Вольность и самоубеждение

      — Зонт?       — Не стоит, лорд. Дождь несильный.       Дождь несильный, но льет с самого утра. В саду уже появляются лужи, а грунтовая дорога местами превращается в грязь. Остается надеяться, что путь обратно в город выдастся не трудным, и они не повязнут на полпути рядом с одним из бедных районов, ведь отправляться нужно будет совсем скоро, а вместе с тем и планировать, как быть дальше.       Две свадьбы разом — это определенно сложнее, чем могло показаться. Разумеется, не всем придется заниматься одному Джисону, но, надо признать, даже мысль о том, сколько деталей нужно взять во внимание, пугает и ошарашивает. Он склоняется к тому, чтобы повременить со своей помолвкой и выдать сестру замуж первой, но сколько же мисс Шин может ждать? Это попросту неэтично и невежливо по отношению к ней — оттягивать столь долго. О, его бы воля, он бы и вовсе не досаждал себя ненужными церемониями, но, увы, в брак он вступает не один.       Он оказывается в салоне экипажа вместе с лордом Ли, и кожаное сидение мокнет от его волос.       — Зонтом воспользоваться все же стоило, — голос Минхо наперекор погоде — задорный.       Промолчать, если в итоге он оказался прав, точно не входило в список его добродетелей. Любопытно даже, как сильно он задерет свой острый нос, когда узнает о том, что свадьбе его любезного брата с мисс Хан быть.       В какой-то момент поездки тот закуривает. Стряхивает пепел в окно, отодвигая штору венистым запястьем, и обхватывает сухими губами вновь.       Джисону начинает казаться, что все запоминается чересчур подробно.       Дом, в который они приезжают, встречает их струящимся из окон теплым светом, что подсвечивает уличную изморось. А когда они заходят внутрь, то сразу же пробирает холодком, потому как внутри гораздо теплее, пусть с порога в нос ударяет душный запах, точно из распивочной.       — Сам лорд Ли Минхо соизволил явиться на мой скромный праздник!       Господин, довольно высокий и несколько худощавый, одетый в клетчатый жилет, что точно отличает его от остальной толпы, сразу же выходит им навстречу и отталкивает поданную для рукопожатия руку лорда, что в любой другой ситуации стоило бы рассмотреть как невежество.       — Годы идут, а Вы все не меняетесь, — смеется Минхо, слегка толкая его плечо. — Кому-кому, а Вам бы точно не помешало жениться, мистер Ким.       Лицо господина вмиг принимает такой вид, точно к его носу поднесли тарелку с перегнившим мясом. Выглядит он так же загадочно, как и это место. Не будь он приятелем лорда, Джисон точно бы счел его за безумца. Даже то, с какой охотой он пожимает ему руку, вселяет недоверие.       — Простите за резкость, мистер Хан, но мне известно, что Вы слывете весьма принципиальным господином, чью симпатию заполучить крайне трудно, — вкрадчиво начинает тот, хитро щуря глаза, а после продолжает медленнее, — Раскройте мне, в чем секрет герцога и его чудеснейшего брата, что вы прогнулись так скоро?       Теперь-то на его фоне даже лорд Ли со всей своей вольностью кажется сущим ангелом.       — В обаятельности, — вдруг перебивает Минхо, повысив голос. В его тоне явно прослеживается раздражение, — Пропу́стите внутрь, или продолжите оскорблять гостей на пороге?       — Ох, лорд, и когда Вы стали столь занудным? — вздыхает тот.       — Прошу меня извинить, — кивает Минхо и, бесцеремонно схватив Хана под локоть, проводит в главный зал, в котором уж точно бывал не раз.       — Никаких обид, лорд, в Вашем распоряжении, как и всегда, любая из комнат, — смеется им в спины мистер Ким, — включая спальни на верхнем этаже для чуть более занимательных вещей.       Развернувшись вполоборота, Минхо натягивает улыбку, что через мгновение исчезает с его лица, будто и не было.       — Не принимайте его колкости во внимание, мистер Хан. Зачастую мистер Ким дружелюбен, — говорит он с долей беспокойства.       