Вольность и самоубеждение

      Стопка бумаг, перевязанная бечевкой; свеча, стоящая рядом на обыкновенной жестяной подставке. Несколько исписанных и протекших ручек, чернильница, игральные карты, портсигар и почти законченная пачка спичек. Бумаги о добровольном пожертвовании необходимых вещей в приюты и воспитательные дома и благодарственные письма оттуда же рядом.       Джисон впервые находился в кабинете герцога. В воздухе пахло горьким шоколадом и дымом из потухшего камина. Чан нависал над столом, согнувшись, и то и дело потирал лоб ладонью, чиркая чернилами в бумагах.       — На моем месте каждый поступил бы так же, — вздыхает тот, — Ваша благодарность излишня. Осталось только засудить этого... ублюдка.       Ручка в его пальцах трясется от вновь накатившей злости, и Чан стучит ей о дубовую столешницу, а после складывает руки у рта, — Я не должен был оставлять ее одну. Это моя вина.       — Моя, — перебивает Джисон. — Я несу за нее ответственность, а Вы ей никто, — выдает он слишком быстро и тут же морщится от мысли, как, должно быть, грубо это могло прозвучать.       Ведь разве может теперь герцог быть ей никем?       — Как она? — спрашивает Чан, игнорируя сказанное, но Джисон знает, что слышать подобное ему не в радость.       — Она в порядке. В полном. Миссис Хан заботится о ней. Не поверите, но первым делом она начала рассказывать о том, как быстро появились Вы, а затем и лорд, и, — неожиданно для себя же самого, уголки его губ приподнимаются, — она смеялась от того, как это было романтично.       — О, мисс Хан... — улыбается и Чан.       Джисон вновь может наблюдать загоревшиеся искры в его глазах, и он не уверен, какое название носит это чувство: симпатия, привязанность, любовь, но то, что оно делает счастливым не только лишь одну его сестру, теперь неоспоримо.       — Да и знаете, — вновь серьезнеет он, — без лорда Ли я бы не справился, поэтому предпочту отказаться от Вашей благодарности и постараться исправить ситуацию, насколько это возможно.       Хан кивает, стараясь избегать накатившую толику стыда и угрызения совести, и сразу же ощущает потребность в кое-чем еще.       — Где он сейчас? — спрашивает он, и после того, как получает ответ и закрывает за собой дверь кабинета, между ними не остается неприязни, и натянутые отношения становятся нейтральными.

