Кошка поймала птицу

«Сыплет черёмуха снегом,

Зелень в цвету и росе.

В поле, склоняясь к побегам,

Ходят грачи в полосе»

© Сергей Есенин

Когда-нибудь Антон перестанет вздрагивать от звуков, что, смешиваясь, образуют его имя. Имя-проклятье, имя-напоминание, имя-клеймо. Имя... память. – Мы были знакомы, — Антон планировал, чтобы это звучало как вопрос, но отчего-то не задалось. Марк мог бы знать его только по рассказам Ромы или, быть может, других... Мог бы знать о его таинственном исчезновении из-под земли, при этом не зная его лично, но... Было что-то в том, как Марк смотрел на него. Так, будто деталь пазла, наконец, встала на место. – Знакомы, — протянул Марк, словно пробуя это определение на вкус. – Пожалуй, это самая правильная характеристика. – Как? – Как? Как бы сказать... – Хватит повторять за мной. Сказав это, Антон в мгновенье ока об этом пожалел. Или не совсем. Потому что в блёклых глазах Марка что-то на секунду зажглось. То ли искра смеха, то ли насмешки. Антон слишком привык к этому придурку, чтобы быть объективным. – Я приезжал к Роль... К Роме в деревню. Проведать, если угодно. Извиниться. Вернуть его. – С какой целью ты мне это рассказываешь? Антон в самом деле не имел понятия. То, что касалось Ромы, было, безусловно, интересно и занимательно, но Антон не был уверен, что болтливость Марка была уместна... вообще когда-либо. Особенно сейчас. К тому же, если уж быть откровенным до конца, Антон не понимал ровно ни черта. Как обычно. Как заведено. Марк всё ещё улыбался какой-то натянутой улыбкой, которая будто прятала что-то за собой. Губы его дрожали, грозясь раскрошить эту неубедительную гримасу. – Не знаю, Антон. Веришь иль нет, а я не знаю. Что я вообще знаю? – Философски. – Ты как всегда душка. Антону казалось, что он слышит слабый-слабый отзвук трескающейся поверхности. Такой, что издаёт стекло, перед тем, как рассыпаться. Тихий, но предупреждающий. Выдохнув сжатый в горле воздух, Антон разрешил: – Говори. Ты, кажется, хотел поведать мне, как мы встретились. – Ах, да... Марк отошёл к закрытому окну. Упёрся руками в подоконник, облокотился, наклонился вперёд. Его спина была напряжённой, но лицо... всё ещё имело это странное, нечитаемое выражение. Антон не хотел его спугнуть, поторопить... Он не знал, чего ждать. От Марка ждать можно было, пожалуй, всего, что угодно. – Ты встретил меня не очень радушно. Такой надутый был, злой. Я понял ещё тогда, как только ты на меня посмотрел. Что ты знаешь. Может, не всё, но что-то. Иначе... хах, ты бы не глядел на меня, как на врага народа. – Знал что? – Что Рома любил меня. Стук часов прокрался в сознание заместо пульса. Антон подумал, что ослышался. Или не так понял. Перестал понимать русский язык... И к чему была эта форма прошедшего времени?.. – Он называет тебя братом. Конечно, он любит, — Антон намеренно изменил акцент. Но Марк только усмехнулся. – Нет, приятель. Он любил меня, как парня. Как человека, раз уж на то пошло. Как свой смысл. Я много определений ещё могу придумать... Но да не в этом суть. Ты ревновал, Антон. Ревновал ко мне, как к прокажённому, хотя Рома тогда даже слушать меня не хотел. Ромка ничего тебе толком не рассказывал, не мог. А ты с ума сходил... – Марк, — перебил Антон, сжимая в пальцах простынь, комкая одеяло. – Объясни. – Рома всегда был мне как брат. Всегда. Я поклялся себе, что сделаю для него всё. Что попытаюсь искупить то, через что его протащил. Что расшибусь, но добьюсь прощения. Если не прощения, то хоть взгляда от него. Человека, что заменил мне семью. И я держу это слово. И я хочу, Антон Петров, чтобы ты знал. Знал, что я искал тебя для того, чтоб Роме стало легче. Даже если Роме не повезло влюбиться в такого придурка, как ты... это не мне решать, — Марк обернулся, посмотрел ему ровно в глаза. Радужки самого Марка тоже были серыми. Они лихорадочно блестели в свете больничных ламп. – Но я всегда буду на его стороне. О, и я хочу, чтобы ты знал, чёрт возьми, что ты сделал. Знал, что посмел предъявлять Роме за связь со мной, когда... когда сам пудрил мозги сразу двоим. Рома, наверно, никогда тебе этого не расскажет. Рома простил тебя. Простил своим огромным сердцем, которое и я, и ты уже растоптали вдребезги. Раз уж он хочет быть с тобой, несмотря ни на что, я не позволю, чтобы ты жил в счастливом неведении. Знаешь, приятель, тебе и так досталось, я это понимаю, но это не причина, по которой я тебе это отпущу. Так что прости меня. Антон не доверял своему зрению полностью, но со своего места ему казалось, что тело Марка мелко дрожало. Быть может, у окна всё-таки продувало. Заострять внимание на чём угодно выглядело бы лучше, чем... вслушиваться в слова Марка. – Руди, — выдохнул Антон, не контролируя себя. – Надо же, что-то сказал. Или сам додумался, доковылял? Неважно... — Марк говорил сбивчиво. Антон мог бы списать это на затруднённое дыхание. – Да. Ты спал с ним. Рома уверен, что ты не лгал ему, когда оправдывался. Мол, ты перерезал с Руди все связи, как только между тобой и Ромой что-то завязалось. Я не склонен принимать слова тогдашнего тебя на веру... Ах, если б ты только помнил, приятель... Я как будто бью лежащего, да? Какая жалость... Ты же даже толком ответить мне не способен. – Рома винит себя в моей пропаже, — Антон слышал себя словно со стороны. Пожалуй, нахождение в больнице и препараты Карельского помогли ему складывать голову в морозильную камеру, отключая на время все хаотичные эмоции. Если б Антон дал волю сейчас хоть одной из них, он полагал, что просто напросто попытался бы задушить себя подушкой. – Это как-то связано с этим? – Ага. Схватываешь, да? Рома говорил, вы были на дискотеке. И ты, вроде как, назвал его чужим именем. Именем того бедняги Руди. На пьяную голову всякие глупости творишь, уж поверь, я тебя хорошо понимаю... Подумать только, как мы с тобой одинаково облажались... ахах... Кхм, о чём я... Так вот, Рома порвал с тобой. Не стал выслушивать твой жалостливый лепет, послал тебя куда подальше... И думает, что ты из-за этого в лес попёрся. Уединения искать, слезами обливаться... Ну ты понял. – Это никак не делает его виноватым... – Ему пять лет назад это скажи. Парню, у которого помер отец, которого он считал последним трусом. У которого мать в больнице загибалась и умерла на его руках. У которого умер недо-парень, в которого он влюбился по уши. Понимаешь ли, Петров... Рома, он такой. Привязывается раз и навсегда. Влюбляется всем собой, с потрохами. Он тебе в ту злополучную ночь всё простил... За любой шанс готов был зацепиться, чтобы тебя ещё раз увидеть. И, что ж... Повторюсь, это не моё дело. Молодая кровь, кипит всё, череп без мозгов... Я и сам Роме душу помотал. Точно так же, как ты, по пьяни с девочкой засосался... Но разница у нас всё же есть. Я его никогда как парня не воспринимал. А потерять боялся смертельно, вот и наломал дров. Роме честность больше всего была нужна. Нужна тогда, нужна сейчас. Но мы с тобой оба в лицо ему лгали. Я — понятно, идиот последний. Ты тоже, но... Чёрт... Ты на него смотришь, как на реликвию. Как на самоцвет какой, не знаю... По глазам всё