Круглый стол в главном зале, забитый закусками и напитками, то и дело мелькает меж одежд молодых людей, что никак не определятся с развлечениями или компанией на вечер. И только молодых. Надо признать, что со всеми хлопотами Хан и вовсе позабыл о том, что все еще относится к тем, кто «творит глупости» или, по-другому сказать, ничего не смыслит в хозяйственных делах и не имеет предпринимательской хватки. Вздор, однако, вероятно, иногда и хочется оправдать все эти глупые прозвища, данные теми, кто старше и мудрее. Ни о чем не задумываться, не держать в голове тысячу и одно дело разом.       — Мне совершенно безразличны его слова, учитывая, что сказанное — не новость, — бокал с вином в его руке оказывается сам собой, — Вам не стоило вступаться за меня.       — Да как Вы смеете указывать, что и когда мне делать!       Улыбки растягиваются на лицах обоих.       Хан никогда не бывал на вечерах, подобных этому. В каждой из многочисленных гостевых устраиваются игры, и далеко не все из них как минимум безопасны. Одна из дам громко и нескромно смеется, развалившись на стуле, пока от подола ее обожженного и уже потушенного платья тянется дым, а на столе не так далеко от нее стоит и тот самый пылающий огнем бокал. В зале первого этажа на расставленных в центре стульях гости сидят невпопад, вероятно, играя в одну из салонных игр. А в дальней гостиной вокруг рояля образовалось целое сборище уже явно подвыпивших господ, распевающих так громко, что возникает ощущение, будто стоишь на торговой площади среди попрошаек и бродяг. А пожелтевший и вспревший от спиртного воздух окунает в это упадничество с головой.       Хан нехотя делает пару шагов назад, подальше от последней комнаты. Только не пианино и только не в компании лорда. С него уж точно хватит.       Еще шаг, и он упирается в стену, а плечом чувствует, как с той что-то падает на пол. Он смотрит под ноги, на пожелтевшую изрисованную бумагу, и поднимает, чтобы вернуть на прежнее место, но только разворачивается к стене, как его глаза тут же расширяются.       — Боже правый…       — Мистер Хан? — поворачивается и Минхо.       — Боюсь спросить, чьих рук это дело.       Минхо хихикает, и чем больше картинок он разглядывает, тем его улыбка становится шире. — По-моему, весьма талантливо.       Хан допивает остатки вина и утыкается носом в рукав, не сводя глаз со стены.       — Мистер Хан, только не говорите мне, что Вы видите подобное впервые.       — С чего Вы взяли? — Джисон стреляет на него недовольным взглядом.       — Вы покраснели.       — Это все из-за вина.       Сжевать улыбку у Минхо получается из рук вон плохо. А Джисон, несмотря на все свое возмущение от висящих на стене непристойных карандашных рисунков, не может отвести взгляд в сторону.       Автор всего этого благолепия явно одержим, судя по разнообразию поз, форм и даже количеству тел.       — Возмутительно.       Минхо прочищает горло и в одно мгновение становится серьезным.       — Я тоже не в восторге.       Так они и стоят, точно в картинной галерее, размышляя о великом, до тех пор, пока на Хана не обрушивается вся абсурдность сложившейся ситуации. Он уже хочет отойти в сторону, как лорд продолжает:       — Неправдоподобно. Ни разу не встречал дам, которые смогли бы выгнуться таким об...       — Избавьте меня от подробностей Вашей личной жизни! — взмахивает руками Джисон, и импровизированная галерея наконец теряет одного из созерцателей.       Он рывком выходит из зала, останавливаясь в коридоре и хватаясь за перила дубовой лестницы. По всей длине конечностей начинает разливаться необъяснимый зуд, вызывающий желание что-нибудь ударить. А все из-за чего? Из-за того, что в голову лезут двусмысленные картинки с лордом Ли в главной роли? Настолько сильно ему неприятны распутники? Настолько сильно они выводят его из себя? Взглянуть вокруг: ни до кого из гостей ему нет дела. Ни даже до бесстыжей парочки, что явно не дошли до места поуединенней, и лобызаются прямо под лестницей.       Ему непременно нужен еще один бокал вина.       