Кошка поймала птицу

Кино — Город

Обыкновенно у Марка не было проблем с концентрацией на уроках, какими бы нудными они ни казались. Да и таких, к его счастью, было немного. Математический лицей славился точными науками, которые исключали бесполезный трёп. Впрочем, Марк был бы рад, если б уроков той же литературы стало на парочку больше. Переживать не стоило: Марк более чем справился бы с предметами для экзамена. Учитывая тот факт, что это не будет иметь особого смысла: он всё равно пойдёт в десятый. Но в последнюю неделю голова Марка была занята чем угодно, кроме учёбы, и он нерационально ничего не мог с этим поделать. Слушая учителя вполуха, Марк мысленно отстукивал заевший в мозгах ритм, стараясь записать его в нотах. Листок с сим беспределом он тщательно прятал под пеналом, едва-едва слышно выводя там карандашом, почти не глядя. Марк считал, что справлялся неплохо. Ему не следовало увлекаться настолько, чтоб перестать смотреть на доску. Что строгий преподаватель, конечно же, рано или поздно должен был заметить. Марк от усердия почти высунул кончик языка, когда над тишиной класса прогремел зов учителя: – Миллер. Язык он, слава богу, не прикусил, но спина его мгновенно покрылась холодным потом. Марк слегка неуклюже отодвинул стул, чтобы встать по струнке. – Я. – Что в твоей парте настолько интересного, что ты не сводишь с неё глаз? Или ты считаешь, что знаешь неопределённый интеграл лучше меня? – Нет, Константин Юрьевич. – Как ты собрался на олимпиаду с таким отношением? Весна голову вскружила? – Нет, простите, я не... – К доске. Немедленно. Марк тяжело сглотнул, зная, что пропустил что-то важное в объяснении. Но это уже не имело никакого значения: выбор у него был лишь один. Марк вымучил пример с сухими подсказками преподавателя, получил «четыре» за ответ на уроке и запись в дневник. Марк понимал, что это справедливо. И ему, требовавшему от себя и других эталона, было невыносимо стыдно за этот позор. А ведь он собирался у отца ещё что-то просить... После того, как он увидит размашистые линии красной ручки там, где у Марка девственно чисто и аккуратно, ни о каких подачках не пойдёт и речи... Чёртова музыка... Марк мог бы её возненавидеть за то, что она пролезла в его голову, как неубиваемый червь, если б не любил её так безумно и отчаянно. С течением времени это становилось для него всё очевиднее. И, да, у Марка достаточно карманных денег и на новенькие кассеты, и на диски, и на альбомы... чтобы это делало хуже только ему самому в очередной раз, потому что папа, вот так неожиданность, не одобрял это его увлечение. Отец не высказывал воодушевления ни к чему, что делал его бедовый сын. Так что разницы никакой не было, по своей безрадостной сути. По-быстрому расписав домашнее задание ровным почерком в тетрадь без единой лишней закорючки, Марк, если папы не было дома, - а так было практически всегда, - мог усесться перед телевизором, чтобы посмотреть «Фабрику звёзд» или какую-нибудь музыкальную программу. Особый трепет у Марка вызывала, конечно, гитара. Авторская песня и альтернативный рок, к которым Марк испытывал давнюю любовь, постепенно заменялись на музыку чуть иную... На расцвётший как никогда, как будто бы всё тот же рок, но... другой. Нет, Марк и раньше слушал всякое разное, но по-настоящему открыл его для себя совсем недавно. Будь то пережитки девяностых, тот же ню-метал или захвативший чарты инди-рок, поп-панк или экспериментальный рок, который стал намного доступнее с обретением первого кнопочного телефона, подаренного отцом не иначе как в порыве невиданного милосердия. Папа называл это варварством в музыке и «бесполезными криками». Марк, следя за расстановкой пальцев на струнах, захваченный новым звучанием, понимал только одно. Он чертовски хочет электрогитару. Убедить отца в необходимости этой покупки было так же невозможно, как полететь в космос. У Марка, безусловно, был тот, кто без раздумий бы подарил ему всё, что угодно, но... У Ромы денег было немного... Проще сказать, лишних не было вовсе. Не после разорительных похорон. Не после сбережений, что его мама, увядающая последние два года от вылезшей онкологии, спускала на лечение. Задумываться о таком в принципе казалось Марку кощунственным и грязным. Уж Марк как-нибудь проживёт без своей желанной гитары до окончания школы и института, а там, кто знает, заработает сам... Так Марк наказывал себе думать. А пальцы чесались попробовать инструмент так, что буквально вызывали боль. Интересно, отличается ли вес? Марк подмечал отличия от своей классики, порой, как чокнутый, пялясь на электрогитару в специализированном магазине. Хотел понять принцип работы, разобраться с педалью и усилителями, собственными ушами уловить разницу в извлекаемых звуках... И так далее, и тому подобное. От сладких размышлений Марка отвлёк скрежет ключа в замочной скважине. Он соскочил со стула, пулей вылетая в коридор, в эту секунду даже не задумываясь, как выглядят его взъерошенная причёска, мятая футболка и достанные из груды постиранного белья шорты, которые, кажется, принадлежали не ему... На пороге стоял Рома. Во всём своём великолепии. Грудь Марка готова была взорваться от облегчения, злости, отголосков страха и горечи. Собрав голос по кусочкам, Марк выдавил: – Где ты был? – Гулял. – Гулял?! — нет, Марк явно переоценил свои моральные силы. Он не заметил, как намокли ресницы. – Тебя не было два дня! Папа уже хотел заявление писать! – Я ночевал на своей квартире. – Почему?.. Рома