видно. И что тогда ты умудрил, мне не суждено, наверно, понять. И, вот какая штука... Что бы я ни говорил, вы оба как клеем смазаны. Я, если ты вдруг успел напрячься, мешать вам не собираюсь. Не для того столько сил вложено... Только об одном попросить тебя хочу. Можешь считать это моим, хм, благословением, назовём это так. Не потеряй этот шанс. Не ломай его снова. Реши для себя раз и навсегда, что и зачем. Помни, что ты уже однажды по своей твердолобости чуть его не потерял. Даже если ты этого никогда не вспомнишь. – Обещаю, — просипел Антон на грани слышимости. – О, не клянись луною, в месяц раз меняющейся... Это путь к изменам, — хихикнул Марк, но с такой чёткой угрозой во взгляде, что Антон почувствовал горечь во рту. – Я хочу верить, что ты повзрослел... Чёрт подери, жизнь провела вас через такое дерьмо, прости господи, что всё остальное должно померкнуть на этом фоне. Если ты ещё раз предашь его... Обещаю, я что-нибудь придумаю. – Когда это говоришь ты, Марк, я по-настоящему волнуюсь. Марк открыл рот. Закрыл его. И расхохотался впервые за этот странный разговор по-своему. Узнаваемо. Так, что Антона это магическим образом вернуло в какое-то подобие знакомого, безопасного русла. – Твой чёрный юмор, Сень... Ой... – Антон мёртв, — произнёс Антон с полуухмылкой, позволяя плечам расслабиться. – Арсений для тебя звучит более правильно. – Так нечестно! Вообще так не планировалось, но... Ты тот ещё жук. Я тут, значит, пытался заставить вас пересечься и сдать назад, чтоб всё шло своим чередом, но ты... Ух, стал приятнее, когда не стрелял в меня воображаемым ревнивым ядом из глаз! – Ты пытаешься сказать, что проникся мной? – Я этого не говорил! – Ты покраснел. – Это отопление! Тут батареи горячие- – Конечно, — Антон изобразил пожатие плечами, интересуясь: – Ты подсунул Роме тот билет, очевидно. Как ты узнал, что это я? – У меня много связей в городе. Прежде, чем ты спросишь, почему я не оповестил Рому о том, что нашёл тебя... Я не хотел давать ему надежду раньше времени. Решил, если вы споётесь снова, это, ей богу, судьба. Чутьё Ромы подсказало бы лучше всех моих криминальных сводок и нарытых материалов. – Таков романтик. – Прекрати, ладно?! Я делал это ради своего названного брата! – Спасибо. – А- Как они перешли от надвигающейся бури к какому-то сюру... Антон не хотел размышлять. Это всё ещё был Марк. Марк, в глазах которого мелькнуло нечто настолько уязвимое, что Антон не стал удерживать себя от тех искренних слов, что теплились в груди. – Спасибо за то, что нашёл меня, — пока Марк пребывал в немой прострации, Антон продолжил: – И за то, что напомнил, каким тупорылым идиотом я могу быть. Я буду стараться. Стараться стать для Ромы тем, кто его заслуживает. Сделаю всё возможное. Я... Я очень им дорожу. А всё остальное, полагаю, я оставлю в прошлом. Антона тянуло прыснуть со своей шутки, но он пересилил это желание. Марк шмыгнул. Покачал головой. Промямлил: – Сень, можно... э-э... – Да. Ноги коснулись пола. Антон встал как раз вовремя, чтобы Марк сомкнул руки на его спине, вжимая его в себя ощутимо, но не так критично, как, Антон отчего-то был уверен, Марк вполне мог бы. Объятие длилось не более пары секунд. Отстранившись с алыми ушами, Марк прочистил горло и затараторил: – Извини за это всё, приятель... Я просто немного, ну... – Всё нормально. – У тебя всегда всё нормально. Ну, чья правда… – Я тогда пойду, пожалуй... Отдыхай тут, это самое... крепись... – Марк. – Мм? — зрачки Марка чуть забегали по скудному наполнению больничных стен. – Ты дорог Роме. Что бы между вами ни произошло, сейчас Рома относится к тебе, как к своей семье. Не сомневайся в этом. И что бы ни происходило теперь, — Антон знал, что Марк поймёт, о чём идёт речь. Антон так отчётливо видел во всём присутствии Марка этот навязчивый страх, смешанный со стыдом. Стыдом и ужасом отношения к тому, кто стал причиной кошмара наяву, – ты не принимал в этом участия, это никак от тебя не зависело. Так же, как и от моей ссоры с Ромой тогда. Помни об этом. Я тебя ни в чём не виню. И Рома тоже. И это не изменится. Очевидно, Антон не мог знать это наверняка. Но наблюдений со стороны было достаточно, беспокойства Ромы за этого невозможного парня было достаточно, рассказов и ворчания о каких-то курьёзах Марка было достаточно. Если у Ромы хватило сил и воли простить Антона за то, как он поступил с ним когда-то... то ему уж точно ничего не мешало простить и Марка. Марку нужно было услышать. Марку, который в последнее время был сам не свой. Марка, на душу которого свалилось за эти дни слишком много. И он ещё нашёл решимость и посчитал необходимым напомнить Антону о том, чтобы он относился к Роме подобающе. Боже, эти братья друг друга стоят. Посему выходило, что Рома слукавил, когда делился знаниями о Руди. Чтобы забыть это окончательно? Чтобы не взваливать на Антона ещё больше чувства вины? Его право. Но, быть может, Антону всё-таки стоило это услышать. Зато кое-какие вопросы закрылись сами собой. Вроде того, что же за неудачные отношения были у Ромы. Или с кем Антон получал свой так называемый опыт... Боги... Антон не знал, как это представлять. Он и Руди?.. Помилуйте... Это ж насколько он должен был отчаяться, раз пошёл на такое? Насколько надо было прикусить язык, чтобы скрывать это от Ромы... Отбиться на голову, чтобы в принципе провернуть что-то подобное?.. Неважно... По крайней мере, пока. Кто знает — вероятно, у него ещё выпадет возможность вытянуть из Ромы смачные подробности, перемыть косточки прошлому себе... Или, на худой конец, вспомнить самому. Ну, мечтать не вредно. – Ты думаешь? — Марка передёрнуло. Он нервно хихикнул, спрашивая: – А что, если... пока я искал тебя для Ромы, вышло так, что... нашёл тебя для отца? – Не выдумывай! — Антон аж повысил голос, встряхивая Марка за плечи. – Повторю: ты не мог знать. – Я привёл Рому в наш дом... когда отец так помешался на нём... Как думаешь, он... – Он не доберётся до Ромы. Сначала ему придётся перешагнуть через мой труп. Должно быть, Антон прозвучал непоколебимо, полностью уверенный в своих словах, раз Марк распахнул глаза, неверяще мотая головой, накрывающей веки: – Арс, не шути так. Это не смешно. – Пока я или Лиза живы, Хозяин больше никого не тронет. Я тебе это гарантирую. Приближался час осмотра. Антон сжал Марка чуть сильнее. Заставляя смотреть ровно себе в глаза. Он надеялся, что сможет передать Марку хоть немного своей фаталистичной убеждённости. Потому что одно Антон мог написать на любой поверхности собственной кровью: Рома будет в безопасности. – Он тебе нужен так же, как и ты ему. Вы должны держаться друг за друга. За всех. И всё будет хорошо. Это не ваша война. Хорошо? Если мы будем вместе... мы со всем справимся. От того, что Антон повторял эту фразу разным людям, он не верил в сказочный для них исход. Но эти люди — не должны быть втянуты. Ни в коем случае. Если Хозяин хочет, он может подавиться им. Им одним. Карельский говорил, мы сами вкладываем смысл. Антон, наконец, сможет вложить свой. В худшем случае. Всё же Антон хотел бы... чтобы Роме больше не пришлось страдать. А для этого Антон