап, пап, покажи ему, покажи! — ребёнок взлетел к Паше, настойчиво пихая карточную колоду ему в руки и изображая в воздухе безумные траектории. – Папа такое с картами может!.. Просто улёт! Я говорил, да? Или не говорил... Паша, посмеиваясь, послушно принял карты, ничуть не смущаясь, и встал в некую показательную стойку, чтобы Антону было хорошо видно. Антон подозревал, что это представление устраивалось больше для шкета, но и не думал жаловаться. Как и ожидалось, ребёнок визжал так, как будто видел это в первый раз. Шелест карт, порхающих меж пальцев Паши, ласкал слух. Как же давно Антон этого не видел... Делать изумлённое лицо было не так уж сложно, учитывая то, что это приводило его в восторг ещё со времён школы, когда Паша только-только учился это делать. Закончив, Паша вернул карты сыну и поправил тому капюшон пушистой толстовки. – Скажи, папа волшебник! — радости и гордости мальца не было предела. – Волшебник, — с ползущей улыбкой согласился Антон. – Ты сам в карты играть умеешь? – Дядя Лёша научил, — мелкий аж приосанился. – Он сказал ещё... А! Неж... нежанный гость самый желанный! – Нежданный, — поправил Паша. – Я рад тебя видеть, — Антон не смог бы ответить ничего, кроме этого, даже если б захотел. – Что ж, во что... будем играть? – Душу тянуть! Бесполезная чушь, которую Антон очень не любил, когда о ней заходила речь. Но просто вытаскивать карточки из колоды, быть может, чуть жульничая, чтобы почаще видеть победный визг ребёнка, оказалось не так уж плохо. Под пристальным взглядом профессионального карточника и карманника это не осталось незамеченным. Но Паша не вмешивался, стоя на своём месте, как на посту. – Пора домой, — известил Паша через полчаса. Мини-Антон расстроенно надул губы, но лихо всё собрал, хвастаясь: – Если б мы доиграли эту пар... партию, я бы победил! – Конечно. За несколько тянущихся, как резина, дней, проведённых в четырёх стенах и напряжённом ожидании новостей от следователя, эти несколько десятков минут подарили ему нечто, похожее на... безмятежность. Совсем чуть-чуть. То, что он не заслуживал ни от этого очаровательного ребёнка, ни от Паши, ни от Карельского, что разрешил этот визит. – Дядя Асений, ты что, плачешь?! — ребёнок раскрыл рот в букве «о», не скрывая своего волнения. – В следующий раз ты выиграешь! Ты поучишься, а потом... – Это от радости, — отозвался Антон, стирая с неровной щеки, действительно, мокрый след. – Разве можно плакать, когда тебе хорошо? — мелкий наклонил голову как несмышлёный птенец. – У счастья слёзы тоже солёные. Мини-Антон его, разумеется, не понял. Пробормотал что-то про «непонятных тёмных волшебников», посмотрел на него недоверчиво, но, будто давая фору, попрощался всё так же живо и горячо, желая, чтобы «дядя Асений поскорее вышел из этой глупой коробки». Из всех слёз, что Антон выплакал за ещё не прошедшую неделю, можно было бы заварить хороший такой чайничек чая. Кошмар. Антон не знал, собирался он убить Марка или поблагодарить. Вечер заканчивался как всегда. Лиза приходила в себя, но постепенно, всё ещё затерянная где-то во тьме. Альбом, который Антон мучил каждый день, по-прежнему отказывался помочь ему по-хорошему. Все линии выходили резкими и грубыми, совсем не тем, чего бы ему хотелось. Красивая ветка, припорошённая снежком, превращаясь в палец зверя... Никакого расслабления... Рисовать на таком образ Ромы казалось не то что кощунством, а святотатством... Скомканный лист отлетел на пол. Из них у кровати собрался уже нехилый муравейник. Антон погасил освещение, оставляя в палате лишь свет ночника, оставленного Ромой пару