Только он подходит к столу, уже потеряв лорда из виду (и отказываясь размышлять о том, где он может быть), как его рука соприкасается с ладонью одной из леди, чей взгляд в его сторону довольно шаловлив. Она склоняет голову в легком реверансе, хотя в подобном жесте уже теряется смысл, ведь все рамки приличия и манер стерлись, как только он ступил на порог этого дома. И, пожалуй, должно быть очевидно, что именно она хочет ему предложить, но ее цели и желания Джисон, на удивление, не угадывает. Она мягко, но решительно взяв его под локоть, приводит в одну из гостиных, откуда доносятся смех и взвизгивания; на креслах и диванах сидят уже давным-давно подтравившиеся табаком и алкоголем господа и дамы, а по центру, точно вождь, стоит мистер Ким, и уже поднимает свой бокал, как кто-то из толпы выкрикивает.       — Придворные!       Ким подмигивает, — Читаете мысли, милорд. Игра «Придворные»! Суть всем известна и до смешного проста: каждый раз выбираются придворные, которые обязаны изобразить действие за монархом, что бы он ни сделал, — последние слова отделяются паузами, а секунды тишины после настораживают не на шутку.       Позади него пылает освещающий комнату камин, ведь серость за окном медленно, но верно сгущается, и теперь потемневшие стены точно напоминают преисподнюю, а мистер Ким с рыжинкой в волосах — самого настоящего дьявола.       — Кто-нибудь еще желает присоединиться к нашей скромной игре?       Пара господ, спустя долгие несколько секунд, встает из-за круглых столов, броском оставляя веера своих игральных карт, а взор Хана, наблюдающего за ними, падает ни на кого другого, как на стоящего в паре метров лорда Ли. Его руки сложены на груди, а взгляд загадочен и хитер, но в происходящем он заинтересован однозначно. Минхо ловит его взгляд, и теперь его лицо выражает удивление от присутствия Хана здесь. Как только мистер Ким начинает говорить, Джисон осмысливает, почему.       — Что ж, позвольте мне на правах виновника сего торжества побыть Вашим смиренным монархом. А моей милой спутнице — королевой для Вас, — он протягивает ладонь, и из толпы выходит черноволосая худотелая девушка с чрезвычайно вызывающим нарядом, если не снятым с публичной девицы, то точно позаимствованным.       Покинуть это проклятое место хочется все больше.       Хан никогда не был страстным поклонником такого рода игр, да и от выпадавшей возможности всегда отказывался, ведь каждому должно быть известно, что ни к чему хорошему подобные развлечения не приводят. Но сейчас он остается стоять, сам не зная, на что надеясь. У самой стены, в тени, куда не достает бордовый свет пламени.       — Начнем с примитивного, — пожимает плечами Ким и, не выжидая, притягивает черноволосую к себе за скулы. Та посмеивается в поцелуй, искушая еще больше. В поцелуй не чистый и невинный. В такой, что можно спутать с чем-то гораздо более непотребным, если не смотреть.       Джисон и не смотрит. Взгляд прикован только к лорду. К его сведенным бровям и губам, сложенным трубочкой. К его бурной реакции, в которой читается восторг? Уважение? Зависть? Что, черт возьми, это за эмоция?!       Мистер Ким рассоединяет их лица со звонким, оглушающим звуком и, оголяя зубы, смотрит в толпу. Настало время выбрать жертв.       — Вы, — он указывает на девушку, что тут же начинает смеяться. — И возьмите с собой свою подругу.       По комнате проходит оханье. Минхо стреляет безумным взглядом на своего приятеля, а Хан — полным испуга на него.       А выбранная придворной мисс стопорится всего одну жалкую секунду, прежде чем повернуться к девушке рядом и со всем возможным озорством чмокнуть ее прямиком в губы.       Раздаются хлопки и восторженный гул, а мистер Ким в центре пьяно поджимает губы, аплодируя реже всех.       — Вы лишили нас всякого зрелища, леди. Что ж, — вновь оживляется он, — время для следующего раунда. Душа моя, — он придвигает стул ближе к камину и устало рассаживается на мягкой подушке, — твой черед. Дай волю своей фантазии.       Та думает недолго, подходит к столу за клубникой, а как только возвращается, присаживается к нему на колени, лицом к лицу. Облизывает ягоду, высунув язык, так, что слюна тянется за ней тонкой ниточкой, а после мягко щекочет его за подбородок, для того чтобы тот приоткрыл рот и взял то, что она так лукаво ему предлагает.       — Вы, — не дожевав, Ким указывает сразу на двоих сидящих рядом леди и мистера.       