должен быть рядом, живой и невредимый. Но если встанет выбор из двух зол... Раздолбанная жизнь Антона ничтожна по сравнению с... – Да, — кивнул Марк, как игрушка-болванка, отрывисто и резко. – Да, мы справимся. Перед уходом Марк ещё разочек уткнулся в него, будто веря, что Антон больше не позволит таких нежностей, и, пряча заплаканные глаза в рукаве кофты, едва не сбил заходящего доктора. Который только поднял глаза к потолку, отправляя Антона обратно в койку. В больнице продержали ещё пару дней, до полного прихода Лизы в норму; встал вопрос о выборе места для жилья. На квартиру, где жили Рома и Марк, дядя-полицейский порекомендовал им не соваться, опасаясь больше за психическое состояние Антона. Пожалуй, красноречивый — и убийственный, — взгляд Карельского подтолкнул Валерия Максимовича к этому выводу. В остальном, следователь уверял — его люди обеспечат защиту, оставаясь по периметру и сопровождая Антона и Лизу куда-либо, если тем будет угодно. Как минимум, до магазина. Дабы облегчить всем жизнь, сам же предложил Роме и Марку обосноваться в том же месте. Антон не смог бы почувствовать себя в полной безопасности в собственном ныне более-менее надёжном жилье, даже если б на охране была вся армия страны, но выбирать не приходилось. Отпускать Рому от себя Антон не собирался, так что согласился. Лиза против тоже не была, словно бы даже возликовала по поводу вынужденных соседей. Простыня плохо слушалась пальцев. Немногочисленные вещи были уже сложены. Вновь. Лиза наблюдала за ним исподлобья, бледная, но уже куда более живая на вид. Дурацкое прилагательное. Зря Антон позволял себе витать в мыслях, то и дело косясь на бумажку о выписке, подписанную Карельским пять минут назад. Доктор назначил ему новые успокоительные, но привыкание к ним, как обычно, шло тяжко. Антону порой трудно было оставаться в реальности, не позволить себе утонуть в безрадостных перспективах или заставить заснуть, зная, что через час его сердце устроит пляски с бубном. Антон, правда, старался думать о словах того же Марка поменьше. Но слова самого Ромы, тогда, в машине, то и дело напоминали ему о том, как же Рома на самом деле много ему позволял и, что ещё хуже, готов был позволить. Антон был благодарен Марку за эту взбучку. Лишним не стало, точно нет. Что Антон мог пообещать однозначно, так это то, что отнесётся к ним... серьёзнее, чем когда-либо. Антон не предаст его доверия. Больше нет. Рома верил в него, и ему этого было достаточно. Боже, Роме вообще не нужно было делать больше ничего: он дал Антону уже всё, что только можно было. Антон взял на себя смелость — и слабость, если откровенно, — принять свои чувства и любовь Ромы. Антон мог попытаться отплатить хотя бы малостью. Стены «родной» квартирки встречали развешанными в коридоре рисунками, странно приветливо, странно правильно; Антон где-то в самой глубине души ощутил, что вернулся. На дверь ванной он предусмотрительно не бросает лишнего взгляда. Марк, Антон клянётся, мысленно перекрещивается, проходя на кухню под прицелом страшных карандашных и чернильных каракульных то ли лиц, то ли чудовищ. Плеяда ребят в форме объясняет, как с ними связаться и где они будут находиться, и удаляется. Антон не знает, что он думает насчёт этой авантюры, но, опять же, а когда жилось хорошо? Если Валерий Максимович платит этим бедным парням соответственно, Антон не парится. Лиза сходу ставит в известность: если кто-то зайдёт в её комнату, пусть пеняет на себя. Про комнату Антона она собирается сказать то же самое, но Антон, перебивая её с предательским жаром в области шеи, говорит, что не против компании Ромы. Тем более что в больнице Рома частенько ложился к нему, и к его присутствию в таком положении Антон кое-как попривык. Стратегия, не иначе. Марк не возражает поспать на их широком диване, пока они не добудут хороший матрас. На словах всё казалось проще. На деле в первую же ночь Антон, упрямо заверяющий Рому, что к нему можно прикасаться и он не хрустальный, просыпается в холодном поту, выпутываясь из кольца тёплых, но в данный момент удушающих рук, заваливая в горло таблетки три разом. Сон был необъяснимый, непонятный, но пустивший по телу такую чечётку мурашек, что Антон физически чувствовал, как бешено колотится сердечная мышца. «Как же ты, блять, жалок» Голос, словно в насмехательство, был как никогда знаком. – Антон? Что? Что случилось? В ушах стоял белый шум. Проглоченные таблетки скрежетнули по стенкам горла. Но дышать от этого легче не стало. Ничуть. Совсем. Голос, всегда бывший во снах одеялом и укрытием, звучал как удар кинжала. Звучал, как приговор, как порванная струна. «Тебе лучше знать, кто там на кого похож, когда стоит перед тобой на коленях» – Антон! Солнышко, посмотри на меня. Антон так и сделал. Вспышка в глазах ударила наотмашь, разбила в голове воображаемый стакан. Его осколки врезались в виски, оставили кровоточащие дыры. На одно короткое мгновенье обеспокоенное лицо Ромы исказилось, приобрело выражение хищного оскала, горящей в болотных глазах ненависти, следов крови на пальцах, что сомкнулись на его куртке... Антон зажмурился до боли, до жжения в глазах. Он слепо нащупал руку Ромы, сам прижался к ней, вдыхая знакомый запах, что Рома всегда носил на своей коже. Рома, получив негласное разрешение, прижал его к себе, расположил на своих коленях, попробовал заглянуть в его глаза. Но Антон встрепенулся, уворачиваясь. Обхватил шею Ромы, упёрся крепче, будто желая, чтобы всё существо Ромы отпечаталось в нём. – Прости меня... Прости... – О чём ты, мм? Ты не сделал ничего плохого. Всё хорошо. Я здесь... – Я предал тебя. Ты смотрел на меня... так... Я... Это воспоминание... это было оно... Рома под ним будто закаменел. Медленно, очень медленно положил ладонь на его грудь, следуя уже стандартной для них процедуре: – Дыши со мной, ладно? Всё в порядке. Это был просто сон. – Нет, это не сон... Я знаю, я знаю... Марк, он... – Конечно, это был Марк, — процедил Рома сквозь зубы. Но, опомнившись, вернул голос в мягкое течение, напоминая: – Дыши, любовь моя. Противостоять просьбе Ромы было почти невозможно. Когда Антон смог сделать полноценный вздох, чувствуя, как отголоски противного ушного скрежета постепенно уходят, а вся спина взмокла, он, тем не менее, не размыкал спасительных объятий. Их грудные клетки вздымались в унисон. – Действительно ночной кошмар, — выдохнул Антон, подтягивая ноги ближе. Рома помолчал, тихонько качая их из стороны в сторону. В какой-то момент он прошелестел: – Это в прошлом, моя леди. – Мы по очереди разбили тебя, а ты нас простил. Ты не должен был. – Это мне решать, — усмехнулся Рома, оставляя поцелуй на его макушке. – Я и тогда... должен был разобраться со всем, а не рубить с плеча. В твоих глазах... мне хватило бы и одного знака, но я был слеп. – А если... гипотетически... – Я не знаю. Мои чувства к тебе... Они безмерны, Антон. Я сам их порой боялся. А сейчас... уже не боюсь. Любовь — это не про логику. Не про взаимность даже... Это про... всё, кто ты есть. Про всё, что я могу тебе дать. Про всё, что я могу увидеть на твоём лице. Про всё, к чему я могу