Кошка поймала птицу

«Вот поняла, что не надо слов,

Оснежённые ветки легки...

Сети уже разостлал птицелов

На берегу реки»

© Анна Ахматова

Антон с почти отстранённым выражением наблюдал, как Марк копошится с дисководом, будто бы намеренно оттягивая момент. Рома, чья спина оставалась прямой, как у севшего на кол, следил за братом не менее орлиным взором, но понять этот взгляд до конца Антон не мог. Лиза появилась за его спиной без приглашения, но Антон прекрасно понимал, что ни под каким предлогом не сможет её прогнать. Да и не посмеет. Но всё-таки, оценивая предполагаемый масштаб... он бы не хотел ей показывать кадры репортажа, что бы там ни было. Руки девушки ласково обвили его шею, а рыжая макушка опустилась на плечо. Она перегнулась через спинку дивана, чтобы полулежать на нём. Бессменный запах карамели неплохо забивал ноздри. Быть может, он будет кстати, если Антон учует в воздухе призрачный привкус железа... Неосознанно, — чтоб его, — Антон нашёл на подушке пальцы Ромы, задел их одними костяшками. Рома тут же обнял их своими, поднёс к губам, оставил короткий, приземляющий поцелуй. Улыбка его вышла кривой, но Рома старался. – Это позади, моя леди. – От теней не бегут. А они не преследуют. Они просто есть. Они всегда с тобой, даже если ты этого не знаешь. – Лиза, — осадил Антон, тем более, что её ответа не требовалось. Но слова Лизы были правдивыми. Они были тем, что сам Антон старался от себя скрыть. Хватка Лизы стала сильнее. Она более ничего не сказала, лишь фыркнула, сдувая непослушный локон с его лба. Смотреть в глаза Роме во время всего этого — похоже на кощунство. Так что, когда телевизор издаёт первые звуки с диска, — где бы Марк его ни добыл, — перемежающиеся тревожной музыкой и заставкой какой-то передачи про криминал, Антон приклеивает глаза в экран, не намереваясь их отводить. Не намереваясь моргать, раз уж на то пошло... От резких вспышек, призванных нагонять жути, Антон вздрагивает. Создатели делают своё дело, надо отдать им должное... Под такое музыкальное сопровождение даже вышивка Лизы будет выглядеть как сатанинский ритуал... Краем уха Антон слышит, как Марк заползает на свободный кусочек дивана. Антон уверен, что именно Марк гулко сглатывает в тот момент, когда на экране появляются минималистичные буквы, а чудовищно спокойный, сухой голос диктора объявляет: – «Криминальная хроника. Репортажи о громких делах современности. Специальный выпуск» Дата в углу указывает на 2015 год. Что ж, оперативненько материала аж на целый выпуск собрали. Не то чтобы Антон интересовался, сколько вообще огласки получило дело, учитывая тот факт, что оно не закрыто, да и насколько оно может быть резонансным с учётом их деревушки, и всё в этом духе. Вошёл в историю, ни прибавить, ни убавить... Тревожная музыка достигла кульминации, и посередине картинки возник заголовок: «ГАРАЖ В ЛЕСУ. ДЕЛО, КОТОРОЕ ИЗМЕНИЛО МАЛЕНЬКУЮ ДЕРЕВНЮ» Антон почти фыркнул. Пока ещё мог смеяться, очевидно. Надо будет спросить у Валерия Максимовича, кто придумал нагнать столько пафоса в этот ушат с помоями. «Изменило деревню», конечно... Сколько только жести эти бедные деревеньки не видали, если так подумать... Впрочем, Антону ли рассуждать? Он ведь там с тех пор не бывал. Поплыли кадры того злополучного леса, территории у гаража, ограждённого лентой, и кучи людей в полицейской форме. Ногти Лизы впились в его домашнюю футболку. На фоне великолепных и величественных сосновых массивов всё тот же бесстрастный закадровый голос диктора вещал: – «Глубокая новогодняя ночь. Небольшая деревня в сотне километров от города. Здесь редко случается что-то, выходящее за рамки бытовых драк и пьяных дебошей. Но в этот раз тишину прервал сигнал, который заставил подняться по тревоге не только местный отдел полиции, но и оперативную группу из областного центра» На-те батеньки, оперативная группа? Дохуя оперативная, сказал бы Антон, но он прекрасно всё понимал. Кто бы ни скомандовал первым, кто бы первым ни вызвал скорую или полицию, всё это явно случилось уже после того, как Лиза дала Хоз... ему отпор. Если бы не она... вся эта вереница мужиков в полицейских кителях собирала бы и его, и Лизу, и Колю по кусочкам... Монтаж репортажа прервался на резкий шум, похожий на звук сломанного телевизора. И голос диктора, как понял Антон, зачитал сводку: – «1 января, 01:37. В лесном массиве вблизи деревни «N» обнаружены двое несовершеннолетних в бессознательном состоянии, со множественными тяжкими телесными повреждениями. Оба в критическом состоянии госпитализированы. На месте происшествия работают следственно-оперативная группа и криминалисты» Двое, да... занятно... Антон не мог не обернуться на Лизу, что с не менее пустым лицом следила за происходящим на экране. Она никогда не рассказывала, как именно её обнаружили, как доставили в ту же областную больницу, причём уже после того, как Антона перевели туда. После того, как для всей деревни Антон был похоронен в закрытом гробу. В каком состоянии была она сама, как нашла в себе силы бежать, сколько времени провела на снегу, пока... Лиза поймала его взгляд, улыбнулась краешком губ. Провела пальцем по одному из шрамов на его груди. Только Лизе он мог позволить подобное. Только она в полной мере понимает, как эти шрамы получены и что они значат. Она видела, как они появлялись. Она видела, какими они были в первые дни. Она видела, как они грубеют, но продолжают причинять боль. Которая вплетена в них без срока давности. – «Сообщение о ЧП поступило от местных жителей, — продолжал тем временем диктор, как будто не делая даже лишних вдохов, чтобы не отвлекать от информации. – Первыми на месте оказались трое подростков, которые, по их словам, отправились на поиски пропавших друзей. То, что они увидели внутри гаража, расположенного в глубине леса, шокировало даже опытных сотрудников» Местные жители, трое подростков... По своим снам и по тому, что Рома уже говорил ему, одним из них, очевидно, был он сам. Антон со скрежетом в груди мог бы