поднял безжизненные глаза. Марк выдержал этот взгляд только для того, чтобы Рома мог на что-то опереться. Или... так он хотел думать. На самом деле, Марк нуждался в нём ничуть не меньше. – Маме хуже. Два слова, обозначающие слишком много и слишком мало одновременно. Марк сделал шаг вперёд, бесшумно, давая Роме возможность уйти или... Но Рома даже не пошевелился. Тогда, решаясь, Марк подошёл ближе, положил руки на широкие плечи, вцепился в ткань этой дрянной кожанки, пахнущей дешёвыми сигаретами, спиртом и автомобильным дымом. Два этих дня стали пыткой, если угодно, ползли раненой черепахой, испытывали нервы Марка, не настроенные на подобные потрясения. С тех пор, как они с Ромой стали неразлучны, это было невыносимо. И происходило это всё чаще и чаще. И самое ужасное было в том, что Марк не мог Рому за это винить. – Заходил к ней? – Мгм. – И что говорят? – Флюорография снова плохая. Назначили какие-то новые таблетки. Сказали, в городе их нет, надо искать. Хуй пойми, где. – Найдём, Рольф. Папа носом землю рыть будет, но найдёт, ты же знаешь... – Если б хотел, давно бы в Москву её перевёл, — с рыком подметил Рома, дёргаясь, сбрасывая руки Марка, оттесняя его, чтобы пройти вглубь квартиры. Чиркнула зажигалка. Её отблеск заплясал на рисунке обоев. Марк слабо прошептал: – Опять натощак куришь. – Похуй. – В холодильнике котлеты есть. Давай я хоть чайник постав- – Марк. Названный подавился дальнейшими словами, перебирая пальцами несуществующие линии в воздухе. Он смотрел, как в старой неумелой съёмке, как Рома сбрасывает куртку, как выпускает ноздрями струйки дыма, как улыбается фальшиво, неправильно, больно. – Я тебя отвлекаю. Скоро ты едешь на соревнования, я помню. Теперь влагу на щеках Марк более чем заметил. Потому что больше ту не сдерживал. Не помня, как, Марк обнял Рому, прижал к себе, пользуясь трёхсантиметровой разницей в росте. Пальцы Ромы с сигаретой замерли, замороженные. Рома не расслабился. Но его плечи словно бы сбросили невидимый вес. Хотя бы крохотную его часть. Приподняв осунувшееся лицо, Марк лицезрел глубокие, отливающие фиолетовым синяки под глазами. Цокнул: – Давно не спал? – Да. Нет. Что ж. Марку оставалось только неодобрительно вздохнуть, настойчиво утянуть Рому в свою комнату, усадить на не такую уж просторную, но достаточную для них двоих кровать. – Актриса, я... – Помолчи. И спи. Я разбужу на ужин, — и, чувствуя заскрёбшуюся под рёбрами жалость, приправленную львиной долей жгучего тепла, прибавил: – Ты мне никак не помешаешь. – Ой, утоплюсь пойду в речке глубокой... – Рольф! – А искать будут, нескоро найдут... – Я тебя не знаю. – Ты будешь плакать, рыдать будешь долго... Марк положил подушку на расплывшееся, наконец, в искренней улыбке лицо, заглушая чужой смех. Он рассмеялся и сам, пытаясь скрыть тот самый отголосок страха, сопровождающий каждый такой раз, когда Рома приходил домой... Нет. Рома не хотел называть это место домом даже после того, как его папа и мама Ромы обручились. Марк прекрасно понимал, что его отец никогда не заменит Роме его собственного, но всё же... Из того, как складывались их отношения раньше, Марк думал, что скорби Ромы хоть немножко станет легче... Но всё оборачивалось совсем наоборот. С того дня, как Елену Карповну положили в больницу, Рома стал сам не свой. Марк не до конца понимал, чем отец успел так сильно насолить Роме, да и не был уверен, решится ли спросить об этом. У его отца и Ромы всегда было больше тем для разговоров. Марк мог бы лгать самому себе, говоря, что это трогает его уже не так, как раньше, но... Чёрта с два это было так. О том, как его отец общался с, по сути, чужим ему ребёнком, Марк не смел и мечтать. И даже не знал бы, что отец на это способен, если б не живой пример перед глазами. Рома относился к этому, как к данности, как к бремени. Что будто бы придавало желанию Марка оттенок бесполезности, тщетности... Конечно, Рома не был в этом виноват. Хотя лучше бы так и было. Так стало бы проще. Марк не разрывал бы изнутри сам себя во всём, что их касалось. Пока Марк из кожи вон лез, чтобы заслужить от папы уже даже не доброе слово, а простой взгляд, Рома мог покрывать Альберта матами, которые тот презирал, вести себя неуважительно и по-свойски, получая взамен абсолютно всё. Рома мог, ненавидя театр, оставаться лучшим на потоке и купаться в лучах папиного внимания, жадного одобрения, восхваления едва ли не каждого движения, жеста, голоса... Папа, никогда не признающий его увлечение музыкой, использовал умение Марка разве что в качестве инструмента соблазнения любимого ученика, который, вот так удача, проявил интерес к тому, к чему у Альберта был самый что ни на есть прямой доступ. Папа, остающийся на ужин даже не по всем праздникам и день рождения сына, приглашал на этот самый ужин Рому, готовый плясать вокруг него часами, обсуждая свои путешествия, новые роли, декорации, книги, произведения мировой классики, музыку, да что угодно. Что Марк, презирая себя, слушал с голодом, жаждой, ловил каждое слово, как утопающий. Или уже давно утонувший. Сколько бы лет ни прошло, непогасимое желание отцовского одобрения сводило с ума. Марк не мог перестать быть строг к каждой части своей жизни, над которой имел контроль; Марк стремился быть не просто успевающим, а преуспевающим в учёбе, пошёл в выбранный папой лицей без единого слова против, учился изо всех сил, подавал заявки на конкурсы, различные олимпиады и проекты, следил за своими тетрадями, как