прикоснуться. Это как дышать, как... да просто быть. Когда то, что касается тебя, имеет высший приоритет. Важнее чего бы то ни было. Потому что... Я всегда могу найти это где-то ещё. Могу найти что-то ещё, если мне это будет нужно. Но другого... другого тебя я не найду. И если мне придётся выбирать, я выберу тебя. Если мир заставит меня выбирать, он пойдёт нахуй. И если... Если в твоих глазах я могу быть кем-то нужным, я... Разве я могу желать большего? Если твоё сердце сбивается с ритма при виде меня, я уже счастлив... – Сбивается, — горячо зашептал Антон, поднимая, наконец, глаза. Пожалуй, ночь позволяла им быть откровенными, свободными от страха хотя бы чуть-чуть. Рома был его Луной, был спутником, таким же, как это небесное тело, отражающее свет, только тёплое, дышащее. – Только с тобой, Рома. Я хочу быть только с тобой и ни с кем больше. Я больше никогда... – Я верю, моя леди. Не забивай голову этой ерундой. Хорошо? Антон кивнул, смахивая пылинку с ресниц. Рома приблизился, поцеловал в уголок губ. Перегруппировался так, чтобы им было удобнее сидеть. Антон между делом отметил, что руки Ромы довольно сильные, раз он сумел удержать его в таком положении, чтобы... Неважно. Накинутое одеяло помогло окончательно разомлеть. Рома рассеянно водил пальцами по его рукам, ногам и спине, что-то еле-еле слышно мыча. Отметил с негодованием: – Ты похудел. – Больничная еда — редкостная гадость. – Я мог бы завтра приготовить тебе что-нибудь... – Ты не умеешь готовить. – ... — Рома проворчал что-то нечленораздельное, буркая: – Никогда не поздно научиться. – Непременно. Очень полезный навык. – Ты не веришь в мой успех? – Что ты, ни в коем случае, — Антон подцепил длинные пальцы, наслаждаясь шероховатой поверхностью, рельефом линий жизни ладоней, шлейфом бензина и, кажется, духов. Древесных. Неизменных. – Хворост может тебе покориться. Рома фыркнул. Антон мысленно уже был на утренней кухне, окутанной ранними солнечными лучами, ароматом кофе и молока, корицы и ягодного чая. Уже представлял их — заляпанных в муке, сахаре и пудре. Марк наверняка найдёт рецепт с коньяком и попросит Антона разбавить им невинный десерт. На фоне будет обязательно включён телевизор, на каком-нибудь канале о рыбалке или обстановке интерьера, что Лиза будет смотреть с пристальным интересом. – Неугомонная посоветовала мне читать тебе стихи, когда... когда случается такое. С твоего позволения. Приятнее и быть не могло. Даже если мозг учудит что-то в ближайшее часы до рассветных бликов, Антон мог позабыть обо всей терзаниях, пока Рома держит его. Перед глазами вдруг чётко вырисовывался совершенно другой образ, будто он уже в самом деле видел Рому с утра: такого ворчливого, сонного, взлохмаченного, хмурого. С мукой по всей одежде. Неуклюжий, усмехающийся. В волосах... Да, вроде бы, мука застряла в этих чёрных волосах... «Сыпь ты, черёмуха, снегом, Пойте вы, птахи, в лесу. По полю зыбистым бегом Пеной я цвет разнесу» Утренние процедуры дались Антону легче, чем он предполагал. Как будто, в целом, когда в ванной, на кафельном полу, в глазах ни разу не мелькнула какая-нибудь лужа крови с разбитым душевым стеклом или бритвой, это была какая-никакая победа. Впрочем, наперёд Антон не загадывал. Зеркало Лиза предусмотрительно завесила, если то было открыто, но Антон заглянул в него, в самом деле отмечая проявляющийся блонд. Тёмный шёл ему больше. Был, быть может, не совсем фасадом, но... Антон ощущал в нём некую потребность. При его появлении на кухне трое жильцов уже сидели за столом. Марк под изучающим взором Лизы боялся, похоже, лишний раз вздохнуть. Его дорогая жена, надув губы, ноющим голоском протянула: – Мой желудок поёт песни, дорогой друг. – Сию минуту. Покорный слуга к вашим услугам. Однако прежде, чем он сумел добраться до холодильника, Лиза сузила глаза и схватила его за запястье, протягивая: – Повязки. Чёрт бы побрал эти нарукавные повязки... Антону они не нравились, они мешали и непривычно ощущались на коже, но... в то же время отвлекали от порезов на руках, помогали не схватить сердечный удар, если б он вдруг, задумавшись, взглянул на них с тревогой. Требующий взор Лизы не ждёт. Рома посмеивается, пряча ухмылку за чашкой. Антон хочет пробурчать что-то заигрывающее, но теряет дар речи. Когда Антон проснулся, Ромы в постели уже не было, но теперь... Теперь Антон мог во всём великолепии узреть его спутанные волосы, заспанное лицо и след средства для бритья на щеке. Вместо ответной подколки Антон отворачивается к кухонным тумбам, орудуя тщательнее обычного. Чтобы меньше было глупых мыслей, понимаете, да? – Сень, тебе не стоило... — пробормотал Марк, смущённый, видимо, от безделья. – Завтрак — важный атрибут для рабочей недели. – Правда? — Лиза невинно похлопала ресницами. – Тогда мой дорогой муж разделит со мной жатву, да? – ... да. – В общем-то, я всё равно выхожу на работу только завтра, — не унимался Марк. – Ты и так у нас, э-э... как с поля боя. Мы ж не дети малые, сами можем сварганить чего... – «Сварганить», в твоём случае, так уж точно, — хмыкнул Рома. – Эй! Кто б говорил, знаете ли! Кто жил на моих щах столько лет?! Никакого уважения к старш- – Красивый мальчик, а ты умеешь разделывать курицу? Марк прервался на полуслове, и лицо его стремительно приобретало розовый оттенок, чтобы в следующую секунду побелеть. Не поймёшь, от смущения или чего ещё... – Ром, когда у тебя начинаются пары? — поинтересовался Антон как бы вскользь. – Ну... на неделе, вроде как... – Ты говорил с деканом? — вступил Марк, очень стараясь не заикаться от внимания рыжей девушки. – А долги за прошлый семестр закрыл? – У тебя какие-то проблемы? Разве на платном с этим не... – Так, стоп! — Рома взмахнул головой, хмуря брови и щёлкая языком. – Я вам, что, школьник? Сам разберусь... – Если сейчас отпустишь, потом тяжело будет нагнать, — продолжил Антон, с трудом сдерживая улыбку. Потом, поворачиваясь к Марку, пригрозил: – Почему ты не проконтролировал этот момент? – Извини, дедуль. Я буду стараться лучше! Не чувствуя угрызений совести, Антон хлопнул Марка по затылку венчиком. Марк вскочил, восклицая: – Ну точно как дед Карп! Может, вы духовные близнецы? Марк не мог успокоиться полчаса, пока Рома не угомонил его многообещающим пристальным взглядом. Завтрак прошёл на удивление спокойно. Его тосты с яйцом никто не обхаял, и Антон совсем чуть-чуть гордился собой. Возможно, Антон заметил, как Марк и Рома то и дело переглядывались, и Марк отводил глаза. Антон не мог сказать точно, — да и парни на первый взгляд вели себя, как обычно, — но между ними будто бы залегла тонкая наэлектризованная нить напряжения. Антон не хотел бы, чтобы причиной тому послужил его ночной приступ... Марк в любом раскладе был тут совсем ни при чём. На диван Марк не жаловался, но перетащить кое-какие вещи из их квартиры было нужно. Антон договаривается с ребятками-полицейскими, и тем ничего не остаётся, кроме как сопроводить их до места назначения. Никаких дел у них больше не планировалось, поэтому Антон предложил убить двух зайцев, — он не впечатлился этой своей метафорой, — заодно заехать в магазин, где