предположить ещё одного... Да и третьего, если долго не думать, предположил бы вполне точно. Бяша и Кирилл. Ну, кому бы ещё найти гараж чокнутого психопата у чёрта не куличиках, как не тем, кому до Антона и Коли было хоть какое-то дело?.. Не родителям же? Не бандитам, что, видимо, откисали в участке... Кто бы стал думать о гараже в таком месте? Антон даже не хотел никого винить в долгих поисках... Он и Коля наверняка и так знатно попортили народу праздник. Да и когда бы их хватились? Все дети в деревне шляются целыми днями бог знает где... Антон неплохо отвлекал себя саркастичными мыслями. Так он полагал ровно до момента, как хроника двинулась к кадрам самого... гаража. Нет, не так. Места его мучительного ада на земле. Кадры явно архивные: исписанные кровью стены, пол, стол... стол, заваленный инструментами, с чудовищным паяльником в самом уголке. Камера и сама словно опасается ловить его, показывает лишь мельком, но зрачки Антона прикованы к нему. На стене висят маски. Маски, которые Антон запомнил вскользь. В обрывки памяти больше запали полые чёрные прорези для глаз, в которые он смотрел из своей. Искусственная шерсть, кукольная сказочность. Маска была тяжёлая и пахла дымом. Нет. Дымом пахла его кожа. Горелая. Прожжённая. Мягкая. Горячая, как вспыхнувшее полено. Под маской его лицо ещё когда-то было чистым и ровным. Размытое зрение ловило лишь занесённый топор и другую маску... а когда... когда... – Картины кусаются только у Него дома, дорогой друг, — Лиза наклонилась к его уху, перехватила, как и всегда, его пальцы, что бессознательно сжимали щеку, готовясь соскрести невидимый пепел. – Наши лица давно мертвы, ты больше их не найдёшь. Призраки не могут тебя ранить. А твои пальцы не нарисуют новое, помнишь? – Арс, — к успокаивающему, вкрадчивому шёпоту Лизы прибавился и голос Ромы, в котором сдерживаемые эмоции были чуть более очевидны. – Не смотри это, если... – Нет, — вопреки твёрдому тону, который Антон пытался изобразить, в него прокралась дрожь. Но он подавил её, компенсируя тем, что позволил себе вцепиться в пальцы Ромы куда сильнее, сдавливая, чувствуя его тепло, чтобы перестать ловить мурашки от призрачного лесного холода. – Я должен. – М-может, всё-таки выключим?.. — попробовал Марк, теребя замочек на подушке. Антон послал ему многозначительный взгляд, что отбил у Марка всякое желание дальнейших увещеваний. Рома... Рома просто уважал его решение, которое однозначно не одобрял. Рома бы сказал, что и кому он не должен. Для них это тоже, разумеется, были не самые отрадные воспоминания, и Антон бы как раз им предложил бы оставить его, — ну и Лизу, ладно, — наедине с этим репортажем, но... Что ж, не стоило и пытаться. – «На стенах — следы крови, множественные брызги. Инструменты, часть из которых использовалась не по назначению. Предварительно — орудия пыток. Работа велась с особой жестокостью и, судя по расположению ран, с намерением продлить страдания жертв». Лучезарно, куда ни глянь. Антон на короткий миг прикрыл глаза, чтобы сделать глубокий вдох. Нет уж, телевизор не нанесёт ему реального вреда. Не после того, что Антон собственной персоной там пережил. С теми самыми инструментами «не по назначению», будто этот ублюдок мог бы, блять, строгать дерево по выходным. С тем самым «продлением страданий», начатых с первого пореза, что въелся в подкорку сознании. Все как один. И каждый — отдельная смерть.. – «Среди пострадавших — двое. Первый — семнадцатилетний юноша. Второй — его младший товарищ, которому едва исполнилось двенадцать», — Антона данное заявление, конечно, улыбнуло. Младший товарищ, да уж... Коля до всего этого... запомнился Антону обычным ребёнком с шилом в заднице и заделом на повторение судьбы язвительного братца. – «Старший, по данным следствия, получил множественные колото-резаные раны, термические ожоги, травмы головы и шеи. Обильные кровопотери и травматический шок. Опознание затруднено из-за характера повреждений» – Опознание, — процедил Рома, дёргая головой. – Они уже тогда говорили так, будто ты... Он не договорил, но этого и не требовалось. Вряд ли с тем, как выглядел Антон тогда, могло бы соседствовать воодушевление относительно его прихода в сознание, но это Антон рассуждал сейчас... Надежда умирает последней, да? Чёрта с два у Антона случилось бы что-то, как подобает здравому смыслу. Роме не нужно тратить на него свои нервы. – «Второй пострадавший — двенадцатилетний подросток. На момент обнаружения находился без сознания. Предварительный диагноз: ампутация обеих нижних конечностей на уровне голени — одна, по-видимому, удалена на месте преступления, вторую пришлось ампутировать в больнице, множественные раны, глубокая кома. Врачи оценивают его состояние как крайне тяжёлое» – Твою мать, — прошептал Марк, прикрывая рот рукой. Выражая, в общем-то, общее отношение к услышанному и... слава богу, не увиденному. На фоне рассказа шли общие планы гаража и мельтешения служб спасения, с периодическими вставками разбросанных инструментов и всего помещения в целом. – Вспомнить, как мальчишка вёл себя в отделении... Имеет ли он право интересоваться жизнью Коли и надо ли оно ему по-настоящему, было Антону неясно, и разбираться в этом вопросе было сложно даже в перспективе. Раз уж Антон устроил своим смотрителям увеселительный аттракцион после пробуждения, то представить, что мог вытворить подросток, который, очнувшись, понимает, что лишился ног... По позвоночнику словно прополз паук. Антона передёрнуло от воображаемой картины. И в фильме ужасов не увидишь... Кириллу однозначно пришлось где-то преисполниться вселенским терпением и стальной выдержкой, если так на секунду учесть, что именно Кирилл говорил про младшего брата и его истерики. – «Следствие не раскрывает имён, но местным они известны. Оба — свои, деревенские. Старшего знали как спокойного, неконфликтного парня. Младший — сын сотрудника местного отдела полиции». Насколько уместным было бы усмехнуться с этой потрясающей характеристики? Упоминание