lines on your body

Мразь. Это было самым цензурным словом из всех, которые Чимин посвятил в адрес его Дьявола. Они разговаривали почти всю ночь напролёт, делясь самым сокровенным, со слезами на глазах и бесконечными объятиями в руках друг друга. Блондин был прав, когда сказал, что нужно выговориться. Тэхён одним лишь разговором словно весь груз скинул с души. Все то, что копилось внутри него на протяжении последних пяти лет. — Твой соулмейт, он… — Он есть где-то, мы еще не встретились, я и не хочу, если честно, — договаривает он, опуская голову. — Почему? Это глупо, — Пак крепче сжимает чужие, по эстетичному красивые руки в своих. — Возможно, пусть будет так, — его голос пропитан небывалой усталостью. От жизни, которая особо не справедлива к столь юному парню. Чимин, после того, как услышал его историю, заливался крокодильими слезами, восхищаясь силой этого еще совсем мальчишки. Ему бы наслаждаться молодостью, а он уже пережил то, чего и врагу не пожелаешь. — Я не смогу ему даже в глаза посмотреть, он не заслужил такого, — тяжело вздыхает. — Я ведь надеялся, что однажды и на моей коже проявятся эти проклятые линии, а их нет ни одной. Представляешь? — усмехается он с горечью. Тэхён до последнего будет верить в то, что его соулмейт любим и любит, что не ждёт его, такого сломанного, бракованного и ненужного, что живёт лучшей жизнью в окружении только хороших людей. Не таких, как Тэхён. — Ты не пытался его найти? — задаёт тот логичный вопрос. — Нет, — не колеблясь с ответом, вздёрнул голову младший. — Надеюсь, он тоже. — Я всё больше поражаюсь тебе, — Чимин обхватил его руку двумя своими. — Ты ведь не знаешь, что теряешь, я бы всё отдал, чтобы быть со своим соулмейтом, — Тэхён машинально опустил взгляд на пустое запястье. — Она умерла. — Мне жаль. — Всё в порядке, — грусть в его голосе выдавала внутреннюю тоску. Тэхён не стал ворошить чужие воспоминания, которые явно оставили боль в сердце того, кто сидит напротив него. Придёт время — расскажет.