парни обычно репетировали. Заскочить, если точнее. Хотя бы на один прогон, как выразился Рома, потому что фестиваль, на котором их пригласили выступать, совсем скоро. На самом деле Антон просто хотел поглядеть, как это происходит, ну и... просто насладиться музыкой? Только и всего... Антон переписывается с Лизой в машине, пока ожидает Марка и Рому с вещами. С тем набором песен, который записан у Ромы на флешке, он мог бы просидеть тут хоть до скончания времён, и жаль, что идиллия длится недолго. Всё кажется слишком тихим и гладким, но Антон позволяет себе раствориться в этом, пока есть для того возможность. Ожидание собственного вероятного конца, уже всё равно, неизбежного или выстраданного, с этими людьми рядом... кажется откровением. Что-то придёт — Антон это нутром чует. Антон — живёт осенью, зимой, холодом. Его осень никогда не станет летом. Она может только закончиться. Но Антон закончит её борьбой. Борьбой больше не ради рока, не ради судьбы или собственных грехов. У него есть цель куда значимее. Куда ценнее и правильнее. Раньше у Антона не было смысла. Теперь смерти придётся столкнуться с тем Антоном, у которого этот смысл занял центральное место. Смысл иного толка. И Антон постарается сделать всё возможное... Антон возьмёт ту власть, которую может. Может... у него получится перенаправить сжигающее внутренности пламя куда-то вовне. – Завис? – Думаю, — загадочно отвечает Антон, чуть искажая реальные переживания, когда произносит: – Думаю, что было бы, если б я не решил зайти в магазин. Рома смотрит на него долгую минуту, сверкает своими удивительными бездонными глазами. Кладёт руку ладонью вверх, обозначая сразу всё. Антон, фыркнув, кладёт поверх свою. В неотвратимости есть своя сладкая горечь. Но горечь эту Антон отныне испробует полностью. Чтобы у Ромы был шанс уйти с ним в несбыточную весну. Если птице подрезать крылья, она не сможет летать. Но кто сказал, что полёт — это нахождение в небе? Как бы то ни было... Репетиция вызывала в Антоне зуд предвкушения. Он слышал о так называемой «группе», но так ни разу и не узрел воочию, что они из себя представляют и как звучат. Ожидания как таковые отсутствовали, но вот странный азарт — о, ещё какой. Группа в понимании Антона содержала как минимум «игроков-инструменталистов». Так оно и оказалось. Пока они ехали, Рома объяснил концепцию в общих чертах, но на месте... Антон, расположившийся в воображаемом зрительском ложе, — которым служил тот самый удобный диван в подсобке, — следил за приготовлениями с жадной вовлечённостью. Рома и Марк доставали из чехлов гитары. Но не те, что Антон привык видеть. Эти были абсолютно другие. Две электрогитары, блестящие, приковывающие взгляд; Марк возился с подключением педалей, в то время как Рома стрелял глазами, явно наслаждаясь и щеголяя с видом триумфатора. Приехавший с Бяшей Кирилл выглядел покоцанным быстрой ездой, но, подгоняемый суетящимся Марком, без лишних приветствий занял своё место за... синтезатором. Когда Кирилл для пущего эффекта размял пальцы и хрустнул ими, Антон на мгновенье представил себя героем какого-то сериала про подростков-бунтарей, тайно тусующихся у кого-то в гараже... Оставшуюся барабанную установку занял Бяша. И Антон бы сосредоточил своё крайнее удивление на этом, если бы... Бяша не снял толстовку. О татуировке Антон уже был осведомлён. Но она... была ударом под дых. Широкая майка не скрывала рисунок на верхней части плеча, что затрагивал и ключицу. Выполненная в гравюрном стиле, она напоминала Антону наколки бандитов и одновременно иконы в старенькой полузабытой церкви у них в деревне, в которую почти никто не захаживал. Ягнята. Два маленьких штрихованных ягнёнка, лежащих друг напротив друга. Они ещё совсем юные; у них не прорезались рога. Над ними светит серое солнце, и один из детёнышей, кажется, спит. Глаза его закрыты, голова опущена, а ноги подогнуты. У второго ягнёнка навострены уши, но... голова склонена над другом. Антон хочет присмотреться, но усилившаяся головная боль не позволяет этого. Делая глубокий вдох, Антон отводит глаза. Понять сию экспозицию немудрено. Но вот думать о ней — точно не замечательная идея. Ни сейчас, ни когда-либо. Как хорошо, что Бяша, по команде Марка, уже стучит палочками друг о друга, тут же задавая какой-то бешеный темп. Антон этому даже благодарен. Песня ему незнакома и принуждает к предельной концентрации, чтобы ничего не пропустить. Антон пытается понять, кто какой звук издаёт, смотря, конечно же, по большей части на изящные пальцы Ромы, зажимающие струны. Звук агрессивный, искажённый. Антон бы сказал — вызывающий. Антон ждёт его прекрасного вокала. И Марка тоже, ибо помнит, что тот довольно неплох. Рома только ухмыляется, внимательно следя за Марком. На лице Марка происходит что-то невероятное в своей трансформации. В глазах, секунду назад прикрытых с предельной сосредоточенностью, загорается дерзость. Уголок губ саркастически изгибается до того, как Марк начинает: – «Old yellow bricks, love's a risk...» Едва ли полноценная строчка, но она заставляет Антона подавиться на вдохе. Предвиделось, что так называемым фронтменом коллектива выступает Рома, но... Марк в эти секунды приковывал к себе магнетически, неописуемо, и сопротивляться его уверенной манере было решительно трудно. Антон и не пытался. Он... переживал кризис. – «You are the fugitive, But you don't know what you're running from, You can’t kid us, And you couldn't trick anyone...» Казалось, Марк живёт этим речитативом, проговаривает не слоги, а насмешку, обличённую в куплет. Антон, наконец, осознал, что тот рваный и мощный электронный ритм — дело рук именно Марка. А Рома — будто дублирует, усиливает или добавляет мелодичного звучания поверх этого электронного нечто. Произношение — чёткое, резкое, яростное. – «Houdini, love, you don't know what you're running away from...» Голос Марка срывался, что-то он почти рычал, но это было частью спектакля, частью иронического заявления, требования, призыва... Антону было сложно сразу понять. – «Who wants to sleep in the city that never wakes up? Blinded by nostalgia, Who wants to sleep in the city that never wakes up?» К гитарному риффу примешивается что-то по-настоящему мрачное, бьющее в самое нутро, режущее. Но Антон сидит неподвижно, кажется, даже не моргает: весь он обращён к Марку, даже если где-то подсознательно хочет глянуть на остальных. В глазах Марка — яростный блеск, который Антон там никогда прежде не видел. Марк будто весь взвинчен; поёт сдавленно, но сильно, каждый звук отсекает эмоцию, каждый выдох — бросает в топку щепок. – «You're such a fugitive, but you don't know what you're running from...» Следует что-то, что, если Антон правильно помнит, принято называть гитарным соло?.. Оно короткое, но создаёт ощущение стены, урагана, цунами, Антон может поклясться, что слышит, как гудит пол. Последний припев звучит как извержение. То, что Антон различает как стук барабанов — готово разорваться, Марк — держится на последнем издыхании, всё мешается, диссонирует, чтобы так же внезапно стихнуть, отразиться лишь эхом, затихающим