дней назад. В виде звезды. Дурак. Скрип оконной рамы едва не довёл Антона до сердечного приступа. Выброс адреналина ударил по телу всплеском жара и ускорением пульса. В голове на мгновенье потемнело. Но всё развеялось в один миг, стоило Антону различить сосредоточенное лицо, протискивающееся в его обитель. – Ром, ты сдурел? Рома отряхнулся с невозмутимым видом и широко улыбнулся, неслышно закрывая окно. Повеяло освежающим холодом. Антон укутался в одеяло плотнее. – Я соскучился, — просто прошептал Рома. – Мы виделись сегодня утром. – Давно. – Если доктор зайдёт, тебе не поздоровится. – Да и бог с ним, — отмахнулся Рома. – В нас же должен быть дух авантюризма, а? Мы перестали делать большие глупости... Антон только закатил глаза, непроизвольно фыркая, смотря, как Рома мелкой поступью движется в его сторону. – Крадёшься, как косуля к водопою. – Не знал, что косули лазают по стенам. – А ты лез по стене? Как человек-паук? Рома, признавая импровизированное поражение, покачал головой. Когда его фигура прошла вдоль полоски лунного света, Антон заметил за его спиной чехол с гитарой. Антон решил не спрашивать, отдаваясь во власть момента, что бы там Рома ни придумал. Тело Ромы ощущалось намного теплее больничного одеяла, когда он присел к нему сбоку, прижимаясь, но не давя, перекидывая руку через спину, заглядывая в антоновские каракули. Антон сдержал порыв прикрыть это безобразие. – Что это, моя леди? – Белиберда, — ответил Антон со вздохом. – М-м, — многозначительно протянул Рома, лукаво глядя на беспорядок вокруг. – Хорошо, тогда что это должно быть? – Ты. Рома замер, по его шее поползла россыпь красных пятен. Встряхнув волосы деланно небрежным жестом, Рома предложил: – Кхм, может... Моя музыка тебе поможет? – Может. Антон не смел отказываться. Не тогда, когда любой звук, извлекаемый гитарой Ромы бил его в самое нутро. Не только гитары, раз уж на то пошло. Рома встал. Антон невольно потянулся следом, желая сохранить прикосновение. Взгляд Ромы наполнился тем игривым огоньком, который Антон мог ему сейчас простить. Кто-то очень засмущался, неужто? Перебрав струны, Рома приглушённо завёл: – «Она прошла как каравелла по зелёным волнам...» – Ром, нет... Рома пел сквозь улыбку, дразня его этой старой попсой. Улыбка Антона держалась из последних сил, подавляемая ценой невероятных усилий. Но что-то в движении его пальцев изменилось. Первый штрих вышел не таким отрывистым, всё ещё рваным, но... больше шаловливым. Более... живым. – «Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть, не оглянулся ли я» Антон хихикал уже вслух, растушёвывая контуры. Черты лица различить было трудно, скорее — набор линий, складывающихся в некий узор, который... заменял Роме его лицо. Смахнув наваждение, Антон сказал: – Для зимнего фона ты слишком неугомонный. – Так нарисуй южный. Проще сказать, чем сделать. Антон не рисовал ничего, кроме северных просторов, уже тучу лет. Он уже и почти не помнил запах соли синего моря где-то на юге России, когда они с родителями... Как и прежде, Рома чувствовал его смятение как своё. – «Сладострастная отрава... Золотая Бричмулла» Не совсем юг. Но горный рельеф неплохо мог бы его напомнить. Когда Антон катался на поезде, ему куда интереснее было смотреть на неподвижные и величественные горные хребты, чем на плеск морей. Родимые реки были сердцу милее. А гор у них не водилось, чтобы они казались отдельными персонажами из сказки. – «Про тебя жужжит над ухом вечная пчела» Антон хотел бы подпеть, но... На белом фоне появлялись изломы, крутые пики. Что-то всё равно тоскливое, а