о местном отделе полиции этому самому отделу чести, очевидно, не делало. К чему данное замечание, Антон не вполне понимал. Будто дети полиции заслужили особого отношения в этом контексте или что? Подчеркнуть бездействие, безалаберность? Наплевательство, нерасторопность? Надавить на жалость или, напротив, вызвать гнев? Ну, и, конечно же, если бы «старший» был конфликтным и вообще дерьмом как человек, местная когорта, видать, не шибко-то по нему и скорбела бы. Ой, блять... У любой бабки спроси — у неё тот бедолага, что однажды с ней не поздоровался — антихрист и пожизненно будет гореть в аду, зато пьянь подзаборная, простите, человек так-то хороший, вон, калитку починил... И смех, и грех, короче говоря. Объявленный диктором переход к показаниям очевидцев обещал что-то с чем-то. – «Первыми пострадавших обнаружили трое подростков. Один из них до сих пор находится в шоке и отказывается от общения со следствием» Чёрт подери... Полицейские, как обычно, не славятся своей тактичностью... Хотя добывать информацию и так, и так пришлось бы. Антон нерационально благодарен за то, что Бяша не стал давать эти показания. В том, что это Бяша отказался от беседы... Антон не сомневался. Не после истории с Ксюшей. Уж точно не после... него. Сколько новых кошмаров Бяша себе заработал? Стал ли его бывший лучший друг ещё хуже бояться темноты? Вздрагивает ли от упоминаний его имени так же больно, как Антон - от своего? Стоят ли перед его глазами кровавые пейзажи? Появление подписи заставляет сглотнуть сухую слюну. Голос изменён, лицо скрыто. Но семи пядей во лбу быть не надо, чтоб понять, кем является говорящий. Кирилл. Боги, Антон бы в далёком классе седьмом ни за что бы не поверил, что в этом парне, которого считали последним трусом, окажется смелости на них всех. – «Мы искали их больше суток. Когда вошли… там было… там всё было в крови. ... лежал. Говорили, он ещё дышит. А потом оказалось — нет. Маска. На нём была маска, парни сказали, и... я выбежал за скорой, не заметил... Я не знаю, кто это сделал» Кирилл говорил с запинками, и никакая обработка голоса не могла скрыть, каким неровным было его дыхание, перебиваемое явно сдерживаемыми всхлипами. – «По словам одного из очевидцев, на месте преступления находился третий человек. Девушка. В маске лисы. Она скрылась до приезда полиции», — забирает повествование диктор. – «Следствие рассматривает несколько версий. Среди основных — личная неприязнь, ритуальный характер преступления, а также возможная связь с криминальными разборками, которые несколько лет назад потрясли этот район. Известно, что один из близких друзей погибшего ранее отбывал наказание за убийство. Связаны ли эти события, предстоит выяснить оперативникам» На мгновенье Антона посетило отчётливое желание врезать кулаком по экрану. Лёша. Они смеют приплетать Лёшу к случившемуся?! Вещать такое на голубом глазу?! На каких, блять, основаниях? Антону было бы очень интересно узнать, кто наплёл следователям про «близкого друга». Валерий Максимович говорил, что из-за связи с убийством отца Лёши и масками это дело передали ему. Но почему в репортаже говорят не совсем так? Почему отсылают к отсидке «друга» за убийство? О, ещё и криминальные разборки. Конечно, легче поверить в месть. В обычные бандитские дела. Да только какой умалишённый поверит в то, что столь жуткие вещи совершались в типичных воровских делах? Хотя... каких только историй не знавал этот свет... Меж тем последовал комментарий какого-то эксперта-криминалиста: – «Почерк нестандартный. Использование масок, размещение тел, характер ранений — всё это говорит о том, что преступник либо имел медицинские навыки, либо действовал не в первый раз. Если девушка в маске действительно существовала — она могла быть как соучастницей, так и… следующим звеном в цепи». Антона вполне бы устроила эта версия, ей богу. Она, по крайней мере, имела более веские основания. – «На стенах гаража, помимо масок животных, обнаружены капканы, паяльная лампа, медицинские инструменты. Следы многочисленных попыток жертв выбраться. По заключению экспертов, пытки длились не менее восьми часов. Следователи не исключают, что убийца мог знать жертв лично». Фантастика. Карельский в своё время уже поделился с Антоном длительностью его экзекуции. Восемь часов... Столько, сколько, как сказывала одна из медсестёр, однажды в больнице разъединяли сросшихся близнецов. Столько, сколько длится типичный рабочий день. Если брать перерыв на обед, само собой. Лично... Антон хотел бы стереть из реальности день, когда встретил его в лицо, если такой день был. Хотел бы стереть день, когда Лиза попалась ему на пути. Хотел бы, как в старом добром «Шреке», подписать такую бумажку, чтобы забрать день, когда этот конченый мудак родился на свет. – «Преступник или преступники не найдены. Следственный комитет возбудил уголовное дело по статье «Убийство, совершённое с особой жестокостью». Максимальное наказание — пожизненное лишение свободы», — Антон бы поправил название этой статьи. Он бы посоветовал посчитать каждого нечастного, попавшего в лапы чудовища. Посчитать каждую минуту их агонии и воздать ему сполна. О том, что репортаж записан уже после его смерти... стало однозначно именно с обозначением этой статьи. – «В деревне говорят, что это не первая смерть в этом лесу. Но первая, которую увидели своими глазами. Если у вас есть информация об этом деле — обратитесь в ближайший отдел полиции». Не первое. Первое ничему не научило. Ни на что не намекнуло. Ни к чему не привело. То, что удалой паренёк Лёша сел за убийство родного отца в столь юные годы, было важнее разносить по ушам, чем то, что его маленькая сестра погибла ужасной смертью. С маской на детском лице. С развороченным телом и пепельными волосами. Было важнее, чем связать, откуда никчёмный раздолбай и пьяница доковылял до таких изощрённых истязательств. Музыка стихла. Искажённый шум стих. Остался только шелест веток на снежном фоне. И финальные титры. «Имена пострадавших не разглашаются