за музейными экспонатами, отточил почерк до приемлемого им самим уровня, чтобы он был красивым, но понятным, похожим на отцовский. Папа всегда любил красивые вещи: Марк старался быть и таким тоже. Не раз слышал в свой адрес, что мог бы красоваться на обложке модных журналов с его чертами лица, которые были мамиными... быть может, поэтому папа не так уж сильно отдавал дань его внешности?.. Марк не знал... Но продолжал с усердием следить за собой, тратить по утрам на укладку, подбор одежды, мог часы провести перед зеркалом в попытках скрыть все недостатки кожи, которые чудились ему под определённым углом освещения. Папа не высказывал одобрения никому в его окружении с самых малых лет, чтобы Марк заразился некой формой высокомерия, осознание пагубности которой пришло к нему нескоро и было фатальным. Марк, не слукавив, сказал бы, что у него не было друзей. Любой маломальский импульс заглушался в голове будущим и вероятным отцовским скривившимся лицом. Так что Марк старательно и чётко придумывал правила для потенциальных товарищей, которые не могли им соответствовать. Если у отца и была к чему-то безусловная любовь, так это к театру. И Марк, разумеется, старался пристраститься к этому, стать в этом плане собеседником. Марк читал, изучал, смотрел, созерцал, шёл по стопам отца, который рекомендовал ему что-либо. Что-то стало интересно и ему самому, но, наверно, не то, чего отец, если и хотел, от него ждал... Марк нашёл свою отраду в театре. Кукольном. И не столько в отыгрыше, актёрском мастерстве, импровизации, дикции, интонации, сценарии или режиссуре... а в декорациях и самих «актёрах». В костюмах, в которые куклы наряжались, в выражениях их лиц, которые предстояло нарисовать так, чтобы отразить нужную спектаклю эмоцию, в искусстве их изготовления, материалах, каркасах, способах управления... Но больше всего, конечно, Марка увлекали всё-таки их невероятные костюмы. С тем, сколько Марк пролистал журналов с эскизами новомодных тенденций, ему было несложно представить себе, как может вершиться процесс создания миниатюрных предметов гардероба. Работа художника-кукольника воспринималась отцом, безусловно, как нечто творческое, но... не такое грандиозное. Но это всё ещё была ниточка, связывающая Марка с театром, а следовательно, и с папой. Так что... Марк поддался. На большее он, видимо, никогда и не был способен... – Прости, — раздался тихий голос с постели. Рома переплёл их пальцы, прикрыл веки. Сглатывая вставший в горле ком, Марк спросил: – За что же? – За то, что я такой. Будто издеваясь, Рома после этих слов просто взял и уснул, прижимая его руку куда-то в район сердца. Так, что Марку был слышен его неровный ритм, постепенно становящийся размеренным, успокоенным, стабилизированным от его, Марка, присутствия. Марк был таким чертовским придурком. Все его жалкие попытки заполучить что-то хорошее заведомо обречены на провал, да? Кто бы знал, что Рома станет его исключением из всех правил. Причиной боли. Причиной счастья. Причиной разъедающей по косточке зависти. Причиной тепла. Причиной невыносимой тоски. Причиной, по которой Марк ненавидел себя так, как никогда прежде. Марк так отчаянно нуждался в нём. В первом и единственном человеке, который стал похож на настоящую семью. Кто мог бы стать её самой правильной, ценной, неотъемлемой частью. Рома видел его насквозь если не с первого дня, то очень скоро... и всё равно остался с ним рядом. Более того — Рома сказал, что Марк стал его светом. Марк не считал себя достойным быть чьей-то кометой, даже солнечным лучом, в то время как Рома открыл ему самое сокровенное, вывалил ему на суд всего себя, давая Марку право либо принять его руку, либо отвергнуть её. Марк действительно его любил. Но любил не так, как того хотелось Роме. Любил не так, как Рома, оказалось, его любил. Почему? Почему тот, кого Марк считал своим лучшим другом, своей родственной душой, своей потерянной тенью... должен был влюбиться в него? Для чего? Зачем? Чтобы Судьба в очередной раз посмеялась над ними?! Почему Марк не сумел сказать правду? Почему смолчал, соглашаясь? Почему позволил поверить?.. Марк много и часто оправдывал себя в своих глазах, и в этом была доля истины. Роме нужен был кто-то, нужна была опора, фундамент, и если Марк был таковым в его глазах, что же ему ещё оставалось делать?.. Рома смотрел на него, как обречённый, как мученик. Рома цеплялся за него, но ни о чём не умолял, не просил, лишь признался, следуя своей убийственной честности, что давно видит в нём свой смысл, готов бороться только потому, что Марк стал его спутником, что Марк стал тем, к кому Рома может вернуться, может поверить в то, что что-то наладится, станет лучше... Марк не справлялся с этой ношей. Марк не хотел ею быть. И вместе с этим он прекрасно знал, почему не смог поступить иначе. Казалось, если Марк отвергнет его чувства, Рома исчезнет из его жизни. Марк мог бы вечность злиться на Рому за то, что он дал ему выбор, где выбора этого не существовало. Ничто между ними не осталось бы, как прежде. Рома не мог жить, скрывая, этот безумный идиот, который был лучшим, что случалось с Марком за всю его паршивую жизнь... А Марк не мог отпустить его. Нет. Марку он был нужен. Безмерно, невозможно. Марк верил в него так, как не мог поверить в самого себя. Марк предполагал, что с того момента всё станет сложно. О, он даже предположить не мог, насколько. Марк падал куда-то всё ниже и ниже с каждым лживом словом, с каждым отстранением, которое