свистом... Пару секунд после окончания Антон оглушён и физически, и ментально. Потом — Антон растерянно и поражённо хлопает в ладоши пару раз. Марк, тот, что только что устроил бог знает что, хихикает... Просто хихикает, убирая мешающие волосы и обнажая белоснежную улыбку. – Ну как тебе, Арс? Грудь Марка тяжело вздымается; он садится на пол, стирая с шеи, видимо, град пота. Рома похлопывает его по плечу, подаёт бутылку воды, потирает горло. От жары? Или... Боги, Рома, наверно, подпевал... Кирилл, сложив руки на груди, смотрит на братьев со снисходительным одобрением и подмигивает Антону. Бяша... Бяша продолжает теребить палочки, создавая впечатление, что ему по боку на всё произошедшее, но Антон успевает заметить коротенькую удовлетворительную ухмылку. Антон знает её значение. Если она не сменила своего оттенка за эти годы... – Это было... — Антон не пытается подбирать слов, посылая к чёрту свою холодность хотя бы в такой момент. – Это было невероятно. Парни смотрят друг на друга, потом снова на Антона. Кивают с благодарностью. Антон, наверно, ожидает какой-то внутренней оценки сыгранной песни, это как будто логично, но... пробуждается что-то страшное... – Ты хочешь, чтоб мы, блять, задохнулись? — Рома поворачивается к Бяше с недовольством. – Куда так хуяришь к середине? Кирилл там чуть пальцы себе не отбил, пытаясь удержаться за тебя. – Темп поплыл, да, — поддакнул Кирилл, потирая левое запястье. – Заебись, пацаны, — Бяша, судя по всему, принимать все шишки на себя не собирался. – Ты, Шафер, за собой бы смотрел, на. По-моему, кто-то такт лишний после бриджа проебоглазил, не? – Увлёкся, — невозмутимо отбил Кирилл. – И не только я, — переведя цепкий взгляд на Рому. – Мы должны играть бас-линию синхронно, ты что, забыл? Что это были за переборы во втором припеве? По частоте тоже мимо.... – Да-да, виноват. Переборщил... Ну, зато в бридже ты навёл магии, тут моё почтение. Кирилл на это только самодовольно пожимает плечами. – А ты, горе-артист, — Рома пинает Марка носком тяжёлого ботинка. – Про вдохи не слыхал? – Бяшка... подгонял... — о, Марк и вправду на слух напоминал выжатого досуха. – Я пытался... успеть... – Пиздец, — резюмировал Рома, прикладывая пальцы к векам. – Две недели без репетиций — и перед вами русское-народное, блатное-хороводное. Ей богу, кто в лес, кто по дрова. Один гонит нас как табун коней, второй миксует не туда, третий, — со смешком указывая на себя, – уходит в отрыв, ну а четвёртый... просто выживает. – Никакого... уважения... к старшим,—- бормочет Марк, сваливаясь на пол окончательно и раскидываясь в позе морской звезды. Секунды тишины. Две. Три. Все четверо, — Марк еле-еле, но тем не менее, — разражаются хохотом. Антон, возвращая на лицо бесстрастное выражение, закатывает глаза, вставляя: – Если честно, мои уши были заняты только вокалом, так что... Критической грязи я не услышал. Так могло быть задумано. – Моя леди, ты разбиваешь мне сердце, — Рома в притворном ужасе приложил руки к груди, раскрывая рот в букве «о». – А как же я? – Я слушал солиста. – Спорим, ты даже не понял, что я подпевал. – Это провокация. В первое прослушивание слух цепляется за самые яркие образы и мотивы. – Оправдывайся, оправдывайся... Так и скажи, что забыл про бедного меня... А ведь я так старался для тебя... – Я уже слышал, как ты поёшь. Сравнивать ваши стили некорректно, но... — Антон чуть улыбнулся, зная, что это обезоружит его оппонента окончательно. – Но твой голос мне нравится больше. О, mein Mond, я бы слушал его вечно. Рома похлопал своими длинными прекрасными ресницами, отвёл глаза; плечи его затряслись в беззвучном смехе. Но Антон-то знал и видел, как зарделись кончики его ушей. Антон хорошо запомнил этот цвет, ещё в тот самый день, когда на этом самом диване они... – Еб мою греха мать и маленьких боженят, — Бяша изобразил рвотный позыв, отворачиваясь с преувеличенной эмоциональностью. – Я на это не подписывался. Вы можете поебаться глазами где-нибудь в другом месте, на? Здесь вам не индийский сериал- Хитро прищурив глаза, Рома, будто не слыша, завёл: – О, любовь моя. Твоё дыхание как ветер в мандариновой роще... – Сука, прибил бы нахуй. – Позволишь братский вопрос, Бяш? — спросил Кирилл с настолько серьёзной миной, что Антону пришлось всячески скрывать смешок под покашливание. – Нет. – Знаешь, раньше вот молвили: у кого что болит, тот о том и говорит? – Раньше да пеже срать ходили реже, — рявкнул Бяша, надуваясь, как воздушный шарик. – Заткнись, пока я тебя не чирикнул. – Опять буянишь? Раздавшийся со стороны дверей в подсобку мягкий, мелодичный, но с легко считываемым глухим раздражением голос воспринялся как гром среди ясного небосклона. Во-первых, потому что был женским. Во-вторых, потому что был неожиданным для Антона, уверенного, что здесь больше никого не появится. В-третьих... Третьего пункта не понадобилось, потому что Антону не пришлось гадать. Длинноногая девушка с волнистыми волосами цвета, который Антон давно признал для себя цветом «древесного угля». С глубокими голубыми глазами. С отточившимися чертами лица и безупречной осанкой. Голос Полины почти не поменялся. Стал только чуть плотнее, исполненным какого-то усталого превосходства. – Доброго дня, Ежевика, — поздоровался Марк первым, изящно поднимаясь и помахивая пальцами. – Какими судьбами? Взгляд Полины остановился на Марке или в обыкновенном приветствии, или в чём-то ином... чего Антон не мог разобрать. По нему же самому Полина скользнула едва ли хоть сколько-нибудь заинтересованным взглядом, моментально сменив фокус на, вероятно, объект своего скверного настроения. – Алтаров, у нас встреча с риелтором через... — девушка откинула рукав платья, сверяясь со временем на циферблате часов, – ... сорок минут. Ты упоминал, что заедешь за мной. В чём проблема? Бяша весь подобрался. Неловко выполз из-за стойки, запнувшись и выругавшись сквозь зубы. Подошёл к Полине с настороженностью, но той робкой надеждой, что гроза обойдёт стороной, ограничится слабым дождём... – Репетиция, понимаешь, ну... – И поэтому я должна тащиться сюда и искать тебя, как потерянного щенка? Сравнения Кирилла с псиной определённо казались менее унизительным, чем... это, сказанное таким пренебрежительным тоном. Под пристальным взором Бяша приобнял девушку за талию, держа при этом руку больше на воздухе, чем непосредственно касаясь. Полина откинула прядь волос, провела ногтями по ладони, выпустила воздух губами. Антону не нужно было знать ничего, чтобы понять: Полина позволяла это поползновение к себе. Антон делал примерно то же самое, когда приходилось идти на компромисс с некоторыми партнёрами, жаждавшими исследовать его тело. Неприятно, но терпимо, выгодно в дальнейшей перспективе. Если дать такой незначительный минимум, можно получить желаемое с большим успехом. Необязательно, но допустимо. – Хоть бы поздоровалась с нами, — заговорил Рома, с темнеющими зрачками смотря на то, как Бяша мямлит что-то невнятное. – Да вроде пару дней назад виделись, — парировала Полина, фыркая. – Не знала, что вежливость для вашей шоблы так первостепенна. Флёр легкомысленности, витавший