в интересах следствия. Материалы дела переданы в областное управление» Экран потух. Тишина, застывшая в воздухе, давила на череп. Антону могло б показаться, что паршивое послевкусие вполне реально осело на языке, ощущаясь, как та самая горькая пилюля от температуры. Никто словно не рисковал двинуться, страшась спугнуть непонято что. Пальцы Ромы в его хватке наверняка уже онемели. Антон аккуратно отпустил их, пытаясь придумать, как сломать образовавшийся вакуум, когда... Запустилось, видимо, что-то ещё. Следующее. Диски, они, знаете, такие... – «Протокол допроса свидетеля. В присутствии следователя, психолога, понятых...» Антон как раз поворачивался к Роме, чтобы заметить, как побелело его лицо. Глаза, налившиеся злостью, смешавшейся с растерянностью... нет, беспомощностью, что пробивалась на поверхность. Его губы едва размыкались, когда он просипел брату: – Откуда это у тебя? – Там много всякого... материалы дела, и... — залепетал Марк. Антон пропустил что-то, звучавшее из телевизора, потому что никакой картинки не было. Только голоса. Равнодушный, выверенный голос мужчины, в котором Антон не признал голос Валерия Максимовича. Значит, тот самый подопечный, помощник. И второй... тот самый голос, преследовавший его сновидения. Сейчас голос Ромы звучал иначе. Уверенно, порой зло, упрямо, куда чаще нежно, мягко, когда-то насмешливо, но всё равно неуловимо тепло. На записи... на записи запечатлён голос иной: полный горечи, гнева, скорби, не знающей выхода. Разрушения и борьбы, которая ведётся не знамо, с кем, как. Но от этого она не менее отчаянна и бескомпромиссна. – «Пятифан, сядь. Разговор нужно зафиксировать. Мы всё понимаем, но тебе... – Ни черта вы не понимаете. – Просто повтори для записи. Расскажи, как вы нашли Антона. – Сколько раз ещё повторить? Мы его нашли. – С деталями. С момента, как зашли в гараж. Что именно вы увидели?» Усмешка. Короткая, но ядовитая. – «Там воняло. Ужасно воняло. Железом, кровью и... горелым как будто. Он... лежал. На нём была маска, я её снял. И... — пауза была долгой. Даже дыхания не было слышно. – И я его сначала не узнал. Волосы... волосы седые, а ему... хах, ему всего семнадцать.. – Ты коснулся тела. Не побоялся, что это повредит? – Что? Тела? Я, блять, думал, что он жив. Я боялся, что он сдохнет у меня на руках и ни о чём, блять, больше! Что пока вы едете, это и произойдёт! – Сохраняй спокойствие, помни о записи. – Да я!.. – Ты видел кого-то ещё в гараже? Кроме Антона и второго мальчика» Мужчина перебил без единого промедления. Не запинаясь, будто не раздумывая. Послышалось чирканье ручки и приглушённый, неразличимый шёпот на фоне. Усмешку Ромы, прозвучавшую следом, Антон ни с чем бы не спутал. – «Нет. – Уверен?» Даже слушая это спустя столько времени, в данную секунду, Антону было понятно, что вопрос этот стал последней каплей. Каплей, переполнившей чашу, и без того нестабильно стоявшую на краешке стола. – «Уверен ли я? О, я уверен, что его не должно было там быть. Никого. Вообще. Никогда. Его не должно было там быть, слышите?! Он не должен был умирать в ебанном гараже! Не в семнадцать! Не так! Не после того, как мы... Я... А вы... Вы, сука, задаёте вопросы, на которые я не знаю ответов. Которые уже ему не помогут. Которые уже никому не помогут! Потому что вы ни черта не делаете! Вы даже не знаете, кто это сделал! И вы никогда его не поймаете! – Пятифан. Мы говорили о том, что ты видел или не видел. – Кровь я видел, мать вашу! Повсюду. На полу, на стенах, на этой блядской маске, на столе, на нём... Его лицо... Если бы вы видели его лицо... Вы бы, блять, поняли, что это не человек сделал. Человек так не может. Это было не животное. Была последняя человеческая мразь...» Вновь долгая пауза. Тягучая, липкая, холодная. Ругательство, брошенное сквозь зубы. Топот тяжёлых сапог. Оклик мужчины: – «Куда? Мы не закончили- – Я закончил. Я всё, блять, сказал! Что его мучили. Что он теперь мёртв. И что вы ни черта не сделали! Что я больше ничего не знаю. Ни-че-го! Что вам ещё надо? Что вы ещё хотите от меня услышать?! Что я держал его за руку, на которой не было ногтей? Что я зажимал его рану, ждал, когда он начнёт дышать, а он всё не дышал? Что я звал его по имени, но он... он...» Речь прервалась на вое, заглушённом, но различимом. Пробирающем до внутренностей. Последовал грохот, судя по всему, двери. Какой-то треск. И завершающий вердикт, видимо, психолога. – «Свидетель находится в остром стрессовом состоянии. Выраженная агрессия, направленная вовне. Прослеживается фиксация на чувстве вины и беспомощности. Рекомендована отсрочка дальнейших допросов» Быть может, там было что-то ещё. Что Антон уже, если честно, не имел желания слушать. Как нетрудно было догадаться, не он один. Голос Ромы был не громче шёпота, но был пугающе чётким. – Марк. Выключи это нахуй. – Там больше не... – Вырубай. Сейчас. Марк подлетел к полке с дисководом, попадая по ней не с первого раза. Экран озарился синим экраном ошибки об отсутствии подключения. Голова Антона повернулась, как на шарнире. Рома вдыхал через раз. Пальцы впились в обивку, плечи опущены, а ноги готовы к выстрелу. Антон не смог на это смотреть. Он не простил бы себе, если бы не попробовал. Так же тихо, похоже на шелест листа по воде, Антон на пробу позвал: – Ром... Но Рома не откликнулся. Он дёрнулся так, словно по его телу прошёлся разряд тока. Вскочил, двинулся в сторону входной двери. Не глядя ни на кого, не издавая ни звука. Опомнившись, застопорился. Свернул в комнату Антона, прикрывая за собой дверь. Не хлопая, но вполне обозначая границу. Антон был не против, чтобы его комната стала временным убежищем. Для Ромы... она была открыта. Это стало для Марка сигналом, видать, к тому, что можно выдохнуть. Он избегал взгляда Антона, — о Лизе уж было понятно, — и забормотал: – Роль... Роме плохо давались разговоры с полицией. – Я заметил, — прищурив глаза, уточняя: – Есть ещё? – Да. Никто не мог сказать больше. – Кирилл? Марк поднял на него глаза. Уголок