Рома воспринимал как собственную провинность. Рома, что был готов выполнить любую его просьбу, подстроиться под любое его желание, ничего не требуя от него взамен, довольствуясь всем, что Марк продолжал ему давать как... друг. Для которого Рома стал парнем. Это было несправедливо на всех уровнях, какие только можно было вообразить. А Марк, дорвавшийся до катастрофического уровня власти, срывался, пользуясь им. Если ему приходилось столько страдать, пытаясь подстроиться под отца, что нерационально восхищался Ромой, то уже давно сам Марк, желая отыграться, отомстить неведомо, кому, мог направлять чужое восхищение, концентрировать его на то, чтобы Рома соответствовал каким-то больным параметрам, засевшим у Марка в голове. Тех самых, которые не имели смысла. То было почти неосознанно, особенно когда Марк только привыкал к их странной дружбе. Привыкал к тому, что Рома слушается его, возникает, ворчит, но всё же делает так, как того хочет Марк. И это развязывало руки. Это позволяло уходить в ярость тогда, когда Марк чувствовал себя загнанным в ловушку, которую сам же и поставил. Только вот вместе с ним пойманным оказался и Рома. Отступать, Марку казалось, было поздно. Марк иногда отчаянно желал, чтобы Рома противостоял ему. Быть может, они смогли бы остановиться на том уровне, когда только познакомились... Но нет. Рома как будто привязывался к нему всё крепче, давая верёвку в его руки и сам себя в неё оборачивая. Рома искал в нём утешения, и Марк абсолютно не задумывался о том, как именно они это делают... до этого рокового дня. До чужого признания. До той ответственности за чужие чувства, которую Марк не хотел осознавать, ибо была она чудовищной. Палец Марка очертил бледную щеку. Убедившись, что Рома беспробудно спит, Марк упал головой на его грудь, позволяя тихим рыданиям заполнить комнату. Уходя, Рома не обещал вернуться, но возвращался. Марк боялся, что настанет день, когда он этого не сделает. Не знал, может ли он сделать что-то, чтобы этого не допустить. Он провалился в сон незаметно для себя, вовремя разбуженный звонком. Марк подорвался, спросонья едва не падая от ударившего головокружения, и, торопливо шарясь по столу, взял трубку. На том конце безэмоциональный голос спрашивал: – Рольф не появился? – Пришёл, — отчеканил Марк, поглядывая на время. – Два часа назад. – Хорошо, — в тоне отца проскользнула нотка удовлетворения. – Не напрягай его лишний раз, понял? Пусть отдыхает. – Конечно, пап. – Буду завтра. Вот и всё. Ни «привет, сын», ни «как у тебя дела?», ни «как там с учёбой?», на худой конец... Всё, что отца когда-либо интересовало, было связано только с одним ребёнком. Которому Марк, судя по всему, в подмётки не годился. Марк же не удостоился чести заполучить от папы... прозвище. Личное, шутливое, на другом языке. Пускай Марк понятия не имел, что оно значит, оно всё равно было... заветным. Как последний гвоздь в крышку гроба. Отношение отца взбодрило круче любого будильника. Перед зеркалом в ванной Марк, помимо придания вихрастым волосам форму, старательно строил на лице отчуждённое выражение, за которым ему жизненно необходимо было спрятаться. Навыков в готовке было достаточно, чтобы сварганить тушёной капусты к котлетам. Отвлечь голову ещё хоть чуточку перед тем, как поднимать Рому на ужин... Погружённый в себя и шипение сковородки, Марк не услышал шагов за спиной. Его спины коснулся короткий выдох, и он почувствовал холодные руки, обхватившие его. Марк выронил лопатку, вздрогнул всем телом. – Ты свихнулся? — пробормотал Марк, хотя ему очень хотелось кричать. – Просил же, не надо так пугать... – Мгм, — сонно протянул Рома, устраивая голову на его остром плече. Руки сжали только крепче. – Извини, извини... Ничего не могу с собой поделать... Фырканье далось Марку с трудом, но всё это было почти привычным. Чем быстрее Рома получит то, чего хочет, тем быстрее Марк сможет свободно дышать. Обернувшись, Марк высвободился из чужих рук и сложил свои на груди, хмуря брови и кивая на карманы чужих штанов. – От тебя несёт, как от нищего шофёра, — вытянув ладонь, Марк потребовал: – Сигареты. – Там одна осталась... – Выкидывай. Ром, ты же знаешь, что это не дело. Ты ведь лёгкие в два счёта посадишь. И что будет после этого? Как же твои спектакли, как же твой голос? Да и... Твоя мама разве не с лёгкими мучается? Это было подлое, но важное напоминание. Рома не мог ничего этому противопоставить. Он шумно выпустил воздух, сунул смятую пачку ему в пальцы, не глядя в глаза. Запустил руку в тёмные волосы, стоя перед ним, как провинившийся солдат. Марк с брезгливостью отправил разносчик яда в мусорное ведро. Берясь за отброшенную лопатку и отворачиваясь, продолжил: – То, что ты будешь шляться, где попало, ничему не поможет. Ни тебе, ни уж, тем более, твоей матери. Всё, что ты этим добьёшься, это просадишь учёбу, которой ты и так из-под палки занимаешься, угробишь свою возможную карьеру, расстроишь маму... Поставь чайник. Рома без промедления отлил воду из фильтра, плотно закрыл крышку, поставил на газ. До того, как Рома переехал к ним, Марк ужасался любви Ромы пить воду из-под крана. Марк был категорически против таких дикостей и, кажется, смог Роме привить привычку кипятить воду для чая, надо же. – Ты не ходил на репетиции, — Марк задал это не как вопрос. – Нет. Толку на них ходить? – Твоя роль... – Да ебал я эту роль! Марк физически прочувствовал эту злость. Но отступать не собирался: – Я понимаю, что тебе