не... вдохновляющее. Рома заслуживал другого. Заслуживал лучшего, когда пришёл к нему, несмотря на всё. Лучшего, чем идиота, утонувшего в мыслях о чужой вине. О словах Марка, корящего себя абсолютно попусту. О словах Бяши, защищавшего Рому с яростью воина. Бяша мог бы уже и не сдерживаться. Мог бы высказать всё, что и так было написано на всём нём. Мог бы сказать, что не верит в случайность таких встреч. Мог бы сказать, что считает Арса фальшивой подделкой, ищущей в Роме что-то для собственного удовольствия. Мог бы усомниться в правдивости его рассказа, считая их с Лизой не более, чем парочкой психов. О Паше, смотрящего в пустоту его глаз. Паше, который позволил ему находиться рядом со своим сыном, не подозревая обо всех опасностях, что Антон несёт в себе. Паше, который видел в нём незнакомца, что вызывал у его ребёнка странный восторженный детский интерес. И этого невозможного ребёнка, который... просто понятия не имел, с кем связывается. О его бедной Лизе, о встрече с Руди, о Курте, о... – Бывал в Азии? Антон и не заметил, как Рома перестал играть. Карандаш выпал из пальцев, разрезав воздух. Рома нахмурился, отложил инструмент. Присел на корточки, чтобы поднять его. Антон, дрожа, ответил: – Нет. Не бывал. Я нигде особо не бывал. – Мы могли бы поехать, куда захочешь. Я никогда не парился о том, чтобы посмотреть мир, но с тобой, моя леди... Ты всегда хотел этого. Рома вложил карандаш ему прямо в руки. Антон сглотнул вязкую слюну, удерживая кривую улыбку. – Прости. Ты... ты пришёл такой заряженный, а я... я как обычно всё порчу... Антон запнулся. Рома, не отпуская его руки, притянул костяшки пальцев к своим губам. Поцелуи были холодными, Рома совсем недавно пришёл с улицы. На деле они жгли нежную кожу кипятком. – Опять несёшь глупости, любовь моя. Забудьте. Если до этого Антон ещё хоть как-то мог себя контролировать, теперь он натурально задохнулся. А Рома... Рома смотрел так, будто Антон был той самой звездой, что светит на небосклоне. Какой бы она ни была. Куда бы она ни скрывалась за тучами. Она будет на небе всегда. Какой бы холодной и далёкой она ни была... – Кажется, я задолжал тебе танец, — Рома включил что-то на телефоне, снял кожаную куртку, сбрасывая её на спинку стула. Сделал некий жест рукой, исполненный притягательной грации, протягивая Антону раскрытую ладонь. – Подаришь его мне? «I remember years ago Someone told me I should take Caution when it comes to love I did, I did...» Не чувствуя ни своего тела, ни дыхания, ни бега крови по венам, Антон вложил свою ладонь. Рома, шагая спиной, плавно вывел его к свободному пространству. Они очутились ровно в полоске жемчужного света, пляшущего на скулах Ромы, путающегося в его тёмных волосах. Подаренная Антоном серёжка отсветила ярким блеском, заставляя Антона прикрыть веки. – В школе ты славно танцевал, — наклонившись к его уху, прошептал Рома. – Я поведу? Разрешишь мне? Это было для Антона непривычно, дико и немыслимо. Но, пожалуй, это было то, чего ему так давно не хватало. Подарить этот контроль кому-то другому. Кому-то, кто мог удержать его. Кому-то, в чьих руках он может чувствовать себя... в безопасности. «And you were strong and I was not My illusion, my mistake I was careless, I forgot I did» Молча, Антон положил свою свободную руку на широкое плечо Ромы. Тот, проследив за этим с полуусмешкой, опустил ладонь на его талию. Антон вздрогнул. – Замёрз? — лукаво, играючи. Антон мог только качнуть головой, потихоньку возвращая себе осознание действительности. Пускай Антон мог бы перестать думать, оставляя голову блаженно пустой, это не значит, что