его губ изогнулся в колкой усмешке. – А как ты думаешь? Он был занят Колей и, в общем... Особо нечего сказать было. Он почти в гараже-то и не был. Сразу убежал звонить. – А ты? Ответил Марк не сразу. Провёл рукой по лицу, качнул головой. – Я тем более. Так, в общих чертах, что от парней слышал... Что Бяшка рассказывал, — продолжил Марк, каким-то неведомым образом отвечая на незаданный Антоном вопрос. – Он... Ну, ты слышал. Был не в том состоянии. – Девочки? — прокашлялся Антон, скрывая неуместную издёвку. – С Полиной ты знаком, как я успел увидеть. – О, это... — Марк замялся, но сказал: – Полина узнала о... гараже вместе со всеми. Все же после дискотеки отдыхали, к празднику готовились... Никто бы не подумал, что всё так обернётся. Катя тоже. Переживала сильно. И за мелкого, и за тебя, — это Антона, признаться, несколько удивило. В его разорванной памяти они с Катей так давно не общались... с помощью хоть одного доброго словечка. – Ева... Если захочет, сама тебе расскажет. – Да ну? Правда? – Ой... Несмотря на язвительность, Антона такие слова от Марка заставили даже чуть гордиться, что ли. В кои-то веки этот болтун попридержал язык за зубами. – Про Андрея знаешь? — выдохнул Марк опасливо, нехотя. – Отец малого, очевидно, — Антон не забыл о своём удивлении касательно его отчества. – Кличку его помнишь? Перебрать старые воспоминаний сложнее, чем кажется. Лиза неожиданно приходит на помощь, подцепляя выцветшую прядь, ласково протягивая: – Мальчик из костей. Такой тощий, будто обглоданный. Падальщики его не пощадят, они почувствуют. Глаза такие у него бешеные были, не отражающие свет. Он тоже носил маску. Маску из настоящей кожи, чтобы казаться человеком. Среди волков бродил истинный дьявол. Какими бы пространственными ни казались объяснения Лизы на первый взгляд, Антона быстро ударило осознанием. – Сенич. Антон мало о нём знал. Практически ничего. Но Лиза была права: даже со стороны было заметно, что Сенич будто... не от мира сего. Более жуткий, если не сказать — безбашенный. Антон видел по глазам Марка и предупреждающему блеску в них, что большего не дождётся. Антон бы не посмел. Что-то было пугающе понятно и так. К слову... – Бандиты сотрудничали? – Бандиты, — всхохотнул Марк, прыская в кулак. – Мило ты их называешь. Рома обычно ограничивается «уголовниками». Так, кхм... Не имел чести много с ними пообщаться. Ровно перед твоей пропажей у них были какие-то разборки, так что... ребята засели в изоляторе, а потом, сам понимаешь... Их упекли за решётку. С ними беседовали, конечно, но ничего путного они тоже не сообщили. – Не знаешь, за что сели? – За всё хорошее. – Ясно. – Прости, Сень, я в это не лез... – Удивительно для тебя. – Попрошу! — Марк приложил руку в район сердца в знак высшей обиды. – Ты за кого меня принимашь? Я добропорядочный, вообще-то, гражданин! Стоило ли сильно поражаться тому, что Марк ограничился сборами информации только непосредственно о нём самом? В этом был смысл. С чего бы ему докапываться до людей, которые, Антон прекрасно знал, лишнего слова чужому не бросят. Когда любая информация и так стоила прилично. Вот уж правда, не свезло в ту ночку... Ещё и парней словили... Бог с ним. Антон не знал, чего он хотел добиться, посмотрев эти потрясающие кадры, но... Что-то в нём удовлетворило давнее желание, потребность, можно сказать. Посмотреть на дело со стороны, уловить это чувство... принадлежности. Почувствовать, что это случилось на самом деле. Что это имеет цифру, запись, чью-то работу. Странное ощущение. В очередной раз убедиться, как много дерьма он принёс тем, кто был ему дорог. Даже реальная смерть не избавила бы его друзей от ужаса. По крайней мере... Антон никогда не пожалеет о том, что это случилось с ним, а не с кем-то из них.. Его друзья достаточно невозможные и сильные люди, чтобы продолжать жить на руинах той ночи. Как бы при этом Антон ни хотел оградиться от них и прошлого... Верно. Да. Он давно перелистнул эту страницу. И никогда по-настоящему к ней не вернётся. Они не должны видеть живого призрака. Лучше озаботиться тем, как привести Рому в порядок. О да, Антон был настоящим спецом в том, чтобы кого-то успокаивать... Антон хорошо понимал, как внутренняя борьба изматывает, как голоса прошлого плачут истинными слезами, как тело живёт отдельной жизнью и всё в таком духе. Единой методички по тому, как вернуть из этого состояния — нет. Можно лишь наблюдать, изучать, запоминать, пробовать, но даже это никогда не гарантирует успех. Рома всегда умудрялся доставать его из мрака одним своим присутствием, а вот Антон... не был уверен, что не облажается. Антон стоит перед кухонной тумбой полчаса кряду, в тщетных попытках придумать, что приготовить, готовить ли вообще, поможет ли это, оценит ли Рома это... Тянет спросить у Марка, но всё внутри Антона противится этой идее. Нет уж — шишки Антон набьёт самостоятельно. Рома не поклонник сладкого. Но в холодильнике много фруктов и ягод, и это такой заряд витаминов, на минуточку, что Рома, как будущий медик, должен оценить... Стоя перед дверью собственной комнаты со стаканом этого нечастного экспериментального сока, Антон умоляет себя не сгорать со стыда и не прыгнуть в окно, если Рома не впечатлится. Его руки самую малость подрагивают, но это от соковыжималки и вложенных усилий, а вовсе не оттого, что Антон ведёт себя как дебил. Костяшки легонько стучат по дереву. – Ром? Можно? – Это твоя комната. Ответ звучит сразу же, резковато, но не злобно. Антон делает глубокий вдох, произнося: – Я не войду, пока ты не будешь готов. Теперь становится тихо. Антон не расстраивается, потому что прекрасно знаком с тем, как Рома должен чувствовать себя сейчас, и это абсолютно нормально. У Ромы будет столько времени, сколько... Дверь щёлкает перед носом. Антон делает инерционный шаг назад. Рома на пороге: с помятыми волосами, бледными щеками и... нежной улыбкой. Качает головой, невесомо ловит его за запястье, тянет на себя. Они одни. Ладно. Отлично. Уже