*

      В глубине рощи, совсем неподалеку от герцогского поместья, стоит духота, даже несмотря на тени, падающие от кустарников, и насвистывает соловей. Оказалось, удивительно храбрая птица, раз уж ее не пугают даже грохочущие выстрелы, слышные за версту.       Выпускать злость через стрельбу стало для Минхо привычкой. Жаль, что для охоты на живую дичь сегодня уже поздновато, потому приходится довольствоваться простейшей деревянной мишенью, прибитой к древесному стволу.       — Чудесно было бы засадить ему между глаз таким же образом, как считаете? — говорит Минхо, наводя центр мишени ровно меж двух пальцев, когда замечает, что Джисон оказывается поблизости.       — Кто это был?        — Не имею ни малейшего представления.       Выстрел!        — Желаю знать только то, как мучительно-медленно он сгниет за решеткой в самой вшивой камере Гвианы.       Выстрел!       — Но Вы можете быть спокойны, — выдыхает он, скидывая немаленькое ружье с плеча и придыхая от тяжести, — преследование началось еще вчерашней ночью, и, полагаю, благодаря работе нашей доблестной полиции расплата не заставит себя ждать.       Джисон кивает.       Солнце палит и раскаляет землю так, что, кажется, еще немного, и вся только-только обновленная зелень превратится в выжженное сено и обернет весну в уродливую осень. Минхо вздыхает, измученно щурясь в небо, и небрежно вытирает пот с виска рукавом. Волосы липнут, лезут в глаза, отчего ему приходится загребать их назад обеими руками, подставляя блестящую кожу на растерзание лучам. И Джисон, наблюдая за этим, внезапно ощущает накатившую волну распаляющего жара. У этого, разумеется, есть объяснение: лорд стоит в распахнутой на половину рубашке и закатанных брюках, с которых свисают лишь подтяжки, а он, в свою очередь, во всем возможном обмундировании, включая парчовый жилет. Но Хану вдруг становится настолько дурно, что теперь он попросту не способен формулировать мысли на ходу, поэтому высказывает уже обдуманное по пути:       — Я хотел поблагодарить Вас за сестру.       И наверняка сейчас он звучит неискренне, но даже об этом переживать не остается мочи.       Лорд смотрит на него какое-то время, говоря своим сочувствующим взглядом лучше слов, а после перекидывает ружье через себя и оказывается совсем рядом.       — Идемте в дом, — просит он, похлопывая Хана по плечу, — Вам нехорошо.       И оказывается чертовски прав.       Среди каменных стен становится на порядок лучше, и минутное недомогание, благо, забывается почти как страшный сон.       Он вновь навещает сестру ближе к обеду, но та, не выпуская кота из рук, жалуется ему только лишь на осточертевший ей постельный режим и изъявляет желание прокатиться на лодке по озеру. Удивительно для самого же себя, но Хан не тратит ни минуты на размышления, с кем именно ее отправить. И это, судя по всему, должно свидетельствовать только об одном, но все равно остается крошечное смятение, больше похожее на неясное ощущение незавершенности. Он не чувствует предательства своих убеждений, ведь, очевидно, мнению свойственно меняться, но что-то все же не дает ему пойти и прямо сейчас дать свое согласие и тем самым порадовать всех обитателей этого дома.       Джисона это мучит.       Он пытается найти отвлечение, ведь в столь огромном доме остаться без дела кажется невозможным, но без чьей-либо компании это оказывается труднее, чем предполагалось. И как бы далеко ни находились его мысли, он все равно каждый раз оказывался напротив пианино в гостиной на первом этаже.       Здесь не так много мебели, в отличие от других комнат, лишь панорамное окно с темными бархатными шторами, камин и пара кресел рядом. А ближе ко входу стоит инструмент, переживший наверняка не одно поколение.       Для него музыка всегда была способом собрать мысли в кучу, а вместе с тем и выплеснуть в клавиши весь пыл и раздражение, не обязывая себя давать что-то взамен. Это правда лечило лучше любых докторов. И помогало найти нужное решение лучше всяких энциклопедий.       И нет, он не строит жалкую драму. Ничто не мешает ему сесть и прямо сейчас сыграть одну из сонат Бетховена, которые наверняка остались в памяти кончиков его пальцев. Дело в том, что человеком, привившим ему любовь к этим чудаковатым черно-белым клавишам, был его ненавистный отец.       Но в чем, выходит, смысл?       Воспоминания посещают его систематически, и частота их визитов не зависит от определенных музыкальных инструментов. И если память нельзя контролировать, то зачем же терзать себя лишениями?       Мысль звучит на редкость храбро, но только он прикасается к изрезанному узорами дереву, служащему подставкой для нот, как его руки вновь сковывает чувством неимоверного отвращения.       Он уходит, так и не сумев найти выход своим переживаниям.