Хан бы вышел отсюда прямо в эту минуту. До того, как те начали бы потакать желаниям мистера Кима. Вышел и никогда бы не вспоминал о том непотребстве, что уже довелось здесь увидеть. Он может уйти — он уйдет, но уйдет ли лорд Ли? Нет, он останется здесь, и одному дьяволу известно, чем для него закончится сегодняшний вечер.       Но какое Хану дело, какое?!       — О, дамы и господа, все это уже начинает мне наскучивать, — по тону Кима очевидно: и эти придворные его не впечатлили. Он раскачивает бокал в руке, оглядывая свою «королеву» долго и пристально, но пришедшая в голову мысль дарит не озарение, а прилив мрака в его и без того порочный взгляд.       — Ослабь свой корсет, милая.       Он поднимается после того, как ее руки скрываются за спиной, и через мгновение каркас платья спускается чуть ниже, а за ним открывается больше пространства ее фарфоровой кожи. Мистер Ким мягко гладит ее по рукам, любуясь, рассматривая, точно скульптуру, и сквозь зашторенное окно его лицо на миг озаряет вспышкой молнии, когда он опускается к ложбинке меж груди и спешит прильнуть к ней языком. А после медленно поднимается вверх, к уху. Оттуда вздох, слетающий с ее губ, слышится гораздо отчетливее.       — Вы пошляк, мистер Ким! — пьяно, почти неотчетливо смеется Минхо, складывая ладони у рта.       Сынмин поворачивает голову в его сторону неторопливо, облизывая нижнюю губу, словно все еще смакует вкус кожи на языке.       — Вы - мой следующий придворный, — бросает он, и усаживается обратно под аккомпанемент нескольких девичьих вздохов, гудящего в окне ветра и смешка лорда Ли после долгого пронзительного взгляда.       — Это вызов?       Но почти ничего из этого не доносится до разума Джисона. Не пробивается сквозь появившийся из ниоткуда шум в ушах, ни сквозь хруст сжатых до боли костяшек.       — Бросьте. Как же я могу усомниться в Ваших искусительских способностях?       В Минхо пробуждается чудовищный азарт. — Да хоть с Вами.       Ким разочарованно щелкает ртом, — Прислуга собирается сделать это с самим королем?       — Тогда приказывайте, Ваше Высочество.       Пока пара глаз скользит по залу в поиске жертвы, по каждой леди и ее разгоряченному виду, Джисон все сильнее прикусывает щеку изнутри, сильнее стискивает кулаки за спиной, а от тяжести его взгляда Ким раскололся бы, будь он сделан из стекла. И наплевать, откуда берет корни это желание впечатать его дьявольское лицо в ближайшую деревяшку.       — С ним.       Раскрепощенная, такая вольная и игривая улыбка Минхо за одно мгновение сходит на нет.       — С мистером Ханом.       Какого черта, — говорит он вслух, шепотом, или вовсе только в мыслях? Джисон не осознает. Серый шум в ушах сменяется тонким раздражающим писком, а картинка сужается до одного лорда Ли, медленно шагающего в его сторону. Или быстро. С досадой на лице, или улыбкой. Шепчет он перед его лицом «просто игра» с беспокойством в глазах или дьявольским наслаждением? Да и шепчет ли вообще?       Ни черта не ясно.       Один лишь ударяющий в нос запах его пьянящего парфюма, будто сделанного на основе терпкого вина, а не обыкновенного спирта, дает понять, что он стоит уже совсем вплотную и чуть наклоняет голову вбок. Но его руки не держат Хана за плечи, как держал Ким, лишь одна из ладоней опирается на стену позади ради равновесия.       — Платок, — Ким напоминает о себе, о том, что все еще увлечен происходящим и заинтересован в четкости выполнения своих проклятых приказов.       И его голос настолько въедлив и звонок, что, точно крючок, вытягивает Хана обратно. Помогает осознать, что, черт подери, должно произойти. Джисон вскидывает ладони и упирается ими лорду в грудь, но те ему не помощники — мигом слабеют и падают вдоль тела вновь.       Минхо аккуратно развязывает бант атласного платка под его шеей, но Джисону кажется, что его неистово душат. Минхо опускает концы вдоль тела и расстегивает всего одну жалкую пуговицу его рубашки, но Джисон ощущает себя обнаженным до неприличия. Минхо только притрагивается языком там, где начинается ворот, а Джисону кажется, будто об это место затушили сигарету, и теперь шрам останется с ним на всю долгую жизнь. Его язык точно пламя, а дыхание — пар. Обжигающий, душащий и унизительно связывающий конечности. Так, что Хан просто не может постоять за себя, оттолкнуть, вмазать по лицу, ведь очевидно же, скользящий по его шее язык не доставляет ему никакого, никакого удовольствия.       