хорошо, что... – Дурак, — мурлычет Рома, с интересом рассматривая стакан в его руке. – Что это, моя леди? Это мне? – Тебе, — Антон кивает, как болванчик на приборной панели. Рома забирает стакан, задерживаясь прикосновением на его пальцах. Отпивает. Брови его приподнимаются в изумлении. – М-м. Вкусно. Сок? – Сок, — вторит Антон. – Скорее смузи, конечно. Рома посмеивается. Отходит к окну. Прислоняется боком, принимая эту созерцающую позу, которая говорит Антону громче любых слов. Как бы Рома ни пытался делать вид, что всё хорошо, его явно гложет этот свидетельский допрос. И Антон знает, о чём он думает. И знает, что сейчас никак не сможет Рому переубедить. – Ужинать будешь? – Не-а. Спасибо. Антон должен оставить Рому наедине с собой. Да, Рома впустил его, но... Он не настроен на разговор, точно не хочет этого. Рома никогда его не прогонит. Антон не заставит его это делать. Вопреки внутренним увещеваниям, Антон неслышной поступью подходит к нему. Каждый шаг — с мольбой себя остановиться. Но отчего-то вид такого Ромы: потерянный в себе, тонущий в вине, которой Антон в нём ни за что не признает, — режет по сердцу. Пальцы замирают над крепким плечом. Спина Рома не напряжена, но и не расслаблена. Профиль в отсвете фонаря острый, задумчивый. Рома всегда был таким сильным для него. Опорой, что Антон в самом деле чувствовал под ногами. Стеной, которая если и обрушится, то заберёт себя заново, чтобы защитить его от всего мира. Антон кладёт руку, не совсем осознавая это. Рома тут же накрывает её своей, вопрошает: – Что такое? – Не надо. – Чего? — его бессвязные слова, ожидаемо, заставляют Рому беспокоиться только больше. Чёрт бы побрал его неспособность говорить нормально... Рома поворачивается всем корпусом, убирает сок на подоконник. Добавляет к их связке из пальцев вторую руку Антона, удерживая их на груди. – О чём ты, Арс? Глаза опускаются тоже против его воли. Антону просто так невыразимо хочется стать для Ромы хоть сколько-нибудь той же поддержкой. Но вместо этого всё, что он может... – Ты злишься. Рома вздрагивает. С минуту они стоят молча, глупо прижавшись друг к другу. Пока Рома не проскрежетал: – Не злюсь. Ненавижу. – Что именно? – Беспомощность. Свою. Полицаев. Что тогда, что сейчас, — Рома отклонился на подоконник, заставляя Антона опереться на него. Снова. – Терпеть не могу, что ни хрена я не могу по существу сделать. И они... тогда расспрашивали об этой херне постоянно, это их работа, я знаю, но... – Я понимаю, — усмешка, которую Антон пытался выдавить, вышла неестественной, и хорошо, что Рома её не видел. – Кабинет следователя — то ещё местечко. Рома усмехается тоже, и это звучит ничуть не лучше. Боги... – Не буду мешать, — выдыхает Антон, делая попытку отстраниться. – Извини за... – Ты не мешаешь, — возразил Рома, осторожно, не настаивая, но приглашающе притягивая его обратно. – Ты никогда мне не помешаешь, любовь моя. – Ты хочешь побыть один. – Да с хуя ли? – Ты смотрел в это окно с видом человека в меланхоличном клипе, — язвит Антон, не сумев сдержаться. На этот раз Рома смеётся по-настоящему, приподнимает его подбородок, заглядывает в глаза. – Может быть, — соглашается Рома. – Если я и хочу быть один, то только чтоб не пугать тебя своими вспышками ярости. – Если это вспышки ярости, то я царь Древней Руси. – Ты невыносим, ты в курсе? – Держу планку. С широкой улыбкой Рома затыкает его коротким, но требовательным поцелуем, в который Антон проваливается с чистой совестью. Его руки, свободные, могут беспрепятственно найти путь на кофте Ромы, вцепиться в петли шерсти. Зубы в отместку могут прикусить чужую верхнюю губу, слушая смешок на это незамысловатое действие. Это не избавляет Антона от неуверенности во взгляде. Который Рома, конечно же, видит, прижимаясь лбом к его. Крутит непослушную прядь, кивает сам себе и предлагает: – Знаешь, моя леди, был у нас с тобой такой обычай. Я пою, а ты говоришь. О чём думаешь. Чем твоя голова забита. М-м? Антон мог бы спросить, с чего Рома взял, что он хочет что-то сказать, но... это, должно быть, до одури очевидно. Антон хотел, чтобы Роме стало лучше. Значит, это то, что определённо стоило провести... Взяв гитару, Рома вопросительно постучал по его коленкам. Антон, тяжело сглотнув, согласно промычал. Вес макушки Ромы на его ногах не казался обременительным. Напротив, Антон не смел бы поверить, что может держать его вот так... Может, дожидаясь одобрительного кивка, зарыться в природные чёрные волосы, слыша отдалённый древесный аромат и от них тоже. Или это был запах самого Ромы? С чем-то неуловимым, чем-то... родным. – «Все горы и все океаны, все звёзды и радуги... в горе и в радости всегда быть вдвоём...» Да, в этом было что-то освобождающее. Не так страшно было попытаться собрать в слова то, что крутится в голове, когда... его сопровождает ласковый голос, проводник в мир его снов, путеводитель по тому самому звёздному куполу, нависшему над ними. – Я... Я хотел бы, чтобы... чтобы ты тоже мог положиться на меня. Рука Ромы дрогнула, но не сбила аккорд. – «Мы вглядывались долго в рубиновые капли. И ты сказал мне: «Неужели ты веришь в это?»» Тело окутала речная прохлада. Антон уже слышал свои слова тогда. Слышал свои жалобы на то, чтобы вырваться куда-то, стать свободным. Чтобы рядом был кто-то, готовый отправиться за ним по непротоптанной тропе. – Ты делаешь для меня так много, что я... Я не знаю, смогу ли стать для тебя домом. Смогу ли дать тебе тот причал, что ты ищешь. – «И умереть в один день, взявшись за руки. Не пожалев ни на миг ни о чём...» Рома затих под его руками. Антон, рвано выдыхая, закончил: – Я не могу позаботиться о самом себе, не говоря уже о том, чтобы поддержать тебя. Чтобы ты мог смотреть в завтрашний день, а не торчать со мной и моим прошлым. Не спотыкаться о мои шрамы, мои кошмары, мои уходы. Ты... ты можешь злиться, когда угодно и на что угодно. Ты можешь не бояться меня сломать, потому что я разобран до последнего атома уже давно. И я тоже попытаюсь... склеить тебя. Так, как