тяжело, но это... – Не понимаешь, Марк. Нихуя ты не понимаешь! Я находился в этом клоповнике только из-за того, что маме это нравилось. Да, иногда мне тоже там было классно, но это, блять, не сравнимо с тем, насколько я заебался! А сейчас... Сейчас мама почти не разговаривает со мной! Потому что ей тяжело говорить! Потому что она, из всех людей, которых я знаю, была самой неугомонной в этой блядской жизни! Она постоянно спит, она плохо ест, она не хочет примерять то платье, что мы с тобой купили ей на мою премьеру «Летучего корабля». Помнишь? На которую она не пришла. Для кого мне играть, если не для неё? Ей было похуй на мою учёбу, так с чего бы сейчас-то усираться, скажи-ка мне, а?! Ей ничего не было нужно от меня! А теперь... Теперь я сам ни черта не могу для неё сделать! Ты знаешь, что лечащий врач говорит? Что пошли осложнения. Что случай запущенный. Что шансов мало. Мало, блять, ты слышишь?! Сколько ещё у нас есть времени? Сколько ещё я смогу держать её руку, сколько смогу слышать её, видеть её?! Два года... Два года назад помер мой придурошный батя, и я впервые за хуеву тучу лет увидел его в гробу, ебать его в рот! Я не хочу. Я не хочу увидеть там мать, понимаешь ты или нет?! Я не могу больше ни о чём, блять, думать! Ни. О. Чём. Да поебать мне! Пусть хоть из школы выпрут, из труппы, отсюда, да откуда угодно! Я... Я устал, Марк... Я сам уже жить не хочу, не то что... Сердце Марка готово было разорваться пополам. Рома внезапно прервался, отошёл, упал на стул, опуская голову на стол. Марк, боясь не то спугнуть, не то спровоцировать новую вспышку, подкрался к нему. Очень кстати, чтобы перехватить руку Ромы, потянувшуюся к разложенным столовым приборам. Марк почти успел, но Роме хватило короткого мгновения, чтобы чиркнуть лезвием кухонного ножа по ладони. Марк ахнул. На ладони Ромы расцвела красная полоска. Марк обнял его запястья, воззвал: – Рольф, зачем же ты... Что же ты делаешь?.. – Я не знаю. Я устал, Марк... Я очень, очень устал, я... — Рома поднял на него объятые плёнкой глаза, зашептал: – Я не хотел кричать на тебя... Прости... – Перестань. Я понимаю. Хоть ты и думаешь, что это не так. Я... — у Марка перехватило дыхание, пульс, что он слышал в собственных висках, стучал настоящей дробью. – Я просто хочу помочь. И точно так же не знаю, как. Мне... Мне жаль, что всё выходит так, но... Ты не можешь сдаться, понимаешь? Я всегда здесь, ты же знаешь это. Я... есть у тебя. Эта вещь должна была работать, чёрт возьми. И будет, пока Рома не сможет стоять самостоятельно. Марк может давиться внутренним сопротивлением сколько угодно, если это будет означать, что его лучший друг всё ещё сможет... быть рядом. Выбирать его, чтобы вернуться. Рома хрипло, неуместно рассмеялся. Потянул Марка на себя, и он позволил это. Колени Ромы были обжигающими. Марк будто бы падал на раскалённую плиту. Всё его тело, как бы Марк ни просил его расслабиться, натягивалось тоненькой струной. Но Рома, пряча глаза в его волосах, похоже, ничего из этого не замечал. И пусть. Это подоходящая плата за всё. Марк мог бы сказать, что, по крайней мере, здесь его усилия окупались. С лихвой, если надеяться. – Не знаю, что бы я делал без тебя, — бормотал Рома, портя укладку, накручивая его светлые пряди на обклеенные пластырями пальцы. – Обработать надо... – Посидим чуть-чуть? Пожалуйста... Разве Рома просил у него что-то невообразимое? Тот самый Рома, что почти ничего и никогда не просил. Марк подавил ненужный всхлип, сумев только промычать что-то, похожее на смирение. Рома наверняка списал это на его педантичное желание поскорее разобраться с проблемой, а не... ... отвращение. Каждое место, где Рома касался его, дыхание, что Марк чувствовал на себе, чужое тело, на которое Марку приходилось опираться, чтобы не упасть, — вызывали у Марка неприятные, колющие мурашки. Для него это было всё равно что обжиматься с братом. С тем, с кем они взрослели рука об руку, с тем, кто показал Марку, что такое настоящая дружба, не задумываясь об этом. С тем, кто показал Марку, что такое безвозмездная, чистая любовь. Марк ненавидел это. Ненавидел, что Рома был парнем. Ненавидел, что не может влюбиться в такого человека, как Рома. Ненавидел, что с того проклятого дня не может воспринимать прикосновения Ромы как что-то невинное. Потому что было это дурацкое знание. Марк ловил подтекст в любом взгляде, жесте. Марк видел, как Рома, больше не скрываясь, следит за его губами. Как Рома задерживает взгляд на линии его плеч или спины. Как Рома предвосхищает его желания, что совсем не походит на дружескую выручку. Как Рома говорит о нём, как говорит с ним, как отождествляет его. Под этими взглядами Марк ощущал себя... грязным. Марк не просил всего этого. Порою Марк с безжалостной жестокостью пытался убедить себя поверить в то, что чувствует к Роме такие же романтические чувства. Он заставлял себя представлять их возможную близость, как их губы соединялись бы в темноте его комнаты, как Марк прижимался бы к нему. Всё внутри Марка вопило в ответ только о святотатстве. Не с точки зрения ориентации, будь она неладна. С точки зрения его компаса, карты его восприятия. Марк чувствовал, как оскорбляет сам себя всем, что делает. Как с каждым днём граница, которую он намеренно отодвигает, выворачивает наизнанку. Рома не заслуживал этого. Но разве мог Марк что-то исправить с тем, что.. вполне оправданные, терпеливые желания к человеку, которого Рома... любит... были для него