Black lipstick.

С — сложность. Над крышами двухэтажных бараков сгущаются тяжёлые грозовые тучи, грозя обрушить ливень на мегаполис. Сентябрь выдался ледяным. Не щадил и окатывал дождями, поливал, словно из лейки. Листва падала на асфальт, подхватывалась ветром и уносилась прочь в гонке. Солнце оставило попытки пригреть под лучами. Бен смотрит в окна брусчатых построек, видит в доме тёплые комнаты и мягкий свет. Трёт озябший нос, шмыгает соплями. Ладошки противно щипало. Содранная кожа покрылась струпом, иногда сочилась кровью. Лишь бы не сгнил. Потерял счёт дней скитаний, ночёвок в подъездах и стройках чуть ли не стоя. Ходить без рук — плохое дело. Себя без рук не прокормишь. В пакте лишь ошмётки тряпок, купленные погибшей матушкой, в кармане пять рублей. Живот упрямо урчит. Уже раздражает. Стукает себя по прессу кулаком. Нужно найти ночлег. Ему пятнадцать. По сути самый смак. Самая сладость. Только вот, совершенно не сладко и не вкусно. Заходит в темный, открытый подъезд, прижимает побелевшие от холода руки к батарее. Греется, скатывается устало по стене, отключается. Ноги пульсируют в промокших грязных ботинках. Желудок продолжает сосать, требуя чего нибудь съестного. Усталость действует выключателем. Его будит толчок. Ещё один. Мальчишка разлепляет веки, смотрит на ноги перед собой, часто моргает и потирает усталые, больные глаза. Мужчина, нависший, не кажется сном. Дышит перегаром, присаживается на корточки рядом, смотрит, изучает. Он сворачивается чуть ли не в клубок, прячет лицо в большом вороте куртёжки. — Ты чего это тут? Из какой квартиры? — мужик прикуривает Приму, поднимает его за подбородок, оглядывает личико. — Я ничейный. — Бен отводит глаза в сторону, сглатывает ком, жмурится когда живот громко урчит, отдавая болью. Когда он в последний раз ел? Не помнит. — Как же это так? — дядька удивленно смотрит, курит вонючую папиросу, поднимает волосатые брови вверх, чувствуется запах машинной мазуты, — А звать то хоть как? Бен. — Парнишка смущённо опускает глазёнки на зашарканный пол, осторожничает. Мало ли бывает. — А я Дак. — он протягивает морщинистую руку для пожатия, улыбается, не спугнуть. Ручёнка со стёртой кожей на ладошке осторожно пожимает. Чувствует грубую руку от труда, тёплую и сухую. Обувь неприятно чавкнула. Живот снова забурчал. Дак оказывается простым водителем автобуса. Работает себе, не знает ничего кроме этого. Холост, без семьи. В будни крутит баранку, на выходные пьёт пиво. Он забирает продрогшего и мокрого, словно котёнка, Бена с подъезда, заводит его в квартиру на первом этаже. У окна куст сирени, решетки на окнах и тюль на гардинах. Он отмывает, отогревает. Кормит. Мальчик, в свою очередь, рассказывает почему и как он здесь оказался. Мужчина качает головой, хмуря брови. Смотрит на него с глубоким сожалением, гладит по голове. Ребёнок ластится к руке, словно кот. От этого хочется плакать. Так и оставил. Воспитывал и учил правилам уличной жизни. Дак был хорошим человеком. Бен отчётливо помнил. И ужасно благодарен. Отправил в школу. Одел и обул. Благодаря ему и получил аттестат, подравшись пьяный на выпускном с одним из одиннадцатиклассников. Приперся домой ночью, в хлам, улыбаясь фингалом, верча в когда то драной ладони чёрный клок угольных волос. Дак смеётся. И принимает его как родного сына. Когда он заболевает, Бен нещадно бегает в больницу, пропуская универ. Сидит часами около койки, слушая мерное дыхание и звук пищащей кардиограммы. Гладит морщинистую ладонь, заглядывает в угасавшие глаза. И однажды приходит домой совершенно один, курит Гадкие папиросы Примы, запивая Балтикой девяткой. Ему восемнадцать. За окном валит снег. На ветках сирени лежат сугробы, наравясь вот вот раздавить куст. На ночном небе загораются первые белые точки. Парень медленно одевается, Попутно собирая мысли в едино. Бюджет на самом дне. В холодильнике повесилась мышь. В хлипкую дверь день ото дня стучатся пристава за неуплату квартирных долгов. Ещё немного, преграда не выдержит и падет в прах. Он снова окажется на улице. Хуже — за решёткой. По этому и пользуется советом одного из своих одногруппников. Цербера никто не жаловал. Наоборот остерегались, обходя стороной. Ходил слушок, что