*

      — Некий граф Чон сорока лет от роду, не имеющий ни семьи, ни детей. Замешан в нескольких скандалах по подмене драгоценных камней в дорогих украшениях и поставке их заграницу. Но, — оживляется Минхо, складывая конверт по сгибам, — На этот раз нарвавшийся не на тех.       Хан, сидящий на кресле и нервно дергающий носком ботинка, сжимает пальцами переносицу. Соврет, если скажет, что ему вновь не досаждает чувство вины за случившееся.       — Мистер Хан, все ведь закончилось в нашу пользу. Повеселейте, к чему этот траур?        — Еще не известно, закончилось ли, — он встает довольно резко и отходит к окну.       Сегодняшнее солнце прячется за облаками, а потому гостиную освещает лишь голубоватой мутной дымкой, что, правда, слепит не хуже. Но Хан, разглядывая сад, сводит брови не из-за этого.       — Может, случившееся сильно ее травмировало. Может, ей понадобится лечение или лекарства. Люди, порой, теряют дар речи от испуга, а Вы полагаете, что в этом случае все закончится бесследно и так скоро?       — Мистер Хан, взгляните туда.       Джисон ведет взглядом по направлению его пальца и после смотрит чуть правее, на берег озера, где находится беседка. Там же вальяжно расхаживает кот, а потом внезапно дергается с места и убегает прочь. Сана продолжает набирать в ладони воду и брызгать на герцога, не замечая, что не нарочно спугнула своего маленького друга. Ее улыбка становится еще шире, когда наступает час расплаты, и теперь уносит ноги она.       — Скажите, какое лекарство в ее случае помогает лучше всего, и почему это именно герцог Виндзорский Бан Кристофер Чан?       Тон голоса лорда уж точно не звучит обеспокоенно, скорее, успокаивает, и, пусть и не до конца, но укрощает тревогу. Проходит долгая уютная минута тишины за наблюдением игр в саду, прежде чем Хан отвечает:       — Наверное, Вы правы.              — Ну разумеется!       Минхо с новой волной воодушевления всплескивает руками и через пару мгновений падает на одно из кресел на другом конце комнаты.       — Что это за место? — вдруг спрашивает он, долго всматриваясь в висящую на стене картину. — Я бывал в Лондоне не раз, но этот вид кажется мне незнакомым.       — О, это, — Хан вздыхает, делая пару шагов вглубь, и устремляет взгляд на пейзаж, — Одно из отдаленных прибрежных мест лондонской реки. Берег там в особенности чудесен.       Лорд хмыкает. А живопись продолжает поглощать секунды молчания своими красками.       — Повелось, что все влюбленные втайне сбегают туда.       — Вот как, — откликается Минхо, блуждая взглядом по каждой ивовой ветке, ныряющей в воду, а после чуть склоняет голову вбок, — И Вы тоже там были?       Хан оглядывает картину в последний раз, а после разворачивается.       — Да. В детстве с тетушкой.       — М, — кивает Минхо, и его напряженная поза становится расслабленной. Он вальяжно растягивается в кресле, и у Джисона вздрагивает в груди, потому что лорд поднимает руку к стенке пианино, что стоит прямо за ним, и Хан уже знает, что сейчас прозвучит.       — Сыграйте, — просит Минхо, постукивая по дереву пальцами. — Теперь уж никто не посмеет Вам помешать.       Джисон порывается ответить, но останавливается, сам не зная, что именно. Отказать или согласиться, объясниться или вовсе не оправдываться? И, наверное, думает он слишком долго, потому как лорд подает голос вновь:       — Поверьте, я абсолютно не смыслю в этом и не разберу, если вы допустите ошибку.       И есть в его взгляде что-то необъяснимое. Что-то, отчего кажется, что доверить ему хоть какую-то часть этой истории не будет считаться изменой.       — Дело не в этом.       Но Хан отдает предпочтение мысли о том, что он элементарно устал носить все это в себе.       — Игре научил меня мой покойный отец. Но воспоминания о нем мне отвратительны.       — Насилие?       — Насилие? Нет, вовсе нет, — Хан выставляет ладони вперед, — Все гораздо проще. Он предал нас. Бросил миссис Хан и нас с сестрой. Вот и все.       И даже несмотря на то, что это лишь часть причин зародившейся ненависти, Джисон ощущает легкость в груди. Точно от горла отвязали камень, или ослабили узел вполовину силы. Ведь взгляд лорда задумчивый и сочувствующий, хоть минуту назад могло показаться, что тот обольщает всех представительниц прекрасного пола разом.       — Моего отца не стало, когда я был еще младенцем, — задумчиво начинает лорд. — И порой я задумываюсь, с какой адской тиранией я мог бы столкнуться, если бы его судьба сложилась иначе.       В паузах между тем, как он говорит, слышны смех и пение птиц с улицы.       — И я не привык жалеть, — продолжает тот. — Все, что ни случается, к лучшему.       Кольцо на пальце Хана вдруг начинает натирать, манжеты давить, а к горлу подступать неопознанное чувство. Уязвимость, слабость, небезупречность в его глазах.       — Впрочем, — весьма резко и напущенно громко прерывает тишину Джисон, — В этом нет никакой проблемы.       Это только лишь воспоминания, мысли, даже не слова. Они не способны влиять настолько сильно и отзываться в груди настолько остро.       — Я мог бы сыграть для Вас.       И все происходит слишком стремительно, будто без его согласия. В одно мгновение он оказывается сидящим за инструментом, в то же мгновение он прикасается к клавишам, и пальцы, как заранее заведенная игрушка, суетятся над клавишами в мелодии, название которой он даже и не помнит. Он и не уверен, что играет верно. В ушах стучит кровь, а в глазах рябит, точно свет в эту комнату не просачивается вовсе. И вдруг его руки против его же воли двигаться перестают, а мелодия резко обрывается грязным смазанным аккордом. Он поднимает взгляд и видит лорда, стоящего сбоку, а на своих руках ощущает тяжесть чужих ладоней.       — Такая вещь, как музыка, должна быть добровольным занятием, иначе в этом нет никакого смысла, согласитесь?       Он мягко отпускает ладони Хана, сияя полуулыбкой, и выходит из гостиной, оставляя его наедине с колотящимся в горле сердцем.