пыткой? Затянувшейся, изощрённой, невыносимой... – Слыхал, кинотеатр новый в ДК открыли, — заговорил Рома, невесомо бегая пальцами по его футболке. Марк непроизвольно вытянулся, но умолял себя не дёргаться. – Любительский, вроде. С дешёвыми сиденьями и аппаратурой. Должны старые боевики крутить, всякое такое. С Брюсом, Джеки, ну ты понял. Необычно, но атмосферно, наверно, эх... Может, сходим? – Может, — выдохнул Марк, надеясь, что у него получается звучать безмятежно. – Если ты возьмёшься за ум. – Хитрый... – Тогда, полагаю, мы договорились? Ты садишься за долги прошедшей недели, а я посмотрю... – Как скажешь, Актриса, как скажешь. Только ради тебя. Марк смог вдохнуть, когда Рома позволил ему отстраниться. На пару спасительных секунд. Их лица были слишком близко. Слишком. Марк прикрыл глаза, не в силах это выносить. Он мечтал, что сможет... сможет дать нужной дозы, после которой Роме должно захотеться только больше... безвыходный, замкнутый контур, неразрывный изнутри им самим, потому что... Рома не сделал резкого движения, не приблизил его лицо самостоятельно. Если б Марк не вслушивался в каждый шорох и не чувствовал руки Ромы на себе неописуемо сильно, он бы даже смог убедить себя в том, что ничего не происходит. Губы опалило неровным выдохом. Марк отшатнулся быстрее, чем успел это осознать. Лопатки стукнули о стол. Марк зажмурился крепче, внутренне сжимаясь в плотный клубок, вроде тех, из которых вяжут спицами... – Марк? – Я не могу... Наверно, я ещё не... Марк не знал, чего ожидал. Точно не короткого насмешливого фырканья над ухом и тихого: – Ладно. Свист чайника обозначил спасение. Марк взлетел к нему, как ошпаренный. Его сбитое дыхание и различимую дрожь в пальцах Рома мог списать на взволнованность, наверно, да?.. Марк не хотел об этом думать. Хватит на сегодня... хватит... Ужин прошёл в абстрагированном молчании с его стороны. Рома не любил, когда он молчит. Марк и сам знал, что это отчётливый показатель того, что он не в порядке. Так же без единого слова Марк обмотал порез, возможно, излишне крепко, не обращая внимания на болезненное шипение. К ночи, однако, Марк сам этого не вынес. Рома, сидящий за его столом с видом мученика и решающий что-то по геометрии, не должен был являть собой прямое доказательство того, что Марк творил со своей жизнью. Во что он превращал их общую жизнь, чёрт подери... Рома закончил, сонный вновь, измотанный. Марк подвинулся на своём импровизированном диване из подушек и пледа, безмолвно приглашая присоединиться. Он хотел переключить канал, полистать программы в поисках чего-то поинтереснее музыкального чарта, но Рома отобрал пульт, не давая ему этого сделать. Выходной день мог быть исключением для того, чтобы не спать до четырёх утра. Записывать ноты на слух, соревнуясь, мешая друг другу и споря о предпочтениях — было порталом в другое измерение, то самое, которое Марк любил всей душой. Марк не мог не согласиться со своими отцом как минимум в одном: Ромой невозможно было не восхищаться. Если на пару часов забыть о том, что Рома испытывает к нему... можно было сосредоточиться лишь на том, как Рома всегда направлял его туда, где Марк мог убедиться в своей значимости. На том, как Рома из раза в раз опровергал свою уникальность, говоря, что Марк не менее талантлив, только в чём-то ином. В своём, избранном. Можно было показать Роме свои наброски, выкройки, «фантазии на тему» его же новой пьесы и о том, какая партитура наиболее глубоко отражает её сюжет, о том, как весело было б переделать партии с помощью электрогитары. Можно было вручить Роме в руки недоделанную куклу, ещё истыканную булавками, с пробой вышивки новой техникой и, без капли обиды, слушать, как Рома умирает со смеху, но умиляется «кривым чертам лица». Ходить в школу, зная, что Рома окажется дома, почти медитативно. Доверять Роме выбор билета на ширпотребное кино или кропотливо разбираться в этих азиатских фильмах самому - разницы никакой, так что Марк просто тыкает на первый попавшийся, заказывая два билета со смеющимся Ромой под боком. Марк требует, чтобы после этого они исцелились чем-то покультурнее, выбравшись, к примеру, на обновлённую выставку или посмотрев новые экспозиции... Рома не возражает. Не видеться большую часть дня — освобождающе и удручающе. Но лучше, чем ничего. Этот вечер пятницы должен пройти не так выматывающе, но Марк сильно на это не рассчитывает. Всё-таки в кино Рома обычно ведёт себя посмелее. Не так, чтобы Марк называл это наглым, да и... Роме он может доверять. Переждать переплетённые ноги или локти — терпимо. Конечно. Довольно удачно окончание рабочей недели совпадает с генеральным прогоном кукольного представления, в котором Марк не только принимал участие, но и впервые помогал с костюмами. Что получались у него отлично, если сравнивать попытки сшить куклу вручную... Ребята, как и всегда, зовут его отметить в гримёрке. Марк, смывающий неброский грим и разминающий затёкшие плечи, так же привычно отказывается. Но коллеги по цеху настойчивы и апеллируют к его «новым свершениям», которые стоит отмыть хоть самую малость. Марка тянет скорее в очередной раз донести кому-то из старших товарищей о том, как немногочисленную малышню спаивают, но эта всего лишь одна бутылка какого-то красного вина на десять с лишним человек, и... Это кажется безопасным. Афиша с их спектаклем одобрительно мигает прямо за окном. Возможно, Марк перебарщивает. Возможно, вино оказывается на его беду очень вкусным. Возможно, к тому