он делает огромные деньги и подключает к себе под руку лишь избранных, хряпнувших за эту грёбанную жизнь с хлопка. Говорят, он сразу видит затравленного и закаленного. И в банде у него одни отморозки. И действительно. Парень, куря Винстон около своей чёрной Четырки, сканирует его взглядом карих глаз, с прищуром. Харкает в сторону. Кивает и приглашает присесть в машину. Когда садятся, достаёт из-за пазухи ствол и приставляет к голове. Бен же смотрит прямо, не моргнув. Ухмыляется ему в лицо, давясь жёлчью, подступающей к глотке. Чувствует ледяной металл на лбу, сердце не стучит в бешеном ритме. Терять совершенно нечего. — Давай же, — на эти слова он действительно спускает курок, и… Пистолет щёлкает. Магазин оказывается пуст. Цербер жмёт ему руку. Слушает его историю. Рассказывает, что ссыкливых и пиздящих щенков стоит проверять. Слабаки в деле не жалуются. Говорит, что нужно пройти испытание и назначает срок. Бен соглашается. В положенную дату и время подходит на заброшенный корпус санатория, за городом. Там его ждут пятеро. Все здороваются, угощают его сигаретой. Идут по пустынным коридорам и лестницам в подвал. Цербер стоит под тусклой лампой, читая что-то на листе бумаги. Он оборачивается, пожимает руку. Кивает куда то в сторону. В углу, на кирпичной выкладке сидит человек. Рот заклеен скотчем, руки и ноги связаны. Он мычит, льёт слёзы, смотря на них. Бен в искреннем не понимании. — Итак, во первых, держи, — парень протягивает тяжёлое оружие в руки, следом протягивает тканевую Балаклаву, чёрного цвета, — Во вторых, хочу тебя посветить в то, чем мы занимаемся. Он рассказывает о самосуде. О тех, кто раскидывает наркотики, о тех, кто загребает все себе. Они выслеживают таких, и наказывают по высшей степени тяжести. Все строго и кофендициально. Никто не смеет никого придавать — приговор смерть. Отступать нельзя. Один за всех и все за одного. За это им платят хорошие деньги. Отличные. Он показательно пошелестел купюрами, изъятыми из кармана. Пачка банкнот заманчиво вертелась в руке. — Убиваешь его, — Цербер бросает короткий кивок на человека в углу, — Бабки твои и я удостовериваюсь, что ты не ментовская крыса. За грудью холодеет. Отбирать чужую жизнь это самое худшее что могло приподнестись ему в этой поганой судьбе. Сомнения дерут мозг. Давление в висках стучит. Головорезы ждут, заключив его в круг. Бен дерёт себя за живо. Съедает. И вспоминает засыпанный снегом крест Дака на кладбище. Могилу отца, где не хватает оградки, захоронение матери, пустой холодильник и приставов, ждущих когда он откроет дверь. Стреляет не глядя. И попадает ровно между бровей. Не зря отец когда то учил. В руках оказывается толстая пачка купюр. Ему девятнадцать. Поле за пригородом отливает желтизной под луной. Девушка в ногах плачет, сжимая солому в ладонях, воет и получает по размалёванному лицу ногой в ботинках. Пинок выдался в меру, оставляя на обуви след от тонального крема. До кровавых соплей. Она пёрхает. Бен над ней возвышается, полуприкрыв веки. Закладчица попалась ничего такая. С длинными каштановыми волосами, пухлой задницей и сиськами. Она, под его руководством, сама раздевается до нижнего белья, обнажая чёрное кружевное. Сама падает ниц, на колени. Парень смотрит, кривит губы, кивает Синему, одному из наёмников. Напарник хватает девушку за волосы, поднимает голову вверх, чтобы она смотрела на него. Всхлипывает. — Целуй, — Бен выставляет вперёд носок ботинка, чёрного, начищенного, — целуй, иначе сейчас полыхнёшь как спичка. И она целует, размазывает сопли и кровь по коже. Он морщится от отвращения, пускает ей пулю в затылок. Тело выбрасывают в реку с моста. Эта шестая. Деньги приятно шелестят в нагрудном кармане за сделанное. Цербер прижал его к себе довольно близко, до правой руки. Давал самые отвратительные дела, за которые парень брался и выполнял с особой жестокостью. То вспарывал, то пристреливал. Иногда сжигал. Наградили погонялом «Утопленник», за его прошлое. Он и не против носить это клеймо оставшуюся жизнь. Не отмоешься, увы. Бен не сожалел. Делал все качественно со стопроцентной гарантией. И не сомневался что он хорош в своём деле. С первых разов погасил счёт в квитанции по долгам, поменял