*

      «…Так и проходят мои дни без Вас. Но мне уже гораздо лучше. Мое недомогание почти сошло на нет, и я уже могу самостоятельно встать с постели. Признаться, весточка от Вас помогла бы мне оправиться окончательно.

      Думаю о Вас каждую минуту и с нетерпением жажду скорой встречи.

Мисс Шин»

      Весна загородом неоспоримо оказывает совершенно иное воздействие на мысли. Благотворное и даже в какой-то мере гипнотическое. Несравнимое с тем, что Джисон постоянно ощущает среди цокота копыт и пыльного городского воздуха. Здесь вид из окна открывается исключительно на сад и лес вдалеке, и каждый раз отвлекает и рассеивает внимание.               Он складывает письмо от Юны, полученное около получаса назад, но прочитанное за пару минут, но гудящий за окном ветер отвлекает его от того, чтобы начать писать ответ.       Пробыв здесь около недели, все члены семейства изменились в лице: миссис Хан воспрянула и порой кажется, что помолодела; сестра же никогда не выглядела столь счастливой, но на ее состояние, надо признать, влияет не только природа. Джисон? Предполагаемо, он тоже должен ощущать прилив энергии и сил, но что-то идет не по планам.       Вчерашний день был трудным, однако закончился весьма достойно, ведь герцог совершил поступок, которого Джисон уж точно не ожидал: он попросил руки его сестры. Без всякого пафоса и напускной фееричности, так, что это даже не удостоилось бы страниц любовного романа. Просто выловил его после ужина и изложил без каких-либо прелюдий. И тогда, наверное, лишь по одному взгляду Хана все было понятно.       Он кладет ручку, что находилась кончиком в миллиметре от бумаги все это время, обратно на стол и наконец отрывает взгляд от окна, осознав, что в комнате он уже давно не один и не наедине с шелестом деревьев и собственными мыслями.       — И падает прямиком в воду! — смеется Сана, облокачиваясь на свои колени, — Мы обтирали его шерстку целый час! А это, между прочим, не так уж и просто. Ты ведь видел его когти? Надеюсь, с его здоровьем все будет в порядке. А если нет, герцогиня Ли пообещала найти ему лучшего ветеринарного врача.       Она вновь набирает воздуха в легкие, но, заметив озабоченность и отстраненность брата, что сидит напротив, но будто не здесь, продолжает тише:       — Я буду скучать по нему, когда мы вернемся. Может, и нам стоило бы взять какого-нибудь зверька на воспитание?       — Я думаю, тебе не придется скучать, — вдруг прерывает ее Джисон, отставляя чашку с чаем на столик. И это все, что он ей говорит.       В глазах Саны тут же появляется смятение, но по постепенно светлеющему взгляду Хан все же может заметить, что намек был ей понятен. Она слегка приоткрывает рот в удивлении, после выпрямляет спину, пытаясь сжевать улыбку. Встает со всей серьезностью и учтивостью, кивает, а после срывается с места, хватая подол платья, и спустя пару мгновений из глубины поместья слышится и отдается эхом от стен ее счастливый визг.       Джисон улыбается. Благо, хоть что-то его успокаивает и поднимает дух. Потому как в последнее время на душе точно как на сегодняшнем небе — то и дело что-то вздрагивает. Он предпочитает думать, что все это из-за грядущих перемен: женитьба, да и сестра выходит замуж. Жизнь изменится, вот и причина беспокойства.        