моменту, как ребята расходятся, в глазах у Марка мутными огоньками размываются лампы и пёстрые пуговицы на платье девушки-одногодки, которая держит его под локоть и что-то щебечет про Булгакова, звёзды, свои новые серёжки, что Марк щёлкает пальцами. Она красивая, у неё ненавязчивый цветочный парфюм, мягкие волосы и широкая улыбка. Марк не поспевает за ходом её мыслей, но отвечает тоже... что-то, кажется, про мифы Древней Греции или её размазанную тушь... Девчонка хихикает, заслоняя собой всё остальное пространство. Марк думает о том, что ему срочно нужна жвачка. Желательно, как можно более ядрёная. Отца не должно быть дома, но к приходу домой его всё равно должно отпустить... Когда его губы внезапно прижимаются к чужим, мокрым и тёплым, он не сопротивляется. Марк знает эту девчонку последние года три и точно заметил бы, если б та оказывала ему знаки внимания. Он пьян, она пьяна, они знакомы, им обоим по пятнадцать. Она, быть может, хочет узнать, каково это — целоваться. Марк — хочет тоже. Смелости, чтобы преодолеть смущение, уже не требуется. Они шатаются, но удерживается на ногах. Их носы сталкиваются, как и зубы. Между их губами растягивается тонкая нить слюны, девчонка краснеет, но не отходит, улыбается ему, вздёргивает бровь. Марк улыбается ей тоже, его тело приятно горит, а пальцы ищут путь к её плечам. Она так хорошо смотрится в его руках. Марк наклоняется уже сам, она — хлопает ресницами, ожидая. Какое-то неведомое чувство впивается Марку в позвоночник до того, как его взгляд ловит чьи-то очертания в проёме меж вешалок и огромного зеркала. Марк замирает, забывая о том, где он и что он. Прямо так, на полпути, с приоткрытым в шоке ртом, с распахнутыми глазами. – Не мешаю? Походу, кто-то на грани грандиозного шухера. Если б голосом Ромы можно было ломать кости, Марк в эту секунду очутился бы на полу бесформенной кучей. Девушка выпутывается из его объятий, вскрикивает от неожиданности. Бормочет что-то вроде «до понедельника», проносясь мимо, стыдливо опустив глаза. Она не знает, с кем на самом деле Марка оставляет. Вовсе не с другом, что застал другого друга за обжиманиями с девчонкой и теперь будет дразнить его по этому поводу целую вечность. Но иной сценарий ей, разумеется, не может и в голову прийти. Руки Ромы сложены на груди. В пальцах одной — фруктовый лёд в упаковке, явно недавно взятый из морозилки магазина. Марк обожал фруктовый лёд. Персиковый. Безумно сладкий, ощущающийся так, будто настоящая фруктовая мякоть оседает на языке. Рома редко заходил за ним в театр. Марк сглатывает, не зная, делать шаг вперёд или назад. Да и не знает, способно ли тело двигаться в принципе. Его руки, более ни за что не держащиеся, опускаются по швам. – Ром... Ром, это... – Да-да? — Рома приподнимает подбородок, наигранно округляя глаза, изображая на лице театральную маску изумления. – Что же это, Актриса, а? Не поделишься? – Это... Я выпил много, кажется, и... Девчонка, она... Это ничего не значило! – Мы ещё не в зале на каком-нибудь дешёвом бразильском кино, чтобы я слушал эту херню, Марк. – Рольф, послушай, я... Только сейчас Марк по-настоящему замечает, как Рома зол. Нет, он не зол. Марк никогда, никогда таким его не видел. Упаковка комкается в сжавшихся пальцах; Рома отшвыривает её с глухим стуком. Теперь Марк видит, как напряжены плечи, как вены на шее Ромы вздулись от тяжёлого дыхания, как ноги будто бы приросли к полу от той силы, с которой натянуто всё его тело. Но самое страшное — не это. Самое страшное — глаза. Горящие праведным гневом и болью, болью, болью, которую Рома не может скрыть. Губы Ромы сжаты до побеления, когда он шипит: – Что это значит? — и, не давая Марку раскрыть рта, рычит: – И не вздумай мне пиздеть! Я не хочу слушать то, что ты щас собирался мне гнать! Я, блять, не тупой. Я видел, как ты на неё смотрел. Я стоял здесь минуты три, чтоб ты знал. Не очень-то похоже, что ты на неё упал. Или какие там отговорочки ты ещё заготовил, а? Твой набитый алкашнёй мозг на большее не способен? – Я не хотел, я... – Мне похуй, хотел ты или нет! — если до этого у Марка по телу бегали ледяные мурашки, то от того, без шуток, рёва, который Рома обрушил на него, у Марка кровь застыла в жилах. Рома оказался перед ним в два счёта, заставляя отступать до тех пор, пока Марк на упёрся бёдрами о трюмо. Рома оградил его руками по бокам, навис над ним, ведя головой в очевидном предупреждении. – Зачем, Марк? Зачем?! Почему?! Если существовали экстремальные способы протрезветь, это определённо был один из них. Марк попытался прочистить горло, но это не сильно улучшило ситуацию. Он всё равно сипел, когда произнёс: – Я люблю девочек. Наверно. Я не знаю. – То есть вот, в чём у нас дело. Интересно. А я думал, по мне видно, что у меня хуй между ног. Какого хрена ты... — Рома оборвал себя на полуслове, бормоча что-то сам себе, нервно усмехаясь: – Я не понимаю... Марк, мы же вместе, это... так дела не делаются... Ты понимаешь, что ты... Ты изменил мне?.. Марку хотелось бы где угодно, только не здесь. Не под взором Ромы, потерянного и дезориентированного, в том состоянии, в какое Марк сам их завёл... сам всё испортил... Марк знал, что скрывать правду и дальше — невозможно. Открыть её — самоубийство. Но, что ж... выбора у него снова не было. – Мне жаль... Мне очень жаль. Ты знаешь, я никогда... Я не думал об отношениях до тебя, и... Я не думаю, что точно понимаю, чего хочу... – А как же я? — из уст Ромы этот вопрос прозвучал так просто