он позволит Роме бессовестно дразнить его. Так что Антон откинулся назад, смотря на Рому из-под ресниц. Рома, получив недвусмысленный сигнал, больше не ждал. «Tell them I was happy And my heart is broken All my scars are open Tell them what I hoped would be...» Рома вёл его за собой уверенно, но осторожно. С долей случайных поворотов, но текучих, гладких, неторопливых. Они описывали широкие, несложные дуги. Рука Антона в руке Ромы была почти уснувшей, отдавшейся в его плен. Талия горела под сильными пальцами, и с этим Антон ничего не мог сделать да и не пытался. Антон переставлял ноги, почти не задумываясь, как заворожённый. Их взгляды сплелись в своём собственном танце, Антон боялся моргнуть, пропустить хоть одну секунду этого неземного момента. Невозможного... «Falling out of love is hard Falling for betrayal is worst Broken trust and broken hearts I know, I know... » Красота в глазах смотрящего, да? В глазах Ромы он мог бы считать себя самым красивым, что когда-либо видел свет. В глазах Ромы он мог бы забыть о своей боли. В глазах Ромы он мог бы поверить, что его жизнь стоит того, чтобы освещать чей-то путь. В глазах Ромы он бы сказать, что... – Знаешь, мой ночной кошмар, — Антон не был уверен, что говорит это громче выдоха. – Ты можешь быть доволен. Ты заставил меня влюбиться в тебя дважды. Спасибо за... за то, что позволил мне влюбиться в тебя заново. «Tell them all I know now Shout it from the rooftops Write it on the skyline All we had is gone now» Рома остановил его. Они прервались внезапно, Антон покачнулся вперёд, но устоял. Обхваченная Ромой рука зависла далеко за его головой, заставляя Антона дышать в губы напротив. Они не запыхались, но грудь Ромы ходила ходуном. Он глядел на него сверху вниз. Но Антону не было страшно. Больше нет. – Если бы я позвал... ты бы пошёл за мной? – Всегда, — прохрипел Рома, словно не дыша. – Моё место там, где есть ты. – Mein Mond... – Антон... Рома потянулся пальцем к пряди, упавшей Антону на губы. Его волосы чуть растрепались после сна и кружений. Антон... позволил ему. Пальцы Ромы едва ли задержались на его лице, сдувая волосы, наверно, силой мысли. Рома задержал на них своё прикосновение, хмыкая: – Твой чудесный блонд отрастает. Впрочем, подлецу всё к лицу... – Заткнись. Наклонив чужую шею, облепив её руками, Антон притянул Рому к себе, наконец, смывая последний барьер. Рома, к счастью Антона, в котором он ни в жизнь не признается, сжал его смелее, словно потерявшись в чувствах, вцепился в него ответ, как утопающий, сминал его губы с таким жаром, какого Антон в Роме ещё не видел. Антон был бы не прочь провести так всю ночь или всю следующую жизнь, он ещё не определился. Засыпая с ощущением неистового рвения, кипящей страсти, смешанной с нежностью, Антон плюнул на свои бесплодные попытки осквернять бумагу. Его собственное тело было ей аналогом. И оно запомнит этот день так, как ничто иное не сможет. Нога с утра, конечно, не оценила вчерашних порывов. Антон не успел как следует ей озаботиться. На этот раз его встретил Марк, пришедший без сопровождения. Молчавший все эти дни, он представлял собой то ещё зрелище. Его сияющая аура будто бы канула в небытие на неопределённый срок, но в глазах при этом застыла неприкрытая решимость. Он был одновременно знаком и бесконечно далёк от того, каким Антон привык его видеть. Антон, рискуя, заговорил первым: – Рома сказал, ты всё знаешь. Марк поднял на него взгляд, полный странного одобрения. И растянул губы в неправильной ухмылке, которая искажала его лицо. – Ну, что ж... Здравствуй ещё раз, Петров Антон.