в воздухе, испарялся по кусочкам, уступая градусу напряжённости. Бяша, вяло посмеиваясь, попросил: – Не горячись, Полин. Щас поедем... – Да уж пожалуйста. Кто-то ещё, мне помнится, обещал со мной в обувной съездить. И лампочки заменить в прихожей, которые мигают уже вторую неделю. Про счета я уже не упоминаю, сама заплачу. К чему было это прилюдное предъявление претензий, Антон не вполне понимал. Но то, что это можно было бы обсудить за закрытыми дверьми — считывалось однозначно. Обида, быть может, конечно, но... Антон насмотрелся на ссоры родителей прилично, чтобы уловить тот самый курс: надавить побольнее, заставить стыдиться, уколоть не ради заявления о себе, а ради самого факта... – Тётенька, подайте воды, а то так есть хочется, что аж переночевать негде. Сухой тон Кирилла заставил Полину вздрогнуть, Антон хорошо это заметил. Она повернулась к нему, надменная улыбка её чуть треснула. Впрочем, длилось это всего миг. – Занятно. Видно, за проживание в своей съёмной квартире я слишком много прошу, — лёд, с которым Полина это произносила, можно было чувствовать на коже. – Едем, — не дожидаясь от Бяши более ничего, она двинулась туда, откуда пришла. Бяша запоздало, но послушно потянулся за ней. – Чао, мальчики. Не бродите, где не попадя, а то всякое бывает... если Алтан правильно мне поведал историю нового дружка Ромки. Антону очень хотелось спросить, что это было. Спросить у самой Полины, зачем она находится в отношениях, которые ей не приносят ничего, кроме ядерной неприязни. Зачем Бяша терпит это, несмотря на то, что это его давняя влюблённость... в которой Антон не сомневался с незапамятных времён. Как они вообще умудрились сойтись... Или, вернее, для чего Полина приняла чужие чувства, если не собиралась на них отвечать? Видит ли Бяша это?.. Антон мог бы списать эту сцену на обычное недопонимание или всплеск, но, нет, Антон таким не обманывался. Холодное презрение, регулярно испускаемое его матерью в отношении отца, он бы не спутал ни с чем другим, и действующие лица не играли здесь никакой роли. Бесполезно. Антон никогда не понимал родительского издевательства друг над другом — не уразумеет и это. Но то были родители. А это... его некогда друзья. Которые не могли не возненавидеть пример и своих собственных родителей перед глазами, так почему... Почему Полина пошла по той же дорожке, утянув Бяшу за собой?.. – Как ты до дома теперь? — спросил Рома. Антон, по-видимому, пропустил часть разговора, но догадаться было нетрудно. Кирилл же приехал в магазин на мотоцикле под управлением Бяши. – На автобусе погоняешь? – Сёме напишу, — отозвался Кирилл пожатием плеч. – Буду надеяться, что подкинет. Роме это явно не понравилось, но возникать он не стал. Прощание парней вышло скомканным. Марк так вообще по виду мечтал оказаться где угодно, только не здесь. В машине он уставился в стекло, сидя с таким отрешённым видом, что Антон бы начал беспокоиться, если б вовремя себя не одёрнул. Вот ещё не хватало... Рома периодически бросал на Антона тревожные взгляды, преисполненные каким-то странным ожиданием. Должно быть, волновался, что Антон принял слова Полины близко к сердцу. «Дружок», ха. Слово ёмкое, вполне отражающее её мысли по этому поводу. То, что Полина не одобряла компанию Бяши — тоже было кристально ясно. Не совсем понятно только, отчего именно. По мнению Антона, так эта троица его даже облагораживала. Да и Полина сама была скрипачкой, музыка связывает души, все дела... А то, что гомофобка — оно ясен красен. Антон ни секунды не сомневался. Антон поймал себя на мысли, что Полина стала похожа на Катю с её колючими глазами, злыми подначками и тонной потаённой тоски под слоем напускного тщеславия. Боже правый, они все так выросли... Объятия Лизы на пороге были целительными в своей неповторимой манере. Она пожурила его за призрачный след сладких духов на пальто и отчитала за долгое отсутствие. Антон ощущал от братьев ещё более возросший уровень напряжения, но не смел в это лезть. За неимением дел, чтоб себя занять, готовка под музыку — приемлемый вариант. Антон машинально натирает морковку на тёрке, когда его плеча осторожно касается бледная рука. Он отрешённо кивает, тут же чувствуя, как его обхватывают со спины, прижимаясь. Тело Ромы тёплое, как остывающая печка. Антон не хочет признавать, но эта незамысловатая ласка заставляет пропустить вдох. – Такой угрюмый, моя леди. – Я просто заслушался. Майкл Джексон — это икона поп-музыки, если что. – Ага. Разумеется, — губы Ромы задевают его ухо. Случайно или нет, одному богу известно. – Поранишься, если будешь так усердствовать. Пальцы Антона останавливаются против его воли. Он разворачивается, опираясь на тумбу позади себя. В изумительных радужках Ромы мелькает растерянность, тут же сменяемая робостью. Но Рома держит его взгляд, приставая ещё чуть ближе. – Скажи, что печалит тебя, любовь моя. – И ты уверен, что я не солгу? Вопрос вырвался сам по себе. Антон поразился себе не меньше. Был ли это отголосок этой ночи? Или зерна новой самоненависти, которое Марк заложил в нём? Или увиденного в подсобке? Или услышанного в этой безжалостной песне, исполненной Марком с надрывным криком? Или было это что-то пробивающееся из недр памяти? Первобытный страх, что напитался тьмой за время, проведённое с Ромой? Напитался безоговорочным доверием Ромы, его отдачей, бескорыстной, жертвенной, необъяснимой. Антон не мог быть уверен в себе ни на йоту. Рома показал ему необъятную глубину своей привязанности и... любви, да... Но... Неужели этого было достаточно, чтобы забыть его предательство? – Солжёшь, я не отметаю такого исхода, — хмыкает Рома, не подозревая... или подозревая, что на самом деле творит с Антоном в эту несчастную секунду. – Но, знаешь, Антон... Интереснее всего в этом вранье то, что оно — враньё от первого до последнего слова. А из тебя никудышный вышел лжец. Так что ври мне. Сколько душе угодно. Только... только не молчи. Хуже твоего молчания ничего не будет. Антон потянулся к нему, вцепился пальцами одной руки в карман домашней кофты. Антон так хотел бы сказать всё. Абсолютно всё. Возможно, однажды он это сделает. Но пока он может... он может... – Прикоснись ко мне. Рома непонимающе изгибает бровь, опуская глаза на их полуобъятие. – Я и так... – Прикоснись к моему лицу. Плечи Ромы деревенеют, как и весь он, кажется. Его глаза бегают по Антону в смятении. Сглотнув, Рома севшим голосом переспрашивает: – К лицу?.. Ты уверен? – Оно скажет больше, чем слова. Антон почти ждёт, что Рома отвергнет его предложение, и не посмеет его в этом винить. Его шрамы — отвратительны. Как бы Антон ни относился к ним сам, со стороны это неизменно было пугающе. Какими бы замаскированными они ни были, рваные линии рассказывали историю его слабости. Его бегства. Его падения. Его смерти. Чуть зажившие ожоги не потеряли своей кровавой подоплёки, не умалили агонии пороха и отслаивающейся плоти... Никто не прикасался к его сожжённому и вылепленному заново лицу, кроме дорогой жены, пока Антон находится в сознании. Рома медлит, но, задерживая дыхание, поднимает ладонь. Приближает её