Минхо заканчивает влажную дорожку за ухом, слегка царапая его щеку щетиной, и отстраняется за миг, больше не поднимая взгляда в его глаза. Он уходит на свое прежнее место под язвительный смех мистера Кима и хлопки все еще присутствующих здесь гостей, так и оставляя Хана в тени, на грани сознания, с донельзя раскрасневшейся шеей и пустой, но в то же время каменной головой.       Жаль только, Джисон не способен увидеть досаду на лице лорда.       Перед его глазами начинает безбожно плыть, и без того темная комната окончательно погружается в мрак, а все частички оставшегося воздуха будто заполоняет дым из трещащего камина. Дышать становится нечем. Хватаясь пальцами за горло, он перебирает ногами к выходу, и каждый мешающий ему на пути человек смазывается, словно кистью на масляном холсте.       — Вы в порядке, милорд?       Голос служанки, стоящей в коридоре, доходит до него сквозь толщу бурлящей в ушах крови и отголосков гнусного голоса мистера Кима, но даже ответить ей не хватает мочи. Не хватает и на шаг, на то, чтобы банально удержать голову на плечах.       Он находит дверь в ближайшую спальню чуть ли не на ощупь и присаживается на кровать, хватая воздух ртом, но несмотря на весь пылающий и разъедающий изнутри жар, мерзнет от холода.       Ему просто самую малость дурно — последнее, о чем он думает, прежде чем свалиться на матрас всем телом.       А в той самой клятой гостиной его отсутствие ничуть не умаляет веселья, и без того развратные игры превращаются в сущий кошмар. Но Минхо, хоть и прилично выпившего, все же накрывает тревогой от того, что Хан не возвращался уже более пятнадцати минут: каминные часы тому свидетели.       Служанка вздрагивает от его приказного тона, когда, выйдя в коридор, он спрашивает, куда именно тот пошел, и в итоге оказывается в дверях соседней спальни.       — Вот черт! — выкрикивает Минхо, в панике сокращая расстояние до кровати и обессилено лежащего на ней Джисона. — Мистер Хан, эй! Что с Вами? Мистер Хан?!       Он встряхивает его за плечи, и Джисон издает болезненный стон, ерзая по подушке. На его лбу выступил пот, а чересчур часто вздымающаяся грудь больше напоминает пекло.       — Да Вы же весь горите…       Минхо выносится из спальни, натыкаясь на все ту же неторопливую служанку, что рискует попасть под горячую руку одним лишь своим присутствием.       — Позовите врача, живо!       — Я напишу ему письмо, милорд, и…       — Позовите сейчас!       Та торопеет, — Я напишу, и он прибудет так скоро, как только сможет.       — Вот же дьявол!       Он хватается за скулы, а его взгляд нервно мечется по всему, что видит, точно так же, как и беспорядочные мысли в голове, как попытки что-нибудь придумать.       — Тогда воды! — выкрикивает он, — Принесите воды!       Минхо получает графин спустя долгие полминуты и за одно мгновение возвращается в спальню, запрокидывая ноги Хана на постель и усаживаясь рядом. Он расстегивает его жилет, закатывает рукава рубашки, пока тот загнанно дышит носом, а после выливает на край одеяла воду и выжимает лишнее.       — Потерпите, — шепчет он, со всей сосредоточенностью растирая холодной, влажной тканью его руки, шею, пылающий лоб. Разглаживает складку меж бровями, промакивает щеки. И в тот момент Джисон внезапно поворачивает головой навстречу его ладони, а лихорадочные стоны становятся протяжней и глубже. Минхо пододвигает ладонь в ответ, позволяя ему получить желанную прохладу, ведь, судя по всему, Хан так отчаянно тянется к его руке не только как к источнику холода, но и как к спасению от кошмара, который наблюдает за закрытыми веками.       Он просто в бреду, скоро ему станет легче.       На какое-то мгновение он затихает, и пусть его дыхание не выравнивается, теперь становится слышна легонько стучащая в стекло морось. Минхо дотрагивается пальцами до его лба, и либо его раскрасневшаяся рука слишком намерзла от холодной воды, либо температура тела Хана и правда не опустилась ни на десятую градуса. Он смачивает край одеяла вновь, и только прижимает его обратно к щеке, как вдруг на его запястье падает горячая ладонь, а после еле-еле заметно сжимает: все, на что сейчас способна.       