Все останется по-прежнему, выходит, только у лорда Ли. Он продолжит радоваться каждому дню, не желая связывать себя никакими узами, и растрачивать себя в мелких и сомнительных интрижках с соблазнительными дамочками.       Из-за этой мысли Хан сжимает ручку сильнее и та прорывает кончиком бумагу, оставляя на ней темно-синее пятно.        Что не так с лордом Ли? Почему порой удовлетворительно лишь просто ощущать его присутствие в комнате, а обнаруживая, что его не было видно более нескольких часов, испытывать не имеющее природы раздражение? И почему порой кажется, что ему можно доверить, открыть любую тайну, но вместе с тем последнее, чего хочется, — упасть в его глазах?       Да что черт возьми с ним не так, и почему в эту секунду становится так волнительно, когда он заходит в гостиную и протягивает ему руку для приветствия?       — У меня для Вас две новости, мистер Хан.       И садится на одно из кресел, перекидывая ногу на ногу.       — Первая: один мой университетский приятель устраивает вечеринку по случаю именин. А вторая — Вы идете со мной и я не желаю принимать возражений.       Хан прочищает горло, прежде чем ответить: — Втягиваете меня в одну из своих авантюр?       — Боже упаси! — расширяет глаза он, — Все в рамках приличия и в лучших традициях английских приемов.       А значит, с непомерным количеством мракобесия.       — Так ли Вы уверены, что у меня есть причины быть там?       Минхо стреляет на него шуточным сердитым взглядом, отпивая из чашки. Кажется, минуту назад из нее пил Джисон. — Чем я Вам не причина? — а когда ставит ее обратно на столик, то его взгляд падает на разбросанные бумаги, конверт и протекающую ручку, лежащую в луже чернил.       Зачем Джисон судорожно хватает листы и складывает их, чуть ли не сминая, он и сам не успевает осознать. Сердце в этот момент замирает, точно его застали за самым гадким преступлением, а не за написанием обыкновенного письма, и по ощущениям проходит целая вечность, пока взгляд лорда поднимается обратно в его глаза.       — Простите, что прервал Ваш интимный момент, — смеется Минхо, поднимаясь и направляясь к выходу. — Но завтра я буду вынужден Вас позаимствовать, — он указывает на него пальцем, а после выходит, не в силах сдержать улыбку, глядя на порозовевшие уши Джисона.       — Подождите! Это не то, что Вы... — пытается оправдаться Хан, но лорд уже скрывается в глубине коридора.       Это неправильная реакция! Необъяснимая! В письме от мисс Шин даже не было ни намека на непристойности, она бы никогда не позволила себе подобного. И почему внезапно захотелось сделать так, чтобы лорд Ли никогда не увидел ни письма, ни его жалких попыток написать ответ? Он что, теперь, выходит, стыдится собственной невесты? И почему на душе теперь так отчаянно зудит?       Он вскипает окончательно, ругается себе под нос, растирая попавшие на руки чернила, и вскоре спешит в уборную, в спешке пряча конверт во внутренний карман сюртука, на сегодняшний день о нем забывая.        А вдали неба тем временем грохочут первые вестники грозы.