двери и окна. Поставил все что нужно отцу и Даку. Надеется что о матери позаботится пресловутая тётка. Живет в той же квартире, накинув купюр нотариусу, вступил в наследство и взялся за свою хрущевку с умом. На деньгах, омытых кровью, но, спал и покупал предметы обихода. Не в чем не жаловался и не нуждался. Либо тебя, либо ты сам. Так и жил. Двадцать один. Когда банда начала распадаться, медленно, но верно, понимает, что конец положен. Цербер его подзывает в тот же подвал, где когда-то Бен пустил первую пулю. Они выпивают по пиву, пиздят о прошлом, о работе и жизни. Смотрят на первые весенние почки. Смеются. — Запомни, Утопленник, — он патлат, с щетиной, в солидной кожаной куртке, с золотым перстаком на среднем пальце, жмёт руку, — Только свистни, братан, мы все соберёмся и поможем. Бен кивает, улыбается. Курит Винстон, пуская дым. Бывший босс Даёт чёрный кейс в руки, обнимает на последок, простившись, исчезает в дверном проёме. В чемоданчике уложены пачки зелёной бумаги. Он благодарит небеса за его терпение и нервы. Парень входит в колею, устанавливает сейф под диваном. Складывает все самое важное в железный ящик от греха подальше. Покупает права и разрешение на оружие. Живет себе плавно по течению. Ему двадцать два. И в его жизни появляется бесподобная Молли. Сияющая, клыкастая, вечно пахнущая адреналином, девушка случайно налетает на него в толпе в клубе. Так и знакомятся. Так и трахаются. У них завязываются отношения, основанные на страсти и эмоциях. Она постоянно терлась о его ноги словно домашняя кошка, но была в тоже время дикой и самовольной. Он ей дарит цветы. Самые дорогие. Она принимает их в руки, счастливо улыбается, смеётся. Бен утопает в зелёных радужках. Все замечательно, отлично. Они живут вместе, смотря по вечерам ее любимые мультфильмы про принцесс, которые парень ненавидел. Пока она не начинает пропадать по вечерам. И ловится на раскидке закладок. Он ее ловит сам. И новобранцы, вершащие самосуд сразу его узнают, услужливо расступаются в стороны. Молли катается по траве, сдирая губы в кровь, смотрит на него исподлобья изнеможенным взглядом. Умоляет его ее забрать. Бен смотрит. А рука автоматически ищет пистолет в кобуре. Привычка. В миг то что он строил стало не важно. Он ухмыляется ей в лицо, разворачивается и уходит кивая парням. Больше ее не видел. И не жалел. Она ему нравилась. Действительно. Но не стоила того, чтобы предавать дело, которому он отдал столько лет и строил свою судьбу по кирпичам, как когда то забор. Двадцать три. Батальон в городе кажется хорошей темой. Зарплату обещают достойную, не плохой коллектив и хороший график с поставленными задачами. В сейфе доживает своё время пара пачек бабок. Работа нужна. Он курит на кухне, звоня в отдел кадров. И его сгребают с руками и ногами. Влюбляется в старый потрёпанный Уазик. Знакомится с напарниками и в целом, они немного напоминают о старом коллективе. Работает с яростью и злостью, хорошо и качественно, отшибает буйным руки и ноги. На митинге стаскивает с клоуна жиробаса, ебашит палкой до искр из глаз. Наслаждается. Замечает взгляд дпсника, полный восхищения, недоумевает. Вечером напивается пивом и без задних ног падает на диван. Бену ничего не нужно. Лишь привычная колея. Действительно. Ему двадцать три. За окном подымается солнце, прогоняя ночную мглу, на сковородке жарится соус для лазаньи. На подоконнике уютно расположились цветы. Парень выключает плиту вместе с духовкой, вздрагивает, как видит стоящего Джека в проходе, трущего покрасневшие глаза. Он мрачно молчит, отводя взгляд в сторону. Проснулся рано, волосы вздыблены. — Солнышко, научи меня ставить правильно стирку, а то я бытовой инвалид, — клоун зевает, обхватывает его в кольцо рук, — И не думал ли ты о увольнении со своей конченной работы, а то ты так устаёшь? Бен скептически дёргает бровью, немного отстраняется. Понимает что к чему. — Тебе снова снилось, что я умер? — осторожно гладит ладонями лицо, Джек же в свою очередь о них ласково трется. О ладони, которые когда то долго заживали. Которые когда то убивали. — Ну так, научишь? — Клоун лукаво ухмыляется, целуя руку, поигрывает бровью. За окном медленно светает. Ему двадцать три. И он счастлив.