смогу... и... Рома, я... – Боже правый. Антон. Посмотри на меня. Рома приподнимается, обхватывает его лицо. Сцеловывает дурацкие солёные капли, будь они неладны, портящие его и так недавно заплаканные глаза. – Антон, я люблю тебя. Помнишь? Я делаю, потому что по-другому не могу. Не могу не думать о том, что могу тебя ранить. Я не жду, что ты будешь мне платить. Не так. Никогда. Дом — это не про сваи и фундамент. Не про крышу и кирпичные стены. Это про принадлежность, про безопасность. Про доверие. Про тебя, чёрт возьми. Ты — моя опора. Лучшая, настоящая, единственная. Без тебя не было бы и того, кем я стал. Ты не просто меня склеил. Ты вернул меня к жизни. Ничто не способно этого изменить. – Ты знаешь, что я отвечу тебе на это, — ворча, но не отворачиваясь. – Безусловно. – И знаешь, что я думаю о том, что ты думаешь о своей вымышленной беспомощности. – У всех свои недостатки. Не в силах больше это терпеть, Антон толкает Рому в грудь, слыша его задушенное хихиканье. – Гитару сломаешь. – Хм... У нас есть твоя колонка. Не успевая осознать это придурошное парирование, Антон, медленно моргая, наблюдает за тем, как Рома в три скачка тянется к тумбочке, включая свой плейлист. О, ну конечно, Рома не терял времени зря, чтоб загрузить туда свои смешанные в паршивости попсовые новинки. Бьющие по ушам биты Антону не очень вкалывают, как и ненавистный рэп, но Рома лыбится во все тридцать два, исполняя что-то странное своими бёдрами и плавно двигаясь в его направлении. – «Эти длинные ресницы, чёрные глаза красотой своей сгубили пацана...» – У меня серые глаза, для справки. – «Сходим на свиданье в лучший ресторан?» — он ещё и подмигивает, боги милостивые. – «Прокачу на Ладе Седан» – У тебя жигули. – Эй, это ретро! Ранняя Нива, семьдесят восьмой год, трёхдверная... – Заднеприводная, — Антону было очень трудно изображать невозмутимое лицо. – Ах, так? — руки Ромы слепо шарят позади, переключают песню. Класс. Одни биты хлеще других. – «Ламбада, мы танцуем у бара...» – Это ещё что за порнография? – «Весь день я рядом, но ещё тебя не видел на мне...» Ладно, Антон не будет просто сидеть. Это просто невыносимо. Невыносимо ждать, как приколоченному, пока Рома возобновляет какие-то незамысловатые, нелепые, но оттого не менее соблазнительные танцы. Когда Рома протягивает ему руку со своей этой шаловливой ухмылочкой, Антон отбивает её, перехватывая управление над колонкой. Выбрать что-то иностранное по-быстрому не составляет труда. – Саботаж? — смеётся Рома. – «Hey, I just met you, and this is crazy, — Антон, когда это надо, может представлять собой оплот невинного флирта. В данном случае не совсем невинного, но... Рома сам напросился, ясно? – But here's my number, so call me, maybe?» – Парень в клипе без верха, вроде, был. Да? – Я не помню. А- Можно было пересчитать по пальцам те моменты, когда Антон в своей новой ипостаси позволял себе терять лицо и обрывать себя на полуслове. Просто, ну... Рома, будто ничего такого в этом нет, снял пушистую кофту через верх, оставаясь... ни в чём. Антон знал, что Рома занимается. Антон имел возможность шарить по этому прекрасному телу ладонями, но узреть вот так... Антон гей, в конце концов. У него в горле встал тугой ком. Эта спина, убейте Антона кто-нибудь... – «Разгладь моё сердце по краям. Возьми мою душу подутюжить...», — Рома, воспользовавшись его заминкой, включил своё снова, подходя к нему ближе, чем того требовалось. Антон с самого начала не то чтобы прям ожидал, что «игра», затеянная Ромой, останется в рамках... да каких, блять, рамках? Упрямо вскинув голову, Антон перекрыл пальцы Ромы на кнопке колонки. – «I wanna be your only man... Don’t wanna see you with no other man», — Антон не даст Роме удовольствия видеть, как проседает его голос под заметно потемневшим взглядом. Нисколечки. – «No, just me... only me...» Роме несложно нависнуть над ним. Несложно назло, издевательски, провоцируя, переключить. Провести дразнящим касанием по его предплечью, отвести его руку, утянуть за собой. – «Я поднимаюсь над землёй. Ведь мне так хорошо с тобой» – «Держи меня, не отпускай...» Подпеть Антону несложно тоже. Обнять Рому за талию, подняться на носках, остаться полностью зависящим от чужой хватки. Рома кружит их по комнате, выбивая ничем не прикрытый смех. Его подогнувшееся колено с последующим их падением на постель — стратегический манёвр, который Антон раскусывает ещё до того, как он осуществляется. Антон, не заботясь о том, насколько идиотской должна быть его улыбка, подкладывает ладонь под щеку, вполне себе устраиваясь сверху, оглядывая тело под собой. И это, казалось бы, приносит предсказуемый эффект. Но он всё равно накрывает Антона с головой. Если до этого Антон оставался в состоянии, близком к заведённому, то теперь... чувствуя жар голой кожи, перекатывающиеся мышцы живота прямо под подушечками пальцев, слушая их переплетённое тяжёлое дыхание, Антон окончательно и точно возбуждён. И он намерен что-то с этим сделать. Рома остановит его, если не захочет. Но, по тому, что Антон об этом невозможном притягательном парне успел узнать, — Рома будет более чем доволен таким развитием. Их говорящие взаимодействия на диване пару часов назад — тому подтверждение. Как и требовалось доказать, Рома облизывает губы, смотрит из-под поволоки на глазах, явно довольный тем, что устроил это всё. Наглец. Придурок... Такими темпами Рома станет профессиональным манипулятором их интимной жизни. Антон не даёт ему сморозить какую-нибудь смущающую чушь, завладевая приоткрытыми губами. Поднимая руки Ромы, кладя их на свои плечи. Рома, впрочем, более чем покорен в невысказанном приказе помолчать. Он охотно подставляется под изучающие, закрепляющие поцелуи Антона по бледной коже плеч, косточкам ключиц, рёбрам, животу, которому Антон уделяет особое внимание. Прикусывает, ловя то ли шипение, то ли хныканье в ответ. Рома пытается не извиваться, но у него выходит из рук вон плохо. Только сжимает пальцы сильнее, но не спешит ими