медленно, опасливо. Антон не хочет замечать, как его берёт мелкая, но ощутимая дрожь. Антон не отстраняется, не подаётся навстречу. Только ждёт приговора. Палец Ромы покрыт неровностями, мозолями. Прикосновение нежное, неторопливое. Рома ведёт подушечкой пальца по бороздам, не задерживаясь, будто запоминая. Его лицо непроницаемо. Антон сипит на грани сил: – Скажи что-нибудь. – You rocked my world, you know you did and everything I own, I'd give, — подпевает Рома, улыбаясь той своей мягкой улыбкой, против которой Антон не мог устоять, наверно, с первого её появления. – The rarest love, who'd think I'd find someone like you to call mine? Губы Антона чувствуют солёный привкус раньше, чем он осознаёт, что по его щекам бегут слёзы. Бесшумные, тонкие, капитулирующие. Антон мотает головой, падает вперёд, тут же подхватываемый крепче. – Английский у Марка куда убедительнее, тебе стоит взять у него пару уроков, — Антон выговаривает слова, даже если половина из них тонет во всхлипах, которые Антон в кои-то веки не боится себе позволить. – Ты прекрасен, моя леди. – Заткнись. У меня теперь зарёванное лицо. – М-м. Самое прекрасное. – Придурок. – Самый счастливый придурок. Спорить с таким Ромой бесполезно, так что Антон замолкает. Он молчит, когда Рома спрашивает о разрешении отнести его на диван. Он молчит, не возникая, когда Рома без каких-либо трудностей подхватывает его под коленями, и только смыкает руки на чужой шее. Рома не садит его рядом, а просто... устраивается так, снова держит его на себе, перекидывает ноги Антона на другую сторону. Рома заполняет тишину болтовнёй, которую Антон честно пытается слушать. Рома болтает о той песне, которую они репетируют, болтает о её сложностях и коварстве, болтает об экспериментах со звучанием, болтает о синхронности, которую предстоит вернуть... Антон старается отвлечься. От тепла пальцев Ромы на своей уязвимости. От искреннего, благоговейного упоения. От безусловного принятия, которое Рома продемонстрировал парой минут ранее. От осознания того, что следы Ромы его не пугают. Они... приносят только часть Ромы. Часть того трепета, что заметен в каждом жесте Ромы, в каждом его движении. Что Рома мог найти в его уродствах, Антон не знал. Но Рома всегда видел его насквозь. А значит, смотрел на его обнажённое чёрное нутро и находил там... свет. Свет, который Антон готов был хранить только ради него. Антон извинится позже за то, что прервал рассказ. За то, что он, загипнотизированный шевелением губ и негромким шёпотом, слетающим с них, поймал очередной выдох Ромы своими губами. Впечатался в них, не сумев больше подавлять в себе этот порыв. Рома, если и ошеломлён, быстро забывает об этом. Он охотно отвечает, сжимает в пальцах складки его футболки, оставляя их на том же месте. Но что-то идёт не так, когда Рома пробует переставить ногу, и... Рома валится на бок, падая на спину, утаскивая Антона за собой. Антон успевает выставить руку, разомкнуть их губы, чтобы не столкнуться. В момент отпружинивания Ромы у него в голове загорается метафорический красный свет, и Антон готовится тотчас же подняться. Рома приподнимается на локтях, перехватывает его за локоть, смотрит просто незаконным взглядом, облизывает верхнюю губу для пущей картины, просит: – Всё хорошо... Арс, — обращение неведомым образом помогает, настраивает на нужный лад, возвращает в знакомую плоскость. – Продолжай. Если ты... если ты тоже хочешь... Очаровательно, как уверенности Ромы хватает на столь малый срок. Что ж, если его возлюбленный просит, Антон не смеет отказывать ему в такой милости. Тем более, когда он изголодался по этому... по этому непотребству во всём, что Рома несёт с собой. Что-то Рома читает в его глазах, раз там загорается довольный огонёк. Рома откидывается обратно, тянется сложить руки над головой. Антон наклоняется, берёт в плен чужие запястья, вкрадчиво шепчет: – Как думаешь, ты заслужил больше? — под ошалелым взором Антон кладёт руки Ромы ровно под линию, где заканчивается ткань его футболки. – Что скажешь? – Я не.. Ты... – Я не спрашиваю о себе. Я спросил, хочешь ли ты. Я жду честного ответа. Антон прекрасно слышит, как пульс Ромы ускоряется, как тяжело вздымается его грудь. Антон слегка наклоняет голову вправо, как бы побуждая к ответу. – Хочу, — одно слово, обёрнутое в признание. – Умница. Антон рад отдать своих призраков на растерзание Ромы. Ну а Рома, получив прямое распоряжение, медленно, изучающе ведёт пальцами по его животу, по выпирающим рёбрам, по крыльям лопаток, оттягивая мешающую преграду в виде ткани. Как он сдерживается, как держит себя в узде... Антон хотел бы увидеть, как эта стена разрушится... Антон не против нависать над ним, мычать куда-то мимо уха, но безбожно близко, чтобы кожей ощущать жар, тот безумный фонтан нетронутой страсти, что Рома выплёскивает ему. Только ему... И только с ним Антон мог бы дать себе право... получать. Получать жаждущие прикосновения, желание Ромы подарить ему что-то приятное, доставить удовольствие. Знать, что Рома не воспользуется его положением, не причинит боли. Антона напугали бы собственные рассуждения, если бы Рома не был тем, кто он есть. Антон ловит ускользающую мысль о трении, про которое Рома сбивчиво упоминал. С кем-то. С ним. О, ну конечно. Проверяя, экспериментируя, Антон скользит вперёд-назад, следя, запоминая, как Рома закатывает глаза, как давится воздухом, как, забываясь, сжимает пальцы сильнее, выбивая из Антона короткий стон... – Сень, а ужин у нас- Твою мать... Антон и Рома принимают прямое положение, кажется, одновременно, чуть не сшибая-таки лбы друг другу. На голове Ромы милое гнездо, и Антон, пока дезориентированный Рома этого не видит, может провести по его пушистой шевелюре с придурковатой улыбкой. – У тебя пять секунд, чтобы съебаться. – Я ничего не видел, клянусь! Мои помыслы чисты! Поднимая глаза выше спинки дивана, Антон смотрит на Марка, что прикрывает глаза тыльной стороной ладони, как малое дитё, и давится смехом. Марк пищит: – Ухожу-ухожу, только не убивайте, христа ради!.. – Ты сшибёшься о косяк, — мило предупреждает Антон, бросая: – Садись. Побеседуем. Оба смотрят на Антона: один — плетясь к дивану, как на гильотину, второй — строя обиженную моську. День всё равно не мог закончиться ровно. Антон перебирает темы для тихого семейного вечера, попутно приводя себя в порядок и незаметно одёргивая кофту Ромы. Подумывает спросить о Полине, которую парни явно знают, о Бяше, об университете, быть может, просто чтоб позлить... Но решение приходит озарением, когда Антон вспоминает: – Ты говорил о криминальных сводках. Антон не упускает из виду, как Рома издаёт почти что рык, а Марк съёживается. – Есть репортажик один... ну и отчёты с места, ахах... нудная писанина, честно говоря, типичная... Как Марк нарыл информации на него, Антона не особо интересует. Если он за столько лет не додумался до подобных методов, то сейчас не сподобится и подавно, а крыс, готовых продать любую бумагу, на корабле всегда пруд пруди. Эти истории стары как мир. Нет, Антона интриговало другое. – Репортаж, — выдохнул он, смакуя произнесённое. – Покажи его мне.