и беспощадно, что Марк содрогнулся всем телом. – Разве ты не сказал, что у нас всё взаимно? Что ты хочешь быть со мной... – Д-да, но... — выдержка трещала по швам, разрезая последние заслоны, давая выход истерике, которую Марк сдерживал уже неисчислимо долго. – Но я думал, что если откажу тебе, то ты... То ты бросишь меня! Что тогда ты меня оставишь, потому что не сможешь быть со мной, как друг, как раньше... Нам ведь было так хорошо, почему... Ром, почему?.. У меня больше никого нет, ты... Я не мог рисковать, понимаешь, я... Я пытался влюбиться в тебя и... – Ты пытался что. В одночасье Марк осознал, что совершил критическую ошибку. Которой всё равно не удалось бы избежать. Во взгляде Ромы, смотрящим сквозь него, не было ничего живого, ничего светлого. Они утонули в ночной темноте, не сравнимой с холодными северными зимними сумерками. – Марк, что?! Ты... — Рома рассмеялся. Именно рассмеялся, задыхаясь, захлёбываясь то ли в смехе, то ли в слезах, то ли в крике. Кулак ударил в челюсть. Марк схватился руками позади себя, но всё равно осел, хватаясь за ноющее место. Он задохнулся на вдохе, зашёлся в кашле. Голова, взболтанная алкоголем, загудела похронным маршем. Но Рома не дал ему спрятаться. Поднял его за рубашку, заставляя смотреть на себя. – Ты себя слышишь, мать твою?! Ты совсем, блять, конченный?! Повтори. Пиздец... Это... Это пиздец... Повторять, тем не менее, Марку не пришлось. Рома не дал ему возможности говорить. – Хочешь сказать, что всё это время ты... ты не увиливал, потому что не готов, ты... Ты терпел это... ахахах... Действительно, это обретает смысл... Твою мать, Марк... Терпел, значит, да? Чтобы я не ушёл, говоришь, да? Откуда ж ты мог знать, что мне, я хуй знает, не надоест, что ты ломаешься? А?! Что б ты тогда делал? Лёг бы под меня, если б я так захотел? Или наоборот, если б я захотел, чтоб ты меня трахнул? Что, уговорил бы себя? Так, блять, ты думал?! – Прости меня... Рома вдруг отшатнулся от него, уронив. Марк без опоры сел на пол, но уставился на Рому во все глаза. Рома же смотрел на свой кулак, потом снова на него и, растирая мазню из слёз по щекам, прохрипел: – Ты знаешь, во что ты меня превратил, Марк? Блять... Я касался тебя, думая, что ты тоже хочешь этого. Я смотрел на тебя, я думал о нас, я... Меня щас стошнит, блядский боже... Как ты мог- – Если бы я отверг тебя, ты бы ушёл! — взревел Марк, тут же и сам утопая во всхлипах. – Тебе нужен был смысл, нужен был- – Марк, я любил тебя! Мне не нужен был любовник, мне нужен был ты! – Что я, чёрт возьми, мог сделать?! – Мог сказать мне, как есть, нахуй! Сказать, мол, извини, братан, конечно, но ты мне как друг, я так не могу, ля-ля, тополя... Да что угодно, Марк! Что угодно, а не этот ебанный бред! Да, мне было бы больно. Да, хуёво! Но мне и так было хуёво. Я вообще не рассчитывал на твою взаимность, еблан! Я был уверен, что это ты пошлёшь меня нахуй, и я останусь один. Но я выбрал быть честным с тобой. Потому что я не хочу идти по пути отца, который всё проебал своим молчанием, своими уловками, играми с мамой, которая... А, впрочем, в пизду. То, что ты сделал... Ты не просто лгал мне, Марк. Ты уничтожил того человека, который и был тем, кто был мне нужен. Тот дебил с развязным языком и манией величия, который всегда говорил мне всё в лицо. Тот идиот, который сделал меня лучше, ради которого, да, мне хотелось стремиться к чему-то... Мне не нужен лжец, делающий из меня... насильника. – Ром, нет... я не считаю тебя таким, нет, нет, нет... Пожалуйста, я не могу тебя потерять, я не могу... – Ты всё для этого сделал, поздравь себя с этим. Что-то мне ещё говорил про то, что плохой актёр... Было ли вообще что-то правдивым с твоей стороны... – Да! Да! Что мне сделать, чтобы ты- – О, Марк, ты для меня сделал достаточно. Чувствую себя поношенным, хах... Чёрт... Надеюсь, когда-нибудь ты простишь мне то, через что тебе пришлось пройти из-за меня. Сочтёмся на этом. С этими словами Рома развернулся на пятках и скрылся за вереницей вешалок. Марк, вскакивая как на пружине, догнал его у самого выхода, потянулся, чтобы схватить, но промахнулся; Рома двинул ногой, заставляя Марка впечататься в стену. – Куда ты пойдёшь? – Это больше не твоего ума дело, Миллер. Не тебя и не твоего дорогого папаши. Так ему и передай. Если увижу его или тебя на пороге своего дома, ноги сломаю к чертям собачьим. – Рольф, пож- Рома немилосердно сжал его запястье, выбивая задушенное мычание. – Назовёшь так ещё раз — добавлю в челюсть. Оставь меня в покое. По-человечески прошу. Быть может, это и вправду было единственным, что Марк мог для него сделать. Лестничная площадка была неприветливой, серой, совсем пустой без суетливой беготни и ярких красок актёров. На полу, у трюмо, позже, Марк затёр тряпкой разводы персикового льда. Или сделал только хуже, размешивая лужу со своими слезами. На окном по-прежнему шёл снег. Несмотря на первого вестника весны, марта, зима, кажется, затягивалась. Афиша покрыта снежком целиком. Фонарь периодически затухал, наверно, имели место перепады с электричеством. Или... это темнело у него в глазах, от той дрожи, что колотила его с ног до головы. Хоть что-то Марк мог сделать... хорошо? Рыдая, пряча голову в коленях, ощущая на губах привкус красного полусладкого и губной помады, слыша, как немеет челюсть и плачет запястье, Марк был уверен — нет. Отец говорил, мама бросила их из-за него. Кто знает, быть может, она в чём-то всё-таки была права с самого начала?