двигать. Забыл? Потерялся? Неважно. Антону это вполне льстит. Антон не колеблется, дёргая шнурки домашних штанов Ромы. Антон хочет этого так же сильно, как видеть взмокшую тёмную чёлку, трепещущие ресницы, вздымающуюся в частом дыхании грудную клетку, натянувшуюся ткань, к которой Антон не притрагивался так давно. С губ готовится сорваться вопрос, когда Рома брыкается на дрожащих локтях, хрипя: – Погоди... Можно мне... Можно я?.. – Можно что? — Антон заставляет его упасть обратно, наклоняя голову. – Чётче. – Ты обещал, что... подумаешь. Рома давится на вдохе, когда Антон давит сильнее, оставляет ногтями чуть видимые полосы. – Это не ответ на мой вопрос. – Хочу... сделать тебе... хорошо... – Конкретнее. – То, что... то, что ты собирался сделать сейчас... пожалуйста? Это всё ещё не то, чего Антон пытался добиться, но... Рома несправедливо изумителен в своём порыве и выглядит как самое сладкое грехопадение, чтобы Антон простил ему это. Закрепляя разрешение, Антон целует Рому в шею и отталкивается, чтобы одним изящным движением расположиться на краю кровати. Вид у Ромы помятый и ошалелый, но он с завидным рвением перемещается на пол, опускаясь на колени. Антон знает, что ему будет неудобно, но... В такой позиции... Антон может контролировать свой больной мозг, в первую очередь. Подушка кажется оптимальным вариантом. Антон проверялся не так давно, всё должно быть в порядке... Да. Рома — тот, кто делает это впервые, и нервотрёпкой Антон заниматься не хочет. – Представляешь, как? — спрашивает Антон мягче, чем раньше, проводя пальцем по раскрасневшейся щеке. – Мгм. Типа того. Но я хочу не абы как... хочу, чтобы тебе понравилось. Можно, Рома не будет сидеть меж его разведённых ног и говорить такие вещи? Спасибо. – Ты пробуешь. Всё будет в порядке. Того, что это ты, уже достаточно. – Тогда как... как тебе нравится?.. – Сложно сказать. Просто... не клади руки выше моих колен. Не трогай меня где-то, кроме члена. Бёдра... я не знаю, как отреагирую. – Конечно. Я понял. – Не жалей слюны, — возвращая насмешливое фырканье, говорит Антон, разводя ноги шире. – Помогай себе. Если будет слишком, остановись немедленно. Понятно? – Да. А когда ты кончишь, мне... – Я тебя предупрежу. И ты отодвинешься. – Но я... – Ром. Не прыгай выше головы. О, конечно же, Рома обиженно поджал губы. Но длилось это от силы секунды две, потому что Рома, господи, явно не мог ждать. Антон упредил его намерение, сняв штаны и бельё самостоятельно. Как и было оговорено, одну руку Рома положил на его острую коленку, даже не мазнув хотя бы беглым взглядом по линиям шрамов, коими были испещрены и голени, и бёдра, а второй... обхватил его. Никто. Никто на памяти Антона не касался его так. Если Антон и позволял удовлетворить чью-то потребность в оральных ласках, это и близко не стояло с тем, что Рома вытворял одним своим придыханием. Рома, слава всему, и правда действовал осторожно. Не торопился, не бросался в омут. Исследовательские прикосновения языком походили на пытку. Знал бы Антон, что это будет так изматывающе... Держать себя в зафиксированном положении, когда Рома начал активно двигаться, было проблематично, но Антон старался изо всех сил. Локти натурально дрожали, чтобы удерживать его в нужном положении, чтобы глазами видеть происходящее, чтобы наслаждаться им, не боясь пропасть в треске паяльной лампы. Едва ли Рома сжимал его. То были движения круговые, вдоль, вновь по кругу, без резких скачков, без напряжения. Казалось... Рома утонул в своём фантазийном мгновении, отдавая процессу всего себя. Его глаза были прикрыты, но даже в редких проблесках болотных радужек Антон ловил настоящее пламя. Антон в самом деле засмотрелся на это зрелище. На слёзы, выступившие на ресницах, на пальцы, вцепившиеся в колено Антона, как в единственную точку опоры и не собиравшиеся менять её, на мелькавший язык. Антон позволил себе откинуть голову. Голова была заполнена только мокрыми звуками, шуршанием подушки и стонами. Их стонами. Рома себя не сдерживал совсем, в отличие от Антона, не знавшего, что он способен... всхлипывать, пока ему отсасывают. Из горла вырвалось особенно постыдное и просящее мычание, когда Антон в каком-то забытье пробормотал: – Быстрее... мпмх, Ром, быстрее... Он не планировал никак вмешиваться, давая Роме поле для эксперимента для самого себя, первостепенным здесь был Рома, а не его оргазм... Антон не знал, что выплеснул эту чушь, пока Рома не выполнил его просьбу, набрав скорости. И Антону остались считанные секунды. – Я сейчас... Рома не обманул договорённости, послушно выпуская его, позволяя Антону закончить, довести себя самостоятельно. Либо Антон давно не оргазмировал, либо он немножко без ума. Пародируя порнушные жесты, Рома показательно вытирает слюну тыльной стороной ладони, ей же стирая сперму с торса. Больше ни о чём не думая, Антон свалился на спину, сосредотачиваясь на выравнивании дыхания. Пока тщетно. Рома забрался, упал рядом, переворачивая его на бок, обнимая спину. – Ну как? — прохрипел он, и глаза его умилительно и неуверенно бегали по его лицу в поисках похвалы. – Великолепно, — усмехнулся Антон, хоть и вышло вяло. Сонно. – Умница. Десять из десяти. – Правда? Пальцы накрыли губы Ромы. Антон прилёг поближе, уткнулся носом в ярёмную впадину. Пробубнил: – Правда, mein Mond. Мне всё... понравилось... Очень... Только не забудь рот ополоснуть... Провалиться в дремоту под посмеивание Ромы — прекрасно, пускай тело под ним и сотрясается от этого самого смеха. Под повторяющееся: – «Держи меня, не отпускай», — которое Рома напевает усталым, счастливым шёпотом, бренча гитарой, периодически отхлёбывая сок, который смузи. Даже под: – Ребят... а ужинать-то будем? Я уже давно нагулял аппетит... – Хуй тебе за воротник. – Понял. Прекрасно. Безмятежно. Почти сказочно. Утро следующего дня должно быть таким же. Оно и есть. До того момента, как на телефон Антона не приходит милая записка от Валерия Максимовича. Представляющая собой просьбу встретиться с Лёшей в колонии.