Он останавливает руку, вглядывается в его лицо, стараясь распознать немые просьбы. В сведенные брови, в мечущиеся под веками зрачки, в сухие и потрескавшиеся губы.       Хан льнет лицом все больше, дышит загнанней, и сильнее стискивает пальцы вокруг его запястья. И сквозь его возобновившиеся придыхания с губ слетает сдавленное:       — Лорд…       Дернув рукой, Минхо замирает. Расширенными от испуга глазами он всматривается в его лицо тщательнее.       Но тот все еще вне сознания, тот не знает и не способен даже подумать, кто находится рядом с ним.       — Лорд Ли...       Хан поворачивается так, что палящее дыхание попадает на его ладонь, и тогда-то Минхо выдергивает руку из его хватки окончательно. А после встает и чуть пятится назад. Нервно стряхивает оставшуюся на руке воду, резким движением стирает влагу со лба и выходит из спальни, в последний раз окидывая его взглядом.       — Подайте экипаж, немедленно, — не глядя на служанку, серьезным тоном рубит он, сжимая и разжимая пальцы замерзшей руки. — И помогите мистеру Хану добраться в целости. Пришлите дворецкого, врачей, чертова Кима... сделайте уже хоть что-нибудь!       Последние слова звучат настолько гневно, что девушка даже боится ответить, лишь кланяется и убегает восвояси, пока Минхо отдаляется от той удушливой комнаты резким шагом, а после растворяется в глубине дома.

*

      Джисон пробуждается от раската грома, что пугает его не на шутку, привстает на кровати в своей временной комнате в герцогском доме и хватается за чугунную голову. Та невыносимо ноет и пульсирует, будто прошлой ночью его хорошенько приложили о что-то тяжелое. Но если бы это действительно было так, он бы навряд ли хоть что-то помнил. В его же случае все воспоминания неспешно, но очень отчетливо прорисовываются в памяти.       К нему заходит врач, которого он не особо внимательно слушает, и в ответ на все наставления лишь убеждает его в том, что он в состоянии встать с постели, да и вообще никакой помощи ему не требуется. Его же молитвами, доктор оставляет его одного.       Случившееся вчера всплывает одним огромным темным порочным пятном. Пожалуй, настолько низкие вещи и вовсе не стоит вспоминать. Беспорядка на его душе не стоит ни мистер Ким, ни все те опустившиеся люди, ни...       — Тук-тук, — заглядывает в щелку Сана. — Доктор передал, что ты чувствуешь себя лучше, могу я войти?       Джисон одобрительно моргает.       — Мы перепугались, вчера ты еле добрался до спальни. Даже Корень переживал, мяукал-мяукал... — она улыбается. Знает, чем взять брата. — Не переживай, это случается из-за непогоды. Например, стоит мне только выйти в дождь без накидки или зонта, под вечер точно раскаленными иголками все тело протыкают. А на следующее утро будто ничего и не было.       — Ты права.       Она вздыхает, поджимая губы. — Попросить для тебя горячего молока? Можно размешать в нем шоколад, ты пробовал? О, нет?! Жди меня здесь! Это просто великолепно! — последнее доносится уже из-за приоткрытой двери.       Джисон усмехается, насколько ему позволяют его ослабленное состояние и истощенные силы. Погода действительно обезумела. Оказывается, даже теплые майские дожди теперь подкашивают здоровье, вгоняют в горячку, заставляют биться в агонии, выстанывая чье-то имя, и видеть только одного его перед глазами, пока на каждом участке тела ощущаются мнимые прикосновения его ладоней.       Как же только досадно знать и быть полностью убежденным, что дело совсем не в дождях.       К черту все то, что произошло вчера за закрытыми дверьми. Это не было его волей или желанием. И пусть винить во всем можно только себя, смириться с этим получается лучше, чем с тем, что случилось позже.       Лучше бы он не помнил. Лучше бы не остался в памяти тот бред, тот ночной кошмар, те фантомные образы. Лучше бы наконец покинул его разум лорд Ли и никогда бы туда не возвращался. И даже сжать глаза до белых вспышек и выступившей влаги ничем не помогает.       И шоколадное молоко тем утром остается не попробованным.