***

— Как дела, мелкий? — парень входит, как всегда, без стука. — Кажется, ты забыл, хён, что я перерос тебя еще, — он делает вид, что задумался, — в двадцать? — задаёт риторический вопрос тот, явно подразумевая издёвку. Им не привыкать, за пять лет их знакомства они, можно сказать, стали как братья. — Никакого уважения к старшим, — брюнет проходит дальше в студию, падая на мягкий диванчик в углу. Чонгук лишь закатывает глаза, не поднимая головы от телефона. Эта старая перепалка давно стала привычной, но всё равно вызывала лёгкую усмешку. Он знал, что хён не обижается, а сам получал удовольствие от таких подколов. В студии пахло древесными нотами парфюма и слабым ароматом кофе, который уже давно остыл, но Чонгук даже не притронулся к нему. Он не был уверен, что хочет говорить о своих делах, но и игнорировать хёна не собирался. Парень закинул руки за голову, вытягивая ноги. Его поза выдавала усталость, но в глазах всё ещё мелькали огоньки азарта. — А если серьёзно, Гук? Новостей нет? — младший снимает свои наушники, которые Юнги подарил тому на день рождения. — Если ты про линии, они больше не появлялись, — он говорит слегка измученно. Чонгук привык уже, что хён беспокоится за него, и за это он бесконечно ему благодарен. Когда Чонгук еще совсем ребёнком пришёл в их компанию, учась тогда еще лишь на втором курсе музыкального, Юнги сразу взял его под своё крыло. Было что-то в этом парне, что сразу привлекло его внимание. И не даром, ведь малец оказался тем ещё гением. Юнги каждый день удивлялся тому, как быстро тот всё схватывает на лету. Парень, как оказалось, был его фанатом, благодаря именно музыке, которую создал Юнги, он решил поступать в музыкальный. И за все пять лет их знакомства ни разу не пожалел, впрочем, как и Юнги. — Может, взял отгул? — его голос всегда пропитан некоторой злостью, когда речь заходит про него. Юнги со временем стал называть соулмейта младшего — проституткой, ну или бессердечным ублюдком, зависит от ситуации и настроения старшего. Хотя все знали, что по такой дорожке идут только те, кому уже нечего терять. Такую работу выбирают только пустые, не имеющие родственной души. На месте последней метки отдаёт фантомной болью, которой обычно сопровождается их появление. Первый раз Чонгук даже испугался, когда в груди стало нестерпимо жечь, а со временем привык. Он только изредка задавался вопросом: нравится ли его соулмейту такая жизнь. У Чонгука появилось имя на запястье, когда ему было четыре года, а когда в девятнадцать появилась первая чёрная линия, был немного удивлён: как можно растрачивать свою юность на бесчувственные связи. Правда, это было лишь началом. — Давай не будем о нем, хён, — Чонгук понимает, это лишь волнение, но продолжать эту тему не хочет. Устал. — Хорошо. — Как дела у Хоби-хёна? — переводит тему Чон. — Изматывает новичков в зале, — слегка смеется старший. — Говорит, что просто закаляет их. Чонгук лишь ухмыляется, представляя, как хён гоняет новичков по залу, требуя от них выкладываться на все сто. Он всегда был таким — требовательным, но справедливым. Если кто-то и мог выжать максимум из учеников, так это он. Старший продолжает рассказывать о том, как один из новичков едва не сбежал с тренировки, но Хосок, разумеется, не дал ему такого шанса. — С одной стороны, правильно, в будущем им придётся нелегко, пусть лучше сразу увидят, что их ждёт. — Я из-за этого не вижу его дома почти. Юнги и Хосок встречаются еще со школы. Примерная пара соулмейтов. Чонгук всегда восхищался ими, втайне желая таких же отношений, но судьба ведь сучка, она явно была не на его стороне, преподнося ему такой подарок. Чон Хосок — олицетворение всех положительных качеств этого мира. Он ангел во плоти, но только не тогда, когда дело касается танцев, тогда уж, простите, пощады ждать не стоит. Юнги с Чонгуком какое-то время ходили к нему на тренировки. Такого Чон Хосока, погруженного с головой в свою работу, боится даже сам Мин, а он с ним ведь ещё и живет. Но благодаря Хосоку, Чонгук поднабрался у него опыта в танцах. — А я ведь тоже нуждаюсь в его навыках танцев, — почти ноет его взрослый хён. — Боже, ты только что так завуалировал секс? — прыскает со смеху Чон. — Ты просто не представляешь, что могут творить его бёдра. — Избавь меня от подробностей, у меня теперь стоит картинка перед глазами, — Юнги вскидывает бровь. — Нравится? — подмигивает. — А меня вот этого лишили. Чонгуку хочется смеяться с его надутого лица словно конфетку отняли у малыша. Хотя в какой-то степени… — Я будто слушаю про секс родителей, — тянет притворно разочарованно. Юнги на мгновение делает то выражение лица, когда обдумывает, стоит ли задавать вопрос. Они привыкли делиться друг с другом всем, хорошим или плохим, грустным или весёлым — неважно, они те самые отдушины друг друга — всегда выслушают, всегда поддержат, а иногда и пинка для скорости дадут, пару раз даже в прямом смысле. — Ты так и собираешься ходить одиночкой? — интересуется Мин. — Мне пока это не интересно. — Вы год, как расстались с Лией, — напоминает тот. — И? Юнги поднимается с дивана, подходя к нему. Его маленький хён в такие моменты кажется слишком взрослым и большим, а он на его фоне лишь маленькой букашкой. — Не мучай себя, — треплет он его волосы. — Не ищи ему, — кивает на руку, где буквы, скрытые напульсником, под пристальным взглядом, будто жечь начинают, — оправданий. Юнги оставляет его с ворохом мыслей, без единого ответа. Тишина его обычно громкой студии непривычно закладывает уши. Чонгук пытался найти его — это словно искать иголку в стоге сена. Пересмотрев, кажется, сотни профилей, но никто не мог привлечь хоть каплю внимания, пробудить что-то невидимое из глубин своей души, что могло бы зацепиться за образ, сказать: вот он, твоя родственная душа, тот, из-за кого ты столько страдал. И в голове снова всплывают те самые вопросы «а что если». От которых избавиться все никак не получается, как бы ни старался. Глупая сучка-судьба, с ее глупыми соулмейтами.