*

      — Стоять, — поверх груди Минхо ложится рука, не дающая пройти. — Ты пропадаешь вторые сутки подряд, у меня бессчетное количество вопросов, которые нужно обсудить.       Он раздраженно выдыхает. — Слушаю Вас, Ваше герцогство.       — Ох, ну не прямо же здесь, — возражает Чан. — Сейчас Вы, по-видимому, спешите, как же я могу мешать Вашим планам. Поэтому буду ждать Вас и миссис Хан в своем кабинете после ужина.       Минхо хмурится. — Миссис Хан?       — А кто, по-вашему, должен заниматься подсчетом гостей и рассылкой свадебных приглашений?       Минхо хмурится чуть более ошарашенно. — Мистер Хан дал свое согласие?       — О, нет, мы решили провернуть все без его ведома.       — Что?!       — Расслабьтесь, — Чан одергивает его за плечи, сверкая улыбкой. — Всего лишь шутка.       — Мне не до шуток.       — В хмурости Вам бы посоперничать с погодой, — складывает руки на груди герцог. — И уверен, Вы достойно одержите победу.       — Зато одержу, — скалит зубы Минхо и минует его, чуть придержав за плечо.       — Минхо, — на этот раз его тон серьезен. — Любая твоя проблема - и моя проблема тоже. Как и всегда.       Минхо останавливается, растирая большие пальцы об указательные, напряженно вздыхает, а после благодарно кивает через плечо, и тогда Чану остается только беспокойно наблюдать за его удаляющейся ссутуленной фигурой.

*

      Хан идет по коридору в поисках герцога тем вечером. Совсем скоро они отъезжают обратно в Лондон, так что стоило бы узнать о его планах насчет объявления о помолвке. Будет ли это публично для прессы, или тот хочет доверить дело старым добрым сплетням? Нужна ли ему помощь с организацией, или он не собирается устраивать демонстраций. Вопросов у него предостаточно.       Кого обманывать, Джисону просто нужно забить голову чем-то другим.       Он способен держать себя в узде и сохранять невозмутимый вид. Способен не испытывать смущения в будущем, ведь каждому известно, что «те» игры - игры да и только. Разве что, только для потенциальных женихов и невест они значат чуточку больше (однако какой там союз, после подобного разврата?) Хан способен пронести это в себе и не придавать большого значения.       Коридоры его путают. Или он путается в них сам, поскольку не способен сконцентрироваться. Но остановиться приходится, потому как, кажется, он оказался в противоположном нужному крыле. Только он собирается развернуться, как слышит странный незнакомый шорох из ближайшей двери, и звук этот уж точно не настолько обыденный, чтобы не обратить внимания. Несколько шагов и Джисон замирает на месте, как вкопанный, пока его взору сквозь небольшую щель открывается то, из-за чего он в мгновение покрывается холодком. Он видит белый бант фартука горничной, стоящей на коленях, ее рыжую макушку, а в волосах ладонь со вздутыми венами. Чертов лорд Ли, стоящий во главе всего этого, облокачиваясь бедрами на стол, оттягивает и сжимает ее волосы так, будто та доставляет ему одну сплошную боль, а не удовольствие. Он не разжимает глаз и не расслабляет сведенные к переносице брови все те долгие секунды, пока у Хана хватает совести там оставаться. Но дернуться с места и вмиг зайти за угол и прижаться затылком к холодной стене заставляет не совесть.       Снова. Снова это чувство.       Снова царапающие внутри когти гнева.       Он сжимает кулаки так сильно, что вены на запястье начинают ныть. Сколько он может лгать самому себе? Это ведь ревность. Самая обыкновенная ревность. То ничтожное пошлое чувство, коим страдают самые мелочные персонажи романов. Ревность, какой ее знает даже самый одаренный любовью человек. И к кому, будь она проклята, эта ревность? К лорду Ли, к человеку, чей образ жизни еще до знакомства показался отвратительным. К брату жениха своей сестры.       К мужчине.       И что теперь, выходит, эта скверная